— Конечно, — отозвался Крус без тени упрёка. Его лицо стало сосредоточенным. Он мягко, но твёрдо подвёл её к массивному кожаному креслу. — Сиди. Не двигайся.
Его пальцы, длинные и удивительно нежные для мужчины, сложились в лёгкий жест. На кончиках вспыхнуло неяркое, тёплое, почти живое пламя — не обжигающее, а исцеляющее. Крус приложил одну ладонь к её спине, между лопаток, другую — к центру груди, туда, где под кожей бешено колотилось сердце.
— Глубоко дыши.
По всему её телу мгновенно разлилась волна густого, золотистого тепла. Она проникала внутрь, растворяя узлы боли в мышцах, успокаивая огонь в повреждённых тканях ноги, смывая дрожь. Гвендолин аж закатила глаза, невольно выдохнув от облегчения. Это было похоже на погружение в целительные воды забытого источника.
— Может, всё-таки расскажешь, что произошло? — спросил Маг, не убирая рук. Его голос был спокоен, но в нём звучала стальная нота. — Это не похоже на простую аварию. От тебя волнами исходит... адреналин и чужая боль.
— Авария, — нервно бросила Гвен, закрывая глаза. Перед веками снова пронеслась чёрная масса внедорожника, скрежет металла, искажённое болью лицо незнакомца. — Какой-то придурок... намеренно подрезал, вынудил потерять равновесие. А другой... другой вырулил прямо под удар, чтобы принять его на себя. Спас. Пожертвовал собой, понимаешь? Совершенно незнакомый человек.
Маг замер на мгновение, тепло в его ладонях едва дрогнуло.
— Серьёзно? — в его голосе прозвучало нечто среднее между уважением и раздражением. — Вот глупец. Безрассудный до мозга костей.
— Да, — прошептала Гвендолин, и её собственный голос прозвучал чуждо. — Он теперь в больнице. В реанимации, наверное. Сильно пострадал. Из-за меня. — Эти последние слова она произнесла почти беззвучно, но они повисли в воздухе тяжёлым грузом.
— Дети.
Голос прозвучал не в ушах, а прямо в сознании, заполнив собой всё пространство комнаты. Он был тихим, но обладал качеством звенящего хрусталя, пронизывающего любую преграду. И Гвендолин, и Крус вздрогнули одновременно. Тепло от рук мага прервалось.
— Учитель? — недоумённо, озираясь по пустой комнате, произнёс Маг. Его брови сдвинулись.
В этот момент с силой распахнулась входная дверь, в которую они только что вошли. В проёме возникла высокая, поджарая фигура в длинном потёртом плаще — Проводник. Его резкие черты лица были искажены гневом и беспокойством.
— Что здесь, чёрт возьми, происходит? — рявкнул он, шагая внутрь. — Я почувствовал выброс энергии за три квартала! И твоё состояние, Гвен...
Но он не закончил. Голос Учителя вновь отозвался в их умах, на этот раз с непререкаемой, спокойной силой:
— Время пришло. Будьте наготове. Слишком быстро... и вам придётся пройти через это.
Гвендолин инстинктивно прижала ладони к груди. Внутри, под рёбрами, там, где только что билось учащённое сердце, вдруг возникло странное, пугающее ощущение — пустоты. Но не пустоты отсутствия, а пустоты перед огромным, бескрайним пространством, вдруг открывшимся внутри неё самой. Это пространство было наполнено тишиной, мощью и бесконечной свободой. Ощущение было одновременно захватывающим дух и парализующим. Её собственное тело будто перестало существовать, растворившись в этом внутреннем мире. Это был полёт без крыльев, падение без дна.
И тогда в комнате поднялся ветер. Его почувствовали все трое. Он возник из ниоткуда, закручиваясь у ног Гвендолин, холодный и невесомый. Но не просто воздух — он был наполнен чем-то осязаемым. Лепестки. Мириады бледно-розовых, почти сияющих изнутри лепестков сакуры, материлизовавшихся из воздуха. Она видела их раньше — но никогда не говорила никому, списывая на галлюцинации.
Теперь они были здесь, наяву. Для всех.
