Луиза допила свое молоко, слезла со стула и, подойдя к Мадлен, обняла ее, прижавшись лицом к ее платью.
Мадлен ласково погладила ее по волнистым волосам.
- Иди пока к себе, Лу, - проговорила она дочке, - и возьми с собой Аньес, покажи ей свои последние рисунки. Нам с Катрин нужно поговорить.
- Но мамочка, - Луиза посмотрела ей в глаза, и в голосе девочки появились умоляющие нотки, - можно я побуду здесь с тобой и тетей Катрин?
Мадлен знала, что Луиза недолюбливает тихую туповатую Аньес, которая была младше ее на полтора года и с которой ей было откровенно скучно.
- Нет, Лу, - Мадлен сжала ее маленькую ладошку, - иди в комнату с Аньес и не спорь со мной.
- Хорошо, - Луиза обиженно сжала губы, направилась к Аньес и взяла ее за руку, - Пойдем.
Девочка слезла со стула и безропотно пошла вместе с Луизой.
- Не хочет она с моей общаться, - усмехнулась Катрин, - ну, оно и понятно. Луиза девчонка умненькая, а Аньес меня саму порой из себя выводит. Молчунья. Не то, что ее братья старшие. Те ещё сорванцы. Так они ей и тумаков порой дают. Я уж Аньес говорю частенько – как же ты жить дальше будешь, если за себя постоять совсем не можешь. Как овца на заклание, ей богу.
- Прости, Катрин, - Мадлен дотронулась до руки подруги, - Луиза сейчас очень переживает из-за ареста Пьера. Она ведь очень привязалась к нему, почти каждый день он брал ее с собой в типографию. В лавке ведь ребенку совсем не место. Он так мне помогал с ней.
- Понимаю… - Катрин слегка нахмурила брови, - но, вроде, погромы сейчас уменьшились. Не то, что зимой было.
- Весной все как-то полегче, - печально улыбнулась Мадлен, - теплее… всегда кажется, что и выжить весной проще. Знаешь, если бы не арест Пьера, я была бы сейчас совершенно счастлива. Боже мой, как же я раньше не ценила свое счастье. Ведь у меня все было… Всё… а я… - молодая женщина опустила голову, и выбившиеся из прически волнистые рыжие пряди закрыли ее бледное лицо.
- За что ты коришь себя, Мадлен? – недовольно спросила ее Катрин Беко, - или ты специально выискиваешь сейчас свою вину за прошлое… ту вину, которой нет? Ты ни в чем не виновата. Разве что в том, что…
Она смолкла.
- В чем же я виновата, Катрин, говори, - Мадлен с отчаянием посмотрела на подругу.
- В том, что вообще вышла за него, - бросила Катрин в сердцах. – А я ведь тебе говорила еще до твоей свадьбы с ним… предупреждала, что до добра этот брак не доведет. Но ты и слушать не хотела, - Катрин махнула рукой.
- Ты не понимаешь, Катрин, - произнесла Мадлен, словно с каким-то усилием. – Я люблю Пьера. Полюбила его. Я ношу под сердцем его ребенка. Я… я не знаю, что буду делать, если он погибнет.
- Он же революционер, милая, - Катрин посмотрела на нее с долей откровенного изумления, - а как же раньше… он ведь сам призывал к усилению террора… к тому, чтобы не простаивала гильотина, будь она проклята! – Катрин не выдержала и смачно выругалась.
- Да, - Мадлен согласно кивнула, - но потом… потом я увидела его другим. Он может быть совсем другим… добрым и нежным.
- Добрый и нежный он с тобой, моя девочка, - устало произнесла Катрин Беко, - потому что ты его жена и он тебя любит. Но скольким аристо снесли головы после призывов в его газете. Ты не думала об этом?
- С каких пор ты стала жалеть аристо, Катрин? – Мадлен встала и прошлась по кухне. Затем снова села за стол, нервно сжала руки.
