Чуть встает свет, они следующим утром снова несутся на тоже место и в течении всего дня не выуживают ни единой рыбешки. Однако кому дано судить молодость за основное ее заблуждение – уверенность в том, что вчера всегда будет походить на сегодня и завтра? В общем, решено было выдвигаться незамедлительно, был назначен день «go», однако в последний момент организм самого взрослого оказался imposter-ом.
Началось все с того, что Чих начал чаще отлучаться наружу. На первый раз никто внимание на это не обратил, на четвертый начали тихонько подтрунивать (Литра, в частности, предложил ему обзавестись дневником, чтобы ему также было, чего профуать), однако, когда на десятый раз Чих пришел полу-зеленый, со звуком бурления, в лагере начались поиски активированного угля. Наскребли семь таблеток, которые не помогли и уже очень скоро Чих превратился в одну огромную, посвистывающую дыру, которую не могло угомонить никакое продуктовое воздержание.
–– Хоспаде, да за што!? О-ой, как мне плохо! Вот кто бы сказал бы: Чих, ну будь аккуратней, глупая твоя голова!
–– Ты издеваешься?!
–– Э-э-эх, плохо мне! Плохо! Литра-а!
–– Что?
–– Если я кончусь – похорони меня.
На это Литра стукал его по лбу и непонятно к чему приговаривал: «–– Не богохульствуй, дуркина фасо!». Ни Чих, ни диарея не унимались. Хватая Литру в приступах облегчения, он, лежа на боку, восклицал:
–– Ну почему, почему ты не уследил за мной?! Ну знаешь же, что башка у меня детячая! Куда ты смотрел?.. И ты тоже! Че ржешь?!
В общем, решено было дождаться выздоровления. Заодно также решили подождать Шара, вдруг он объявится, и идти на «Болота» уже вшестером.
Пока Чих чах, Кайф кайфовал. Его дни протекали в прекрасном темпе: никто никуда не спешил, вернулись полюбившиеся ему после возвращения в два раза сильнее обязанности по охране деревни на свежем воздухе, на деревьях появлялись первые почки. Ничего не менялось ровно до пятницы, когда всю неравнодушную к спорту часть зоны сотряс запоздалый хук с Большой Земли: прорвав кордоны военных и отсталую связь, как бешенный ветер в затхлую комнату, в интернет-пространства ЧЗО ворвалась новость о победе Гены Головкина над каким-то там негром. Имя его – Осуман Адам, в продолжении нескольких дней, без всякого злого умысла, коверкалось на все лады; всюду, от «Армейских Складов», до «Бара» и «Свалки», неслись друг за другом приветственные поздравления, сообщения «ты видел, видел?! Ка?к он его приложил!». Тосты поднимались все за победу. В этом отношении особо свирепствовал «Бар» и знающие люди рассказывают, что даже кашака в те дни взлетала к потолку в порыве радости. На фоне таких событий одна бандитская шайка, обитавшая в «Депо», объявила даже об одностороннем завершении конфликта с неизвестными сталкерами, а было это так: главарь их, Сеня, сидел в сети, листая видосики. Нежданно-негаданно алгоритмы подбрасывают ему видео, где двое в масках снимают себя на фоне «Депо» посмеивающимися над доносившейся оттуда песней «Run Vasya Run». Сеня немедленно объявил, что «за хорошую песню найдет и уроет», однако известия о победе Triple G и общее настроение настолько подействовали на него, что в порыве благородства Сеня записал десятисекундное видео со словом: «–– Хер с вами, амнистия!». К слову, ни на известие о начале гонений, ни на известия об их прекращении, сталкеры не отреагировали никак.
На фоне подобного душевного единения, теплыми словами прошедшегося по зоне, силуэты будущего, начинавшего незаметно бурлить на востоке, казались парням если уж и не такими грозными, то по крайней мере не такими запутанными и сковывающими, как в разговорах предполагал Сидор. Чих начинал поправляться, на торговца вышел старый контакт и в скором времени обещал наладить поставки.
В это же время на упомянутом востоке происходило следующее.