Вихрь закручивался всё быстрее, превращаясь в миниатюрное, изящное торнадо, опутывающее всех троих. Лепестки, невесомые и острые как бритва, летели в лицо, заставляя зажмуриваться, прикрываться руками. Они пахли холодной сталью.
— Что это такое, Гвен?! — сквозь нарастающий рёв стихии крикнул Проводник, пытаясь пробиться к ней, но поток лепестков был плотным, как стена.
— Я не знаю! — крикнула в ответ Гвендолин, и в её голосе, поверх страха, прозвучало ошеломлённое узнавание. — Но я уже видела эти лепестки! Они... они ведут куда-то!
Пространство комнаты начало дрожать, искажаться. Центром бури была она. И открывшаяся внутри бездна. Путешествие, о котором говорил Учитель, начиналось здесь и сейчас, унося их из безопасных стен в неведомое, на лепестках таинственного вихря.
Гвен шагнула в город. Ветер в миг подхватил её длинные волосы, яростно развивая их в разные стороны, будто пытался расплести саму её суть. На неё в тот же момент обрушилась пустота этого места — тяжелая, давящая, пахнущая пылью, поднятой с забытых тротуаров. Тишина сдавливала уши, как тугая повязка; интуитивно хотелось растереть виски, прогнать навязчивый гул в ушах, который оказался лишь отсутствием любых звуков.
Она ждала привычного ощущения присутствия — Круса слева, Гедеона справа, — но, обернувшись, никого не увидела рядом. Только бесконечную, уходящую в серую даль улицу.
-Крус? Гидеон? — почти шепотом позвала она, и её голос был тут же проглочен пространством. Черт возьми, куда они провалились? Мы же отправились вместе. Но спокойного, размеренного голоса мага и взвинченного, вечно готового к спору проводника не было — только тишина, нарушаемая навязчивым гулом ветра. Сейчас бы Гидеон начал объяснять правила, двойные коды, местные аномалии с важным видом знатока, а Крус насмешливо ворчал бы, критикуя его рассказ и сверяясь по энергетическим потокам… — Где же вы, придурки?
Ответа не было. Словно они исчезли, испарились, оставив её одну на пороге этого нового, дикого, чужого места.
Город… Это же карта души человека, который попал в беду, — пронеслось в голове, холодной и четкой мыслью. — Здесь всё: его воспоминания, мысли, чувства, идеи, мечты, планы, слабости, боль и страхи. Иногда неверный шаг может стоить тебе жизни. Идешь как по минному полю, без миноискателя, надеясь лишь на чутье и умение чувствовать энергию места.
Гвендолин прочитала множество книг и фолиантов. Тысячи раз она была на тренировочных заданиях и выполняла их блестяще. Но внутри всегда таилась острая, леденящая опаска: реальная работа — это не проекция, а жизнь человека. И от неё теперь зависит, выживет он или умрёт. И вот перед ней — что ни на есть реальная картина души. Не карта местности, а карта воспоминаний, выстроенных в унылую, повторяющуюся геометрию отчаяния. Однотипные офисные башни медленно разрушались, их обломки вместе с пылью поднимались и зависали в небе, бросая неестественные, застывшие тени. Одинаковые двери, бесконечные лестничные пролёты, мосты, к которым вели винтовые лестницы, дома на парящих островах, разломы в земле, внутри которых стояла вода или зиял ещё один уровень пустынного города — всё в трещинах, с осыпающейся штукатуркой, с выбитыми окнами, за которыми маячила лишь беспросветная тьма.
Монохромный город с оттенками сепии и пепла. Лишь кое-где мерцали едва заметные, стыдливые островки энергии — Гвен чувствовала их, как биение чужого, испуганного сердца, но не видела глазом. Запертые воспоминания о чем-то хорошем, важном, тщательно спрятанные.
И снова — повсюду лепестки розовой магнолии. Они устилали ступени, кружились в потоках воздуха, застревали в трещинах асфальта, будто звали её, прокладывая нежный, обманчивый путь. Их бархатистая текстура и тонкий, призрачный аромат казались единственным живым присутствием в этом каменном царстве забвения.