- Да, убивать людей не по-христиански… да, это огромный грех… и я сама говорила это Пьеру. Мы ссорились с ним из-за этого, - в отчаянии произнесла она, - но теперь… я не знаю, что со мной происходит… он там, в тюрьме, а я схожу с ума без него… да, мне страшно. Мне так страшно, Катрин. Я боюсь засыпать ночью, потому что жду, что придут и за мной. И что тогда будет с Луизой? А еще… мне больно… ужасно больно здесь, - Мадлен прижала руку к груди, - от этого я схожу с ума еще сильнее, чем от страха. И эта боль не проходит… Я не знаю, что с ней делать.
- А ты действительно его полюбила, - отозвалась Катрин, - бедная девочка.
- Пьер сейчас в тюрьме Маделоннет, - отозвалась молодая женщина, отрешенно глядя перед собой, - сегодня уже десятый день, как он там.
- Тот бывший монастырь, который в прошлом году превратили в тюрьму? – уточнила Катрин.
- Да.
- И как он? – осторожно спросила Катрин, - ты навещала его или к нему никого не пускают?
- Я видела Пьера только один раз, - молодая женщина все также безучастно смотрела перед собой, - на следующий день после ареста привезла ему вещи. Разрешили передать только камзол… теплый, а то забрали его в совсем легкой одежде… книгу, расческу, платок… все. Взяли только это. Больше ничего не разрешили передавать. Пьер еще держался и шутил. Сказал мне, что будет бороться до последнего. Боже мой… Как будто можно бороться там… в тюрьме.
Мадлен всхлипнула.
Катрин Беко ласково дотронулась до ее руки.
- Вчера я приехала в тюрьму опять, думала, что разрешат его увидеть, но нет… мне сказали, что все свидания с гражданином Рейналем запрещены. Как и передачи ему. Что это значит, Катрин? Почему так? – Мадлен посмотрела на подругу. Ее зеленые глаза были полны слез.
- Я не знаю, почему так, моя девочка, - с тяжелым вздохом ответила Катрин Беко, - может быть в тюрьме карантин? Хотя, тебе бы наверняка сказали, если бы это было так.
- Не знаю, что и думать, - отозвалась Мадлен, - эта неизвестность страшнее всего.
- «Республиканский вестник»! Покупайте «Республиканский вестник»! Не пропустите самые последние новости! – голос мальчишки-продавца звонко разносился над бульваром, ласково согреваемым весенним солнцем. Природе словно никакого дела не было до бед и страданий людей. Весна брала свое, но яркое солнце и ростки первой появляющейся зелени лишь раздражали Жана-Анри (де) Тьерсена, который брел через бульвар в сторону своего дома. Жаннет не было уже более десяти дней, и все это время он не терял еще последней, самой слабой надежды, что может быть, она вернется сама. Он был готов простить Жаннет все, что угодно, измены, обман, ложь… лишь бы она вернулась к нему живой. Лишь бы все стало, как прежде.
- Самые последние новости! Завтра во Дворце Правосудия состоится рассмотрение дела бывшего барона де Карвевиля и его сообщников, обвиняемых в организации заговора против республики! Покупайте «Республиканский вестник»!
Мальчишка-продавец прокричал это, быстро проходя мимо Тьерсена и размахивая поднятым в руке газетным листком. Другой рукой он придерживал тряпичную сумку на широкой тесьме, набитую газетами.
Тьерсен остановился, как вкопанный, осознавая только что услышанное. Да, он помнил имя отца Жаннет. Она его называла и неоднократно. Жером де Карвевиль…
- Господи... - тихо простонал Жан-Анри.
Все это могло означать только одно. Пропажа Жаннет связана с арестом ее отца.
- Постой! – громко крикнул он вслед удаляющемуся мальчишке, - я хочу купить газету.
Мальчишка обернулся и живо подбежал к нему, протягивая газетный листок и требовательно глядя круглыми черными глазами:
- Всего пятнадцать су, гражданин.
Жан-Анри протянул ему монетки. Мальчишка быстро схватил их, сунул в руки Тьерсену газету и быстро побежал дальше, размахивая над головой «Республиканским вестником» и продолжая выкрикивать последние новости.
Тьерсен отошел в тень, к высокой резной ограде, окружавшей бульвар и развернул листок. Руки его дрожали. На первой же странице он прочитал то, о чем так боялся узнать и во что до последнего не хотел верить.