Не замеченная никем с обеих сторон границы, на донецкой земле появилась фигура, в дальнейшем сгорбленная временем. Ему предстояло вскоре обплыть, обзавестись щеками, бабьим языком и скверным характером, однако все это будет потом, гораздо позже, а в те дни он был еще бодр, опрятен и свеж, держался прямо и пах ветрами черноморского полуострова. По паспорту его фамилия писалась, как Гиркин, хотя в ближайшие несколько месяцев он будет известен под другим именем: Игорь Стрелков. В бледно-серых штанах, военной ветровке, напоминающей скорее прикид охотника и в царской фуражке с желто-черной кокардой, сшитой во времена увлечения реконструкцией и следовавшей за ним на соседнем сидении, под подушкой, вместе с иконами, он появился на востоке в сопровождении нескольких людьми, о которых автору известно и того меньше. Его вела железная уверенность в том, что надо действовать, вера в потребность в нем той задержавшей, но грядущей России, которую он себе представлял. Довольно скоро ряды его выросли: неразбериха и слухи во всей стране способствовали дару его убеждения, ультраправые вступления в Киеве, Львове и других городах становились наглядными примерами для сомневавшихся. В те дни большая часть радио и телевещания всей Украины покрывалась Российскими станциями и каналами, что также играло на руку при наборах добровольцев. Он призывал их быть русскими. Он призывал их объединиться с исторической родиной, как это уже сделал Крым. Он призывал их сражаться с нацистами, которые в те дни массово вышли из тени и не стеснялись мелькать не только на российских, но и на украинских каналах. Его речам, полным огненных прилагательных и призывов сочувствовали многие. Из них, постепенно, выделялись и те, кто готов был с оружием пойти за ним. Шахтеры, водители, военнослужащие, милиционеры, люди, уже успевшие захватить боевые склады, добровольцы, приезжавшие из России – все они начали примыкать к нему. Кое-кто из приехавших с ним людей иногда отлучался на какое-то время. После этого, спустя срок, он возвращался, а у добровольцев появлялось некоторое количество комплектов формы. Было ее не много, на всех не хватало, но она появлялась. Также появлялись и рации. Рос автопарк.
На нескольких автобусах, число которых неуклонно росло, возглавляемый им отряд остановился в получасе езды от Славянска. К этому времени в стране, уже начавшей готовиться к противоборству с ним и ему подобными, уже были созданы добробаты «Днепр-1» и «Азов», 1-ая штурмовая рота спешно образованного ДУК «Правый сектор», которая в дальнейшем получит имя волков Да Винчи, формировались батальоны «Айдар» и «Донбасс», утверждались кадры для батальона «Торнадо». Не за горами была грызня в Мариуполе – в эти дни там уже во всю шла возня... Перед Стрелковым был город, со своевременным взятием которого многое могло тогда пойти по-другому. Необходимо было отдать приказ. Вместо этого он велел людям выйти из автобусов и искать церковь.
Потратив время, они нашли скромную белую церковь с голубым куполом. Из ее недр вышел ничего не понимающий священник, неизвестно откуда взялись знамена. Повелев попу святить воду, Стрелков положил знамена на алтарь и начал речь, которая чем дольше длилась, тем меньше в ней было слов про нацистов, но больше выкриков «Россия!» и «царь!». Потомков токарей, учителей и военных он поголовно объявил детьми казачества, испокон веку служившего вере и земле. Внезапные казаки слушали его рассеяно. Желанье борьбы в них не пропало, но оно было порядком рассеяно, особенно среди тех, кто прежде чем принять решение идти вместе с ним посетил могилы своих красноармейцев. Затем Стрелков стал подзывать их по одному. Он потребовал от каждого зачитать присягу, перекреститься и целовать знамя. Те, кто на перекрещивание смотрели непонимающе, распекались им и с запалом выписывались из русских, что, в свою очередь, также не особо способствовало сплочению. Некоторые из добровольцев опускали глаза. Дошло до того, что один из них, верующий, следя за происходящим, в сердцах подумал и тут же сам испугался подуманного: «Да может на хуй пойдешь ты с царем своим?! Мы за другое... Ой! Прости, Господи!».
Наконец они вышли навстречу начинавшему садиться солнцу и стали загружаться в автобусы. Стрелков приказал брать курс на Славянск.
С того момента, как в продолжавшемся строиться лагере появились сперва Гоча, а затем Тетерев, дни парней превратились в бесконечную тренировку. Сперва появился знакомый Гене грузин, который, среди прочего, приветствовал его, пожав руки и сказав: «–– Жим!», стал их инструктором по боевой подготовке. Под его руководством парни они, обливаясь потом на холоде, смеясь, крича песни и в перерывах матеря телевизор, ползли на животе и спине по только что выкопанным канавам, быстро-быстро играли в классики между шинами, отжимались и приседали, разбирали охолощенный АК, строили турник и его эксплуатировали. А после в лагере появился второй инструктор.