Гвендолин спустилась по парадной лестнице, ведущей в глубь города. Её шаги эхом отдавались в каменном ущелье улицы, возвращаясь к ней преувеличенно громкими, как удар собственного сердца. Она шла, постоянно оборачиваясь, вслушиваясь в тишину, но слышала лишь шелест своей одежды да хруст лепестков под подошвами грубых ботинок.
«Чёрт, где же они могут быть? Неужели нас разбросало по разным секторам карты? И сколько времени мы будем искать друг друга, шарахаясь от своей же тени?» — думала Гвен, опасливо озираясь на очередном перекрёстке. Не хватало ещё наткнуться на вестников смерти или сомно-менеджеров, особенно не зная, как они выглядят здесь и что умеют.
-Вот ведь дерьмо! — выругалась она шёпотом, останавливаясь перед одной из безликих, однотипных высоток.
Здание звало её. Она чувствовала это под кожей — настойчивое, похожее на слабый электрический разряд. Оно было чуть более целым, чем другие, с облупившимися, почти нечитаемыми буквами над входом. Массивная дубовая дверь была приоткрыта, будто только что кто-то вошёл. Тут бы сканер Круса был очень кстати… Внутри угадывалась холодная мраморная лестница с позолоченными, но потускневшими перилами, ведущая вверх, в полумрак. Гвен, осторожно ступая, начала подниматься. Лифт, конечно, был бы быстрее и проще, но оказаться похороненной в стальной шахте сегодня не входило в её планы.
Мрамор был ледяным. Даже сквозь толстую подошву ботинок, которым она всегда отдавала предпочтение, Гвендолин чувствовала его пронизывающий, безжизненный холод. Она поднималась всё выше, и с каждым пролётом, с каждым шагом гулкое эхо её собственных движений разносилось по пустынному зданию, становясь всё назойливее. Тишина между этими звуками сгущалась, делалась почти осязаемой, вязкой, как смола.
Наверху её встретило огромное помещение. Позолоченные молдинги на потолке, когда-то дорогие панели на стенах, теперь покрытые паутиной и толстым слоем пыли, вызывали отнюдь не восхищение, а смутную, тягучую тревогу. Это было запустение, пропахшее опасностью и унылой, давящей тяжестью быта. Хозяина здесь не было давно — это ощущалось в воздухе, затхлом и неподвижном. Ряды тумбочек, мимо которых шла Гвендолин, а также подиумы и этажерки, напоминали парад ожившей мебели из «Красавицы и Чудовища», готовой в любой миг напасть на незваного гостя. В полумраке их угловатые тени казались неестественно вытянутыми и враждебными.
За каждым, к её изумлению, тщательно вытертым стеклом витрин покоились призы, кубки, статуэтки, медали на выцветшем бархате подиумов. «Лучшему сотруднику года», «За выдающиеся достижения», «За преданность делу»… Значит, человек — трудоголик. Неужели именно работа довела его до такого состояния? До этой пустоты?
Золото и хрусталь сверкали тусклым, подозрительно ненастоящим блеском в скудном свете, лившемся с закопчённого потолка. Гвен, преодолевая внутреннее сопротивление, приблизилась и заглянула поближе. И увидела: это была не позолота, а липкая, желтовато-черная субстанция, похожая на застывший, засахарившийся сироп. «Главное, чтобы из него ничего не вылезло», — пронеслось в голове леденящей душу мыслью. Хрусталь оказался грубым стеклом с пузырьками воздуха и мутными разводами, а медали — жестяными кружками с нацарапанными кривыми буквами. При ближайшем рассмотрении, когда пелена мишурного блеска спадала с глаз, всё оказывалось бутафорией, дешёвкой, жалким обманом, покрытым глянцевой, показной важностью. Видимо, человек намертво завяз в этих фальшивых ценностях. Безжизненных, дешёвых и бездушных. Будто вся его жизнь — ненастоящая. Но почему? Что за боль заставляет цепляться за этот блестящий хлам?
От наград исходил сладковатый, тошнотворный запах — точь-в-точь как от старой конфеты в выцветшей, затасканной обёртке. Это, в сущности, были не награды, а их тени. Не признание, а отчаяние. Липкая, жалкая попытка его сымитировать, чтобы хоть на миг почувствовать себя важным и нужным.