«Завтра, 22-го вантоза в 9 утра во Дворце Правосудия начнется заседание революционного трибунала, который рассмотрит дело бывшего барона Жерома Луи Карвевиля, обвиняемого в заговоре против республики и свободы французского народа. Доказано, что заговор субсидировался английской короной и имел расширенную агентуру на территории Франции. Кроме Карвевиля перед трибуналом предстанут и его сообщники»
Далее шел довольно длинный перечень фамилий, более десяти точно. Тьерсен закрыл глаза, выдохнул, открыл глаза и стал читать дальше, до последнего надеясь, что фамилии Жаннет не окажется в роковом списке. Но она была там. «Девица Жаннет Легуа» была указана под одиннадцатым или двенадцатым номером в перечне судимых завтра «заговорщиков». Каким номером точно, Тьерсен не сосчитал, так как в глазах у него потемнело, и он схватился рукой за прутья решетки. Самое страшное его опасение подтвердилось.
Утро 22-го вантоза, в отличие от теплого солнечного дня накануне, выдалось холодным, пасмурным и ветреным. Тьерсен спустился с экипажа около Нового моста и пока шел по нему и далее – по набережной Орлож, основательно продрог.
Подходя к длинному и мрачному, увенчанному четырьмя островерхими башнями зданию – тюрьме Консьержери, он почувствовал, что зубы его непрерывно стучат – то ли от порывов пронзительного холодного ветра, то ли от нервного напряжения. Так называемый Дворец Правосудия, в котором и проводилось заседание Революционного трибунала располагался здесь же, в правом крыле Консьержери. Подойдя к нему, Жан-Анри понял, что нужно было явиться раньше. Довольно большой двор перед входом в Революционный трибунал был заполнен оживленным народом. Тьерсен сглотнул и, поправив сбившуюся трехцветную розетку, прикрепленную к отвороту камзола, подошел к одной из женщин.
- Скажите… эти граждане… они все ожидают начала заседания трибунала? – обратился он к гражданке лет сорока в кружевном чепце и накинутой на костлявые плечи светлой вязаной шали. Женщина посмотрела на него блеклыми, на выкате глазами и улыбнулась тонкими губами.
- Конечно, гражданин. А чего ж еще они, по-твоему, ждут. Я и сама пришла посмотреть, как заговорщиков на гильотину отправят.
Сразу пятнадцать человек сегодня судят. У гильотины хороший урожай будет. Ты ведь и сам пришел посмотреть на это, так ведь? - И она улыбнулась ему еще шире, как доброму другу.
Тьерсен слегка кивнул, ощутив, как к горлу подкатывает тошнота. Он постарался отойти от женщины подальше, но сделать это оказалось не так-то просто. С боков и сзади уже вовсю напирали вновь пришедшие. Он видел их возбужденные блестящие глаза, открытые рты, из которых неслись крики – революционные лозунги вперемешку с ругательствами, смешки женщин. Где-то сзади заплакал ребенок. Спустя минут пять двор перед входом в Революционный трибунал был заполнен до отказа.
- Открывайте! – громогласно рявкнул какой-то санкюлот, стоявший позади Тьерсена, - уже почти 9 часов! Нам еще места занимать!
Жан-Анри со страхом подумал, что мест в зале на всех может и не хватить.
- Открывайте! – закричали сразу несколько голосов, раздался громкий свист.
Прошло еще несколько минут ожидания. Гул толпы стал нарастать.
С большим усилием Тьерсен продвинулся немного вперед, вытянув шею и не отрывая взгляда от двери, расположенной между двумя массивными серыми колоннами. Прошло еще несколько мгновений, и она наконец-то открылась… Толпа живо устремилась внутрь. Жан-Анри, работая локтями, также активно продвигался вперед, думая лишь о том, получится занять место в зале или нет.
- Граждане, соблюдайте порядок! – раздался громкий голос какого-то чиновника, стоявшего сбоку от входа. – Соблюдайте порядок, иначе заседание трибунала будет сделано закрытым!