Она резко отшатнулась, и в гробовой тишине за её спиной послышался тихий, но отчётливый хруст. Гвендолин обернулась, сердце на мгновение замерло. На холодном мраморе пола, рядом с её ботинком, лежал свежий, нежно-розовый лепесток магнолии. Он был единственной чистой, нетронутой гнилью вещью во всей этой позолоченной гробнице тщеславия. Она взяла себя за подбородок, снова окидывая взглядом помещение, пытаясь проникнуть в его суть. Кто же хозяин этих заброшенных чертогов достижений, оказавшихся фальшивками? Кто спрятал здесь своё настоящее «я» под этим липким слоем лжи?
Гвендолин медленно выдохнула, подняла лепесток, ощутила его шёлковую, живую текстуру между пальцами — крошечное утешение. И шагнула обратно к лестнице, решительно оставляя позади мёртвый блеск фальшивых наград. Впереди был только серый город, который звал её дальше. Тишина и розовые лепестки — единственные проводники в этом лабиринте души — указывали путь глубже, в следующее воспоминание, в следующую боль, в самое сердце этой разбитой реальности.
Крус ступил на платформу и первым делом глянул вниз. Парящие в пустоте обрывки памяти — где-то внизу мелькали вода, море, пляжи, солнце — были сейчас как нельзя кстати, а не эта ветреная, промозглая темень.
-Ну и куда это мы… — начал он, ворчливо оборачиваясь, но фраза замерла на губах.
Платформа была пуста.
За ним не следовали ни рвущаяся в бой, смелая иногда даже чересчур, Гвендолин, ни вечно всё оценивающий, наивный как ребенок Гидеон. Только свист разреженного воздуха да холодный ветер, гуляющий в металлических переплётах каркаса, словно насмехаясь над его внезапным одиночеством.
-Срань господня! — выругался Крус, и по спине у него пробежал холодок, не имевший ничего общего с температурой. Это был холод внезапной, чистой тревоги. Ничего хорошего это не сулит. Ровным счётом ничего. — Снова придётся их спасать, хоть порази меня гром.
Он поднял глаза, оторвав их от угрожающей высоты, и уставился в небо — вернее, в то, что его заменяло в этой искажённой реальности. Тёмный купол, энергетический каркас, некогда, должно быть, совершенный и чистый — возможно, в далёком детстве хозяина этого места — теперь представлял собой жалкое, душераздирающее зрелище. Сквозь его разорванную, искалеченную структуру били, извиваясь и сталкиваясь, потоки хаотичной энергии — холодные, безликие, слепые. Они не светились, они просто были, похожие на струи ледяного, бесцельного водопада, льющегося в никуда.
Обычно, в тренировочных реальностях, эти линии если и были сложны, то всё же поддавались анализу: переплетались, завязывались в узлы и обрывались в логичных точках. Всё было более-менее ясно: куда идти и чего ждать. Сейчас же перед его внутренним взором был человек совершенно потерянный, сломленный, измождённый, искалеченный изнутри. Крус вгляделся пристальнее: среди этого хаотичного шторма беспомощно болтались, будто водоросли в бурном течении, едва заметные, золотистые, переливающиеся нити. Оазисы памяти. Каждая — хрупкий клубок светящихся воспоминаний, но такой беззащитный, такой одинокий в этом мраке. Казалось, ещё миг — и последняя связь этих ещё тёплых, живых, цветных воспоминаний порвётся навсегда, поглощённая ледяным потоком отчаяния. И тогда человека будет уже не спасти. Нужно торопиться.
Вокруг каждой золотой нити, словно стаи хищных рыб, кружили чёрные, маслянистые потоки. Вестники смерти — сущности, охотящиеся на сновидца, склоняющие его остаться в лимбе, тем самым убивая его. Их прикосновение убивает постепенно: обрывает нити воспоминаний, лишает силы и энергии, уводя всё дальше в глубину лимба, пока сердце человека не остановится. Вестники очень хитры, изобретательны и методичны. Тени… Их было множество. Они кишили повсюду, эти проявления чистого забвения, пожиратели смысла.
Его пальцы, длинные и удивительно нежные для мужчины, сложились в лёгкий жест. На кончиках вспыхнуло неяркое, тёплое, почти живое пламя — не обжигающее, а исцеляющее. Крус приложил одну ладонь к её спине, между лопаток, другую — к центру груди, туда, где под кожей бешено колотилось сердце.
— Глубоко дыши.
По всему её телу мгновенно разлилась волна густого, золотистого тепла. Она проникала внутрь, растворяя узлы боли в мышцах, успокаивая огонь в повреждённых тканях ноги, смывая дрожь. Гвендолин аж закатила глаза, невольно выдохнув от облегчения. Это было похоже на погружение в целительные воды забытого источника.
— Может, всё-таки расскажешь, что произошло? — спросил Маг, не убирая рук. Его голос был спокоен, но в нём звучала стальная нота. — Это не похоже на простую аварию. От тебя волнами исходит... адреналин и чужая боль.
— Авария, — нервно бросила Гвен, закрывая глаза. Перед веками снова пронеслась чёрная масса внедорожника, скрежет металла, искажённое болью лицо незнакомца. — Какой-то придурок... намеренно подрезал, вынудил потерять равновесие. А другой... другой вырулил прямо под удар, чтобы принять его на себя. Спас. Пожертвовал собой, понимаешь? Совершенно незнакомый человек.
Маг замер на мгновение, тепло в его ладонях едва дрогнуло.
— Серьёзно? — в его голосе прозвучало нечто среднее между уважением и раздражением. — Вот глупец. Безрассудный до мозга костей.
— Да, — прошептала Гвендолин, и её собственный голос прозвучал чуждо. — Он теперь в больнице. В реанимации, наверное. Сильно пострадал. Из-за меня. — Эти последние слова она произнесла почти беззвучно, но они повисли в воздухе тяжёлым грузом.
— Дети.
Голос прозвучал не в ушах, а прямо в сознании, заполнив собой всё пространство комнаты. Он был тихим, но обладал качеством звенящего хрусталя, пронизывающего любую преграду. И Гвендолин, и Крус вздрогнули одновременно. Тепло от рук мага прервалось.
— Учитель? — недоумённо, озираясь по пустой комнате, произнёс Маг. Его брови сдвинулись.
В этот момент с силой распахнулась входная дверь, в которую они только что вошли. В проёме возникла высокая, поджарая фигура в длинном потёртом плаще — Проводник. Его резкие черты лица были искажены гневом и беспокойством.
— Что здесь, чёрт возьми, происходит? — рявкнул он, шагая внутрь. — Я почувствовал выброс энергии за три квартала! И твоё состояние, Гвен...
Но он не закончил. Голос Учителя вновь отозвался в их умах, на этот раз с непререкаемой, спокойной силой:
— Время пришло. Будьте наготове. Слишком быстро... и вам придётся пройти через это.
Гвендолин инстинктивно прижала ладони к груди. Внутри, под рёбрами, там, где только что билось учащённое сердце, вдруг возникло странное, пугающее ощущение — пустоты. Но не пустоты отсутствия, а пустоты перед огромным, бескрайним пространством, вдруг открывшимся внутри неё самой. Это пространство было наполнено тишиной, мощью и бесконечной свободой. Ощущение было одновременно захватывающим дух и парализующим. Её собственное тело будто перестало существовать, растворившись в этом внутреннем мире. Это был полёт без крыльев, падение без дна.
И тогда в комнате поднялся ветер. Его почувствовали все трое. Он возник из ниоткуда, закручиваясь у ног Гвендолин, холодный и невесомый. Но не просто воздух — он был наполнен чем-то осязаемым. Лепестки. Мириады бледно-розовых, почти сияющих изнутри лепестков сакуры, материлизовавшихся из воздуха. Она видела их раньше — но никогда не говорила никому, списывая на галлюцинации.
Теперь они были здесь, наяву. Для всех.