Эти слова как будто немного отрезвили публику, которая прекратила давку у входа. Люди перестали лезть в дверь одновременно со всех сторон, и возникло даже некое подобие очереди. Очутившись внутри Консьержери, Тьерсен вместе с потоком людей влился в следующие открытые двери. Это и был зал, в котором заседал революционный трибунал. Ему очень повезло, так как почти сразу двери за его спиной захлопнулись, а гвардейцы, охраняющие зал, стали разгонять тех, кто остался снаружи.
Жан-Анри успел занять место и на скамье для публики. Правда, в самом последнем ряду, откуда мало что было видно, если только привстать. Но он был рад и этому.
Обвиняемых еще не привели, и в зале царил оживленный гул. Тьерсен выдохнул и посмотрел на большой белый циферблат часов, висевший над входной дверью. Без трех минут 9. Скоро… совсем скоро он увидит Жаннет. Свою бедную девочку. При мысли об этом к горлу подкатил комок… он опустил голову, чувствуя, как в глазах защипало. Тьерсен немного привстал и посмотрел вперед, на длинный стол, накрытый зеленой тканью, за которым сидели судья, общественный обвинитель и прокурор. Присяжные – 12 человек, располагались сбоку, на отдельной скамье.
- Введите обвиняемых! – голос Эрмана, председателя революционного трибунала, прозвучал резко и отрывисто.
Публика мгновенно стихла. В этой зловещей тишине Тьерсен слышал лишь глухие удары собственного сердца. Он провел рукой по лбу, на котором выступил пот…
Дверь открылась, и в зал, сопровождаемый вооруженными гвардейцами, первым вошел высокий худощавый человек средних лет, с темными волосами с проседью, завязанными в хвост. Он был одет в темно-синий камзол из вероятно дорогой прежде ткани, но сейчас уже изрядно поношенный. Лицо его, бледное, с правильными чертами, несло на себе печать усталости и обреченности. Тьерсен понял, что это, вероятно, и есть бывший барон Жером де Карвевиль. Что сразу же и подтвердилось выкриками из зала:
- Заговорщик Карвевиль! – откуда-то сбоку раздался истошный женский голос.
Тьерсен повернул голову, и увидел, что кричала та самая женщина в светлой вязаной шали, к которой он обратился с вопросом во дворе.
- Отправляйся на гильотину, аристо! – закричала она ещё громче.
Публика зашумела. Призыв женщины бодро поддержали еще несколько человек.
- Спокойно, граждане! – председатель Эрман деловито позвонил в колокольчик, призывая к порядку.
Карвевиль сел на длинную скамью, располагавшуюся справа от стола с судьей и устало прикрыл глаза. А в зал под конвоем гвардейцев уже входили следующие обвиняемые. Тьерсен привстал, радуясь, что находится в последнем ряду и не вызовет недовольство тем, что загораживает кому-то обзор. Он с каким-то мучительным страхом и в то же время жадно вглядывался в фигуры и лица людей, входивших в зал и по очереди садящихся на длинную скамью вслед за Карвевилем.
Вошло уже девять человек… десять… одиннадцать… двенадцать… Жан-Анри сцепил пальцы, теперь уже неистово, как ребенок, надеясь на чудо… на то, что вопреки всему что-то произошло, что Жаннет не окажется здесь. В этом страшном месте. Вдруг, накануне что-то изменилось, и ее решили не отправлять под суд…
Он уже почти поверил в это, когда последней в зале трибунала появилась она, его девочка. Тьерсен сразу узнал ее стройную фигурку, исхудавшее лицо, длинные темные волосы. Жаннет шла, гордо распрямив спину, плотно сжав губы и сосредоточенно глядя перед собой, словно уже приблизилась к подножию эшафота.
Тьерсен почувствовал, как сердце рухнуло куда-то вниз… Он едва сдержался, чтобы не позвать ее. Не выкрикнуть ее имя.
Девушка села вместе со всеми обвиняемыми на скамью подсудимых, после чего двери в зал закрылись, а рядом с ними встали двое вооруженных гвардейцев.
Председатель революционного трибунала Эрман позвонил в колокольчик.
- Заседание революционного трибунала объявляю открытым, - торжественно провозгласил он.
Жаннет старалась выглядеть спокойно, но изнутри ее била нервная дрожь, которую она изо всех сил пыталась скрыть.