Вихрь закручивался всё быстрее, превращаясь в миниатюрное, изящное торнадо, опутывающее всех троих. Лепестки, невесомые и острые как бритва, летели в лицо, заставляя зажмуриваться, прикрываться руками. Они пахли холодной сталью.
— Что это такое, Гвен?! — сквозь нарастающий рёв стихии крикнул Проводник, пытаясь пробиться к ней, но поток лепестков был плотным, как стена.
— Я не знаю! — крикнула в ответ Гвендолин, и в её голосе, поверх страха, прозвучало ошеломлённое узнавание. — Но я уже видела эти лепестки! Они... они ведут куда-то!
Пространство комнаты начало дрожать, искажаться. Центром бури была она. И открывшаяся внутри бездна. Путешествие, о котором говорил Учитель, начиналось здесь и сейчас, унося их из безопасных стен в неведомое, на лепестках таинственного вихря.
Гвен шагнула в город. Ветер в миг подхватил её длинные волосы, яростно развивая их в разные стороны, будто пытался расплести саму её суть. На неё в тот же момент обрушилась пустота этого места — тяжелая, давящая, пахнущая пылью, поднятой с забытых тротуаров. Тишина сдавливала уши, как тугая повязка; интуитивно хотелось растереть виски, прогнать навязчивый гул в ушах, который оказался лишь отсутствием любых звуков.
Она ждала привычного ощущения присутствия — Круса слева, Гедеона справа, — но, обернувшись, никого не увидела рядом. Только бесконечную, уходящую в серую даль улицу.
-Крус? Гидеон? — почти шепотом позвала она, и её голос был тут же проглочен пространством. Черт возьми, куда они провалились? Мы же отправились вместе. Но спокойного, размеренного голоса мага и взвинченного, вечно готового к спору проводника не было — только тишина, нарушаемая навязчивым гулом ветра. Сейчас бы Гидеон начал объяснять правила, двойные коды, местные аномалии с важным видом знатока, а Крус насмешливо ворчал бы, критикуя его рассказ и сверяясь по энергетическим потокам… — Где же вы, придурки?
Ответа не было. Словно они исчезли, испарились, оставив её одну на пороге этого нового, дикого, чужого места.
Город… Это же карта души человека, который попал в беду, — пронеслось в голове, холодной и четкой мыслью. — Здесь всё: его воспоминания, мысли, чувства, идеи, мечты, планы, слабости, боль и страхи. Иногда неверный шаг может стоить тебе жизни. Идешь как по минному полю, без миноискателя, надеясь лишь на чутье и умение чувствовать энергию места.
Гвендолин прочитала множество книг и фолиантов. Тысячи раз она была на тренировочных заданиях и выполняла их блестяще. Но внутри всегда таилась острая, леденящая опаска: реальная работа — это не проекция, а жизнь человека. И от неё теперь зависит, выживет он или умрёт. И вот перед ней — что ни на есть реальная картина души. Не карта местности, а карта воспоминаний, выстроенных в унылую, повторяющуюся геометрию отчаяния. Однотипные офисные башни медленно разрушались, их обломки вместе с пылью поднимались и зависали в небе, бросая неестественные, застывшие тени. Одинаковые двери, бесконечные лестничные пролёты, мосты, к которым вели винтовые лестницы, дома на парящих островах, разломы в земле, внутри которых стояла вода или зиял ещё один уровень пустынного города — всё в трещинах, с осыпающейся штукатуркой, с выбитыми окнами, за которыми маячила лишь беспросветная тьма.
Монохромный город с оттенками сепии и пепла. Лишь кое-где мерцали едва заметные, стыдливые островки энергии — Гвен чувствовала их, как биение чужого, испуганного сердца, но не видела глазом. Запертые воспоминания о чем-то хорошем, важном, тщательно спрятанные.
И снова — повсюду лепестки розовой магнолии. Они устилали ступени, кружились в потоках воздуха, застревали в трещинах асфальта, будто звали её, прокладывая нежный, обманчивый путь. Их бархатистая текстура и тонкий, призрачный аромат казались единственным живым присутствием в этом каменном царстве забвения.
Гвендолин спустилась по парадной лестнице, ведущей в глубь города. Её шаги эхом отдавались в каменном ущелье улицы, возвращаясь к ней преувеличенно громкими, как удар собственного сердца. Она шла, постоянно оборачиваясь, вслушиваясь в тишину, но слышала лишь шелест своей одежды да хруст лепестков под подошвами грубых ботинок.
«Чёрт, где же они могут быть? Неужели нас разбросало по разным секторам карты? И сколько времени мы будем искать друг друга, шарахаясь от своей же тени?» — думала Гвен, опасливо озираясь на очередном перекрёстке. Не хватало ещё наткнуться на вестников смерти или сомно-менеджеров, особенно не зная, как они выглядят здесь и что умеют.
-Вот ведь дерьмо! — выругалась она шёпотом, останавливаясь перед одной из безликих, однотипных высоток.
Здание звало её. Она чувствовала это под кожей — настойчивое, похожее на слабый электрический разряд. Оно было чуть более целым, чем другие, с облупившимися, почти нечитаемыми буквами над входом. Массивная дубовая дверь была приоткрыта, будто только что кто-то вошёл. Тут бы сканер Круса был очень кстати… Внутри угадывалась холодная мраморная лестница с позолоченными, но потускневшими перилами, ведущая вверх, в полумрак. Гвен, осторожно ступая, начала подниматься. Лифт, конечно, был бы быстрее и проще, но оказаться похороненной в стальной шахте сегодня не входило в её планы.
Мрамор был ледяным. Даже сквозь толстую подошву ботинок, которым она всегда отдавала предпочтение, Гвендолин чувствовала его пронизывающий, безжизненный холод. Она поднималась всё выше, и с каждым пролётом, с каждым шагом гулкое эхо её собственных движений разносилось по пустынному зданию, становясь всё назойливее. Тишина между этими звуками сгущалась, делалась почти осязаемой, вязкой, как смола.
Наверху её встретило огромное помещение. Позолоченные молдинги на потолке, когда-то дорогие панели на стенах, теперь покрытые паутиной и толстым слоем пыли, вызывали отнюдь не восхищение, а смутную, тягучую тревогу. Это было запустение, пропахшее опасностью и унылой, давящей тяжестью быта. Хозяина здесь не было давно — это ощущалось в воздухе, затхлом и неподвижном. Ряды тумбочек, мимо которых шла Гвендолин, а также подиумы и этажерки, напоминали парад ожившей мебели из «Красавицы и Чудовища», готовой в любой миг напасть на незваного гостя. В полумраке их угловатые тени казались неестественно вытянутыми и враждебными.
За каждым, к её изумлению, тщательно вытертым стеклом витрин покоились призы, кубки, статуэтки, медали на выцветшем бархате подиумов. «Лучшему сотруднику года», «За выдающиеся достижения», «За преданность делу»… Значит, человек — трудоголик. Неужели именно работа довела его до такого состояния? До этой пустоты?
Золото и хрусталь сверкали тусклым, подозрительно ненастоящим блеском в скудном свете, лившемся с закопчённого потолка. Гвен, преодолевая внутреннее сопротивление, приблизилась и заглянула поближе. И увидела: это была не позолота, а липкая, желтовато-черная субстанция, похожая на застывший, засахарившийся сироп. «Главное, чтобы из него ничего не вылезло», — пронеслось в голове леденящей душу мыслью. Хрусталь оказался грубым стеклом с пузырьками воздуха и мутными разводами, а медали — жестяными кружками с нацарапанными кривыми буквами. При ближайшем рассмотрении, когда пелена мишурного блеска спадала с глаз, всё оказывалось бутафорией, дешёвкой, жалким обманом, покрытым глянцевой, показной важностью. Видимо, человек намертво завяз в этих фальшивых ценностях. Безжизненных, дешёвых и бездушных. Будто вся его жизнь — ненастоящая. Но почему? Что за боль заставляет цепляться за этот блестящий хлам?
От наград исходил сладковатый, тошнотворный запах — точь-в-точь как от старой конфеты в выцветшей, затасканной обёртке. Это, в сущности, были не награды, а их тени. Не признание, а отчаяние. Липкая, жалкая попытка его сымитировать, чтобы хоть на миг почувствовать себя важным и нужным.