Мадлен ласково погладила ее по волнистым волосам.
- Иди пока к себе, Лу, - проговорила она дочке, - и возьми с собой Аньес, покажи ей свои последние рисунки. Нам с Катрин нужно поговорить.
- Но мамочка, - Луиза посмотрела ей в глаза, и в голосе девочки появились умоляющие нотки, - можно я побуду здесь с тобой и тетей Катрин?
Мадлен знала, что Луиза недолюбливает тихую туповатую Аньес, которая была младше ее на полтора года и с которой ей было откровенно скучно.
- Нет, Лу, - Мадлен сжала ее маленькую ладошку, - иди в комнату с Аньес и не спорь со мной.
- Хорошо, - Луиза обиженно сжала губы, направилась к Аньес и взяла ее за руку, - Пойдем.
Девочка слезла со стула и безропотно пошла вместе с Луизой.
- Не хочет она с моей общаться, - усмехнулась Катрин, - ну, оно и понятно. Луиза девчонка умненькая, а Аньес меня саму порой из себя выводит. Молчунья. Не то, что ее братья старшие. Те ещё сорванцы. Так они ей и тумаков порой дают. Я уж Аньес говорю частенько – как же ты жить дальше будешь, если за себя постоять совсем не можешь. Как овца на заклание, ей богу.
- Прости, Катрин, - Мадлен дотронулась до руки подруги, - Луиза сейчас очень переживает из-за ареста Пьера. Она ведь очень привязалась к нему, почти каждый день он брал ее с собой в типографию. В лавке ведь ребенку совсем не место. Он так мне помогал с ней.
- Понимаю… - Катрин слегка нахмурила брови, - но, вроде, погромы сейчас уменьшились. Не то, что зимой было.
- Весной все как-то полегче, - печально улыбнулась Мадлен, - теплее… всегда кажется, что и выжить весной проще. Знаешь, если бы не арест Пьера, я была бы сейчас совершенно счастлива. Боже мой, как же я раньше не ценила свое счастье. Ведь у меня все было… Всё… а я… - молодая женщина опустила голову, и выбившиеся из прически волнистые рыжие пряди закрыли ее бледное лицо.
- За что ты коришь себя, Мадлен? – недовольно спросила ее Катрин Беко, - или ты специально выискиваешь сейчас свою вину за прошлое… ту вину, которой нет? Ты ни в чем не виновата. Разве что в том, что…
Она смолкла.
- В чем же я виновата, Катрин, говори, - Мадлен с отчаянием посмотрела на подругу.
- В том, что вообще вышла за него, - бросила Катрин в сердцах. – А я ведь тебе говорила еще до твоей свадьбы с ним… предупреждала, что до добра этот брак не доведет. Но ты и слушать не хотела, - Катрин махнула рукой.
- Ты не понимаешь, Катрин, - произнесла Мадлен, словно с каким-то усилием. – Я люблю Пьера. Полюбила его. Я ношу под сердцем его ребенка. Я… я не знаю, что буду делать, если он погибнет.
- Он же революционер, милая, - Катрин посмотрела на нее с долей откровенного изумления, - а как же раньше… он ведь сам призывал к усилению террора… к тому, чтобы не простаивала гильотина, будь она проклята! – Катрин не выдержала и смачно выругалась.
- Да, - Мадлен согласно кивнула, - но потом… потом я увидела его другим. Он может быть совсем другим… добрым и нежным.
- Добрый и нежный он с тобой, моя девочка, - устало произнесла Катрин Беко, - потому что ты его жена и он тебя любит. Но скольким аристо снесли головы после призывов в его газете. Ты не думала об этом?
- С каких пор ты стала жалеть аристо, Катрин? – Мадлен встала и прошлась по кухне. Затем снова села за стол, нервно сжала руки.
- Да, убивать людей не по-христиански… да, это огромный грех… и я сама говорила это Пьеру. Мы ссорились с ним из-за этого, - в отчаянии произнесла она, - но теперь… я не знаю, что со мной происходит… он там, в тюрьме, а я схожу с ума без него… да, мне страшно. Мне так страшно, Катрин. Я боюсь засыпать ночью, потому что жду, что придут и за мной. И что тогда будет с Луизой? А еще… мне больно… ужасно больно здесь, - Мадлен прижала руку к груди, - от этого я схожу с ума еще сильнее, чем от страха. И эта боль не проходит… Я не знаю, что с ней делать.
- А ты действительно его полюбила, - отозвалась Катрин, - бедная девочка.
- Пьер сейчас в тюрьме Маделоннет, - отозвалась молодая женщина, отрешенно глядя перед собой, - сегодня уже десятый день, как он там.
- Тот бывший монастырь, который в прошлом году превратили в тюрьму? – уточнила Катрин.
- Да.
- И как он? – осторожно спросила Катрин, - ты навещала его или к нему никого не пускают?
- Я видела Пьера только один раз, - молодая женщина все также безучастно смотрела перед собой, - на следующий день после ареста привезла ему вещи. Разрешили передать только камзол… теплый, а то забрали его в совсем легкой одежде… книгу, расческу, платок… все. Взяли только это. Больше ничего не разрешили передавать. Пьер еще держался и шутил. Сказал мне, что будет бороться до последнего. Боже мой… Как будто можно бороться там… в тюрьме.
Мадлен всхлипнула.
Катрин Беко ласково дотронулась до ее руки.
- Вчера я приехала в тюрьму опять, думала, что разрешат его увидеть, но нет… мне сказали, что все свидания с гражданином Рейналем запрещены. Как и передачи ему. Что это значит, Катрин? Почему так? – Мадлен посмотрела на подругу. Ее зеленые глаза были полны слез.
- Я не знаю, почему так, моя девочка, - с тяжелым вздохом ответила Катрин Беко, - может быть в тюрьме карантин? Хотя, тебе бы наверняка сказали, если бы это было так.
- Не знаю, что и думать, - отозвалась Мадлен, - эта неизвестность страшнее всего.
***
- «Республиканский вестник»! Покупайте «Республиканский вестник»! Не пропустите самые последние новости! – голос мальчишки-продавца звонко разносился над бульваром, ласково согреваемым весенним солнцем. Природе словно никакого дела не было до бед и страданий людей. Весна брала свое, но яркое солнце и ростки первой появляющейся зелени лишь раздражали Жана-Анри (де) Тьерсена, который брел через бульвар в сторону своего дома. Жаннет не было уже более десяти дней, и все это время он не терял еще последней, самой слабой надежды, что может быть, она вернется сама. Он был готов простить Жаннет все, что угодно, измены, обман, ложь… лишь бы она вернулась к нему живой. Лишь бы все стало, как прежде.
- Самые последние новости! Завтра во Дворце Правосудия состоится рассмотрение дела бывшего барона де Карвевиля и его сообщников, обвиняемых в организации заговора против республики! Покупайте «Республиканский вестник»!
Мальчишка-продавец прокричал это, быстро проходя мимо Тьерсена и размахивая поднятым в руке газетным листком. Другой рукой он придерживал тряпичную сумку на широкой тесьме, набитую газетами.
Тьерсен остановился, как вкопанный, осознавая только что услышанное. Да, он помнил имя отца Жаннет. Она его называла и неоднократно. Жером де Карвевиль…
- Господи... - тихо простонал Жан-Анри.
Все это могло означать только одно. Пропажа Жаннет связана с арестом ее отца.
- Постой! – громко крикнул он вслед удаляющемуся мальчишке, - я хочу купить газету.
Мальчишка обернулся и живо подбежал к нему, протягивая газетный листок и требовательно глядя круглыми черными глазами:
- Всего пятнадцать су, гражданин.
Жан-Анри протянул ему монетки. Мальчишка быстро схватил их, сунул в руки Тьерсену газету и быстро побежал дальше, размахивая над головой «Республиканским вестником» и продолжая выкрикивать последние новости.
Тьерсен отошел в тень, к высокой резной ограде, окружавшей бульвар и развернул листок. Руки его дрожали. На первой же странице он прочитал то, о чем так боялся узнать и во что до последнего не хотел верить.