Она резко отшатнулась, и в гробовой тишине за её спиной послышался тихий, но отчётливый хруст. Гвендолин обернулась, сердце на мгновение замерло. На холодном мраморе пола, рядом с её ботинком, лежал свежий, нежно-розовый лепесток магнолии. Он был единственной чистой, нетронутой гнилью вещью во всей этой позолоченной гробнице тщеславия. Она взяла себя за подбородок, снова окидывая взглядом помещение, пытаясь проникнуть в его суть. Кто же хозяин этих заброшенных чертогов достижений, оказавшихся фальшивками? Кто спрятал здесь своё настоящее «я» под этим липким слоем лжи?
Гвендолин медленно выдохнула, подняла лепесток, ощутила его шёлковую, живую текстуру между пальцами — крошечное утешение. И шагнула обратно к лестнице, решительно оставляя позади мёртвый блеск фальшивых наград. Впереди был только серый город, который звал её дальше. Тишина и розовые лепестки — единственные проводники в этом лабиринте души — указывали путь глубже, в следующее воспоминание, в следующую боль, в самое сердце этой разбитой реальности.
Крус ступил на платформу и первым делом глянул вниз. Парящие в пустоте обрывки памяти — где-то внизу мелькали вода, море, пляжи, солнце — были сейчас как нельзя кстати, а не эта ветреная, промозглая темень.
-Ну и куда это мы… — начал он, ворчливо оборачиваясь, но фраза замерла на губах.
Платформа была пуста.
За ним не следовали ни рвущаяся в бой, смелая иногда даже чересчур, Гвендолин, ни вечно всё оценивающий, наивный как ребенок Гидеон. Только свист разреженного воздуха да холодный ветер, гуляющий в металлических переплётах каркаса, словно насмехаясь над его внезапным одиночеством.
-Срань господня! — выругался Крус, и по спине у него пробежал холодок, не имевший ничего общего с температурой. Это был холод внезапной, чистой тревоги. Ничего хорошего это не сулит. Ровным счётом ничего. — Снова придётся их спасать, хоть порази меня гром.
Он поднял глаза, оторвав их от угрожающей высоты, и уставился в небо — вернее, в то, что его заменяло в этой искажённой реальности. Тёмный купол, энергетический каркас, некогда, должно быть, совершенный и чистый — возможно, в далёком детстве хозяина этого места — теперь представлял собой жалкое, душераздирающее зрелище. Сквозь его разорванную, искалеченную структуру били, извиваясь и сталкиваясь, потоки хаотичной энергии — холодные, безликие, слепые. Они не светились, они просто были, похожие на струи ледяного, бесцельного водопада, льющегося в никуда.
Обычно, в тренировочных реальностях, эти линии если и были сложны, то всё же поддавались анализу: переплетались, завязывались в узлы и обрывались в логичных точках. Всё было более-менее ясно: куда идти и чего ждать. Сейчас же перед его внутренним взором был человек совершенно потерянный, сломленный, измождённый, искалеченный изнутри. Крус вгляделся пристальнее: среди этого хаотичного шторма беспомощно болтались, будто водоросли в бурном течении, едва заметные, золотистые, переливающиеся нити. Оазисы памяти. Каждая — хрупкий клубок светящихся воспоминаний, но такой беззащитный, такой одинокий в этом мраке. Казалось, ещё миг — и последняя связь этих ещё тёплых, живых, цветных воспоминаний порвётся навсегда, поглощённая ледяным потоком отчаяния. И тогда человека будет уже не спасти. Нужно торопиться.
Вокруг каждой золотой нити, словно стаи хищных рыб, кружили чёрные, маслянистые потоки. Вестники смерти — сущности, охотящиеся на сновидца, склоняющие его остаться в лимбе, тем самым убивая его. Их прикосновение убивает постепенно: обрывает нити воспоминаний, лишает силы и энергии, уводя всё дальше в глубину лимба, пока сердце человека не остановится. Вестники очень хитры, изобретательны и методичны. Тени… Их было множество. Они кишили повсюду, эти проявления чистого забвения, пожиратели смысла.