«Завтра, 22-го вантоза в 9 утра во Дворце Правосудия начнется заседание революционного трибунала, который рассмотрит дело бывшего барона Жерома Луи Карвевиля, обвиняемого в заговоре против республики и свободы французского народа. Доказано, что заговор субсидировался английской короной и имел расширенную агентуру на территории Франции. Кроме Карвевиля перед трибуналом предстанут и его сообщники»
Далее шел довольно длинный перечень фамилий, более десяти точно. Тьерсен закрыл глаза, выдохнул, открыл глаза и стал читать дальше, до последнего надеясь, что фамилии Жаннет не окажется в роковом списке. Но она была там. «Девица Жаннет Легуа» была указана под одиннадцатым или двенадцатым номером в перечне судимых завтра «заговорщиков». Каким номером точно, Тьерсен не сосчитал, так как в глазах у него потемнело, и он схватился рукой за прутья решетки. Самое страшное его опасение подтвердилось.
***
Утро 22-го вантоза, в отличие от теплого солнечного дня накануне, выдалось холодным, пасмурным и ветреным. Тьерсен спустился с экипажа около Нового моста и пока шел по нему и далее – по набережной Орлож, основательно продрог.
Подходя к длинному и мрачному, увенчанному четырьмя островерхими башнями зданию – тюрьме Консьержери, он почувствовал, что зубы его непрерывно стучат – то ли от порывов пронзительного холодного ветра, то ли от нервного напряжения. Так называемый Дворец Правосудия, в котором и проводилось заседание Революционного трибунала располагался здесь же, в правом крыле Консьержери. Подойдя к нему, Жан-Анри понял, что нужно было явиться раньше. Довольно большой двор перед входом в Революционный трибунал был заполнен оживленным народом. Тьерсен сглотнул и, поправив сбившуюся трехцветную розетку, прикрепленную к отвороту камзола, подошел к одной из женщин.
- Скажите… эти граждане… они все ожидают начала заседания трибунала? – обратился он к гражданке лет сорока в кружевном чепце и накинутой на костлявые плечи светлой вязаной шали. Женщина посмотрела на него блеклыми, на выкате глазами и улыбнулась тонкими губами.
- Конечно, гражданин. А чего ж еще они, по-твоему, ждут. Я и сама пришла посмотреть, как заговорщиков на гильотину отправят.
Сразу пятнадцать человек сегодня судят. У гильотины хороший урожай будет. Ты ведь и сам пришел посмотреть на это, так ведь? - И она улыбнулась ему еще шире, как доброму другу.
Тьерсен слегка кивнул, ощутив, как к горлу подкатывает тошнота. Он постарался отойти от женщины подальше, но сделать это оказалось не так-то просто. С боков и сзади уже вовсю напирали вновь пришедшие. Он видел их возбужденные блестящие глаза, открытые рты, из которых неслись крики – революционные лозунги вперемешку с ругательствами, смешки женщин. Где-то сзади заплакал ребенок. Спустя минут пять двор перед входом в Революционный трибунал был заполнен до отказа.
- Открывайте! – громогласно рявкнул какой-то санкюлот, стоявший позади Тьерсена, - уже почти 9 часов! Нам еще места занимать!
Жан-Анри со страхом подумал, что мест в зале на всех может и не хватить.
- Открывайте! – закричали сразу несколько голосов, раздался громкий свист.
Прошло еще несколько минут ожидания. Гул толпы стал нарастать.
С большим усилием Тьерсен продвинулся немного вперед, вытянув шею и не отрывая взгляда от двери, расположенной между двумя массивными серыми колоннами. Прошло еще несколько мгновений, и она наконец-то открылась… Толпа живо устремилась внутрь. Жан-Анри, работая локтями, также активно продвигался вперед, думая лишь о том, получится занять место в зале или нет.
- Граждане, соблюдайте порядок! – раздался громкий голос какого-то чиновника, стоявшего сбоку от входа. – Соблюдайте порядок, иначе заседание трибунала будет сделано закрытым!
Эти слова как будто немного отрезвили публику, которая прекратила давку у входа. Люди перестали лезть в дверь одновременно со всех сторон, и возникло даже некое подобие очереди. Очутившись внутри Консьержери, Тьерсен вместе с потоком людей влился в следующие открытые двери. Это и был зал, в котором заседал революционный трибунал. Ему очень повезло, так как почти сразу двери за его спиной захлопнулись, а гвардейцы, охраняющие зал, стали разгонять тех, кто остался снаружи.
Жан-Анри успел занять место и на скамье для публики. Правда, в самом последнем ряду, откуда мало что было видно, если только привстать. Но он был рад и этому.
Обвиняемых еще не привели, и в зале царил оживленный гул. Тьерсен выдохнул и посмотрел на большой белый циферблат часов, висевший над входной дверью. Без трех минут 9. Скоро… совсем скоро он увидит Жаннет. Свою бедную девочку. При мысли об этом к горлу подкатил комок… он опустил голову, чувствуя, как в глазах защипало. Тьерсен немного привстал и посмотрел вперед, на длинный стол, накрытый зеленой тканью, за которым сидели судья, общественный обвинитель и прокурор. Присяжные – 12 человек, располагались сбоку, на отдельной скамье.
- Введите обвиняемых! – голос Эрмана, председателя революционного трибунала, прозвучал резко и отрывисто.
Публика мгновенно стихла. В этой зловещей тишине Тьерсен слышал лишь глухие удары собственного сердца. Он провел рукой по лбу, на котором выступил пот…
Дверь открылась, и в зал, сопровождаемый вооруженными гвардейцами, первым вошел высокий худощавый человек средних лет, с темными волосами с проседью, завязанными в хвост. Он был одет в темно-синий камзол из вероятно дорогой прежде ткани, но сейчас уже изрядно поношенный. Лицо его, бледное, с правильными чертами, несло на себе печать усталости и обреченности. Тьерсен понял, что это, вероятно, и есть бывший барон Жером де Карвевиль. Что сразу же и подтвердилось выкриками из зала:
- Заговорщик Карвевиль! – откуда-то сбоку раздался истошный женский голос.
Тьерсен повернул голову, и увидел, что кричала та самая женщина в светлой вязаной шали, к которой он обратился с вопросом во дворе.
- Отправляйся на гильотину, аристо! – закричала она ещё громче.
Публика зашумела. Призыв женщины бодро поддержали еще несколько человек.
- Спокойно, граждане! – председатель Эрман деловито позвонил в колокольчик, призывая к порядку.
Карвевиль сел на длинную скамью, располагавшуюся справа от стола с судьей и устало прикрыл глаза. А в зал под конвоем гвардейцев уже входили следующие обвиняемые. Тьерсен привстал, радуясь, что находится в последнем ряду и не вызовет недовольство тем, что загораживает кому-то обзор. Он с каким-то мучительным страхом и в то же время жадно вглядывался в фигуры и лица людей, входивших в зал и по очереди садящихся на длинную скамью вслед за Карвевилем.
Вошло уже девять человек… десять… одиннадцать… двенадцать… Жан-Анри сцепил пальцы, теперь уже неистово, как ребенок, надеясь на чудо… на то, что вопреки всему что-то произошло, что Жаннет не окажется здесь. В этом страшном месте. Вдруг, накануне что-то изменилось, и ее решили не отправлять под суд…
Он уже почти поверил в это, когда последней в зале трибунала появилась она, его девочка. Тьерсен сразу узнал ее стройную фигурку, исхудавшее лицо, длинные темные волосы. Жаннет шла, гордо распрямив спину, плотно сжав губы и сосредоточенно глядя перед собой, словно уже приблизилась к подножию эшафота.
Тьерсен почувствовал, как сердце рухнуло куда-то вниз… Он едва сдержался, чтобы не позвать ее. Не выкрикнуть ее имя.
Девушка села вместе со всеми обвиняемыми на скамью подсудимых, после чего двери в зал закрылись, а рядом с ними встали двое вооруженных гвардейцев.
Председатель революционного трибунала Эрман позвонил в колокольчик.
- Заседание революционного трибунала объявляю открытым, - торжественно провозгласил он.
Глава 33
Жаннет старалась выглядеть спокойно, но изнутри ее била нервная дрожь, которую она изо всех сил пыталась скрыть.