Это произошло утром в субботу. Парни как раз снова вернулись в лагерь из домиков, в которых продолжали жить и куда на каждую ночь уезжали, когда по приезде застали несколько больших, прорезиненных толстостенных палаток, над которыми поднимался легкий дымок. Неожиданно из-за спин раздался знакомый голос:
–– Отныне проживаем здесь.
Парни обернулись. В нескольких шагах от них стояли Буйвол и высокий человек в тонкой, но теплой зимней куртке синего цвета и таких же джинсах с карманами. Лицо его по нос закрывала черная обрезанная балаклава, из-под которой видны были только голубые глаза и белые брови, окаймлявшие их, словно две полосы оконного инея, на который налипли снежинки.
–– Пацаны, это – Тетерев. Теперь они с Гочей будут учить вас вдвоем. Он профессионал, так что как губки впитывайте.
Один из парней кивнув, спросил:
–– А что? Мы скоро?
–– Уже скоро. –– Ответил Буйвол и Тетерев начал их обучать. Белый, а за прозвищем «Тетерев», скрывался именно он, действительно оказался невероятно осведомленным по военной части. Под его руководством в программу тренировок были добавлены аэробика, бёрпи, минно-взрывное дело, стрельба, марш-броски и кроссфит, инвентарь для которого, как и мишени, и термобелье достал в администрации Буйвол. Работа над собой и над точностью кипела изо дня в день, а вскоре времени на отдых не стало хватать и ночью. В два/три часа, Белый мог запросто ворваться в палатки, наорать, выстрелить под кровать сигнальной ракетой, облить холодной водой и под посвисты заставить бежать семь километров. Разумеется, происходило подобное не всегда, 1 раз в неделю на протяжении трех недель, но и за это время Жим успел почувствовать себя закалённее.
Как и любой человек на его месте, большую часть жизни прозябавший без спорта, он, оказавшись на свежем воздухе, в холоде, в шумной мужской среде, где приседания, бег, гири, мишени, стрельба сменялись варкой супов, дубовой землей и лопатой, почувствовал перемены в себе уже через неделю. Он похудел и побледнел. Затем стал как будто немного крепче. Затем гири перестали казаться прям неподъемными. Да, он все еще выкладывался на полную каждый раз. Да, за столь короткий промежуток он так и не выработал выносливости. Да, он потел, уставал и не высыпался. Но при этом он четко видел, что сделался лучше, чем был. Жир ушел с боков, их форма – форма песочных часов, которая никак не лечилась былыми его подходами дома 4 раза по 30 раз на коврике в течении трех дней в неделю, которые он мог заставить себя исполнять, как правило не более полутора недель, исчезли, словно их кто-то стянул, схватив бока тонкими длинными пальцами. У него мерзли уши, мерзли пальцы, но он ни разу заболел, более того – даже не был к этому близок. Дышать стало свободнее. Его знакомые, с которыми они теперь только что спинами друг к другу не спали, также стали здоровей, веселее, громче и никто уже не моргал, стреляя с АК.
К Тетереву у Гены возникли смешанные, неопределенные чувства. Своим поведением, манерой негромко, но четко говорить, держаться ровно, без отстранения, объяснял грамотно и понятно, он безусловно его привлекал. Тетерев спал рядом с ними, но в отдельной палатке, куда несколько раз в неделю заглядывал Буйвол, который, в отличии от ни разу не показавшегося в лагере Кульгавого, наведывался к ним по два раза на каждой неделе. Однако при всех достоинствах Тетерева было в нем нечто неуловимое, выражавшееся иногда в надменно-снисходительных прищурах и ухмылках, очертания которых иногда на миг проскальзывали под балаклавой. То словно была искра молодого Конора Макгрегора, еще не задушенная деньгами, славой и гильотиной. Временами, Гене казалось, что Тетерев вынужденно примеряет натягивает на себя самодовольство, словно бы вспоминая, что должен держаться определенным образом. А одним вечером Конор Макгрегор прорвался наружу.
Это произошло в начале третьей недели; Белый учил их основам обороны позиций и штурмов зданий, а также минированию путей отходов от них. В момент, когда лекция, по идее, закончилась и парни начали расходиться, инструктор неожиданно снова вышел вперед.
–– И запомните еще кое-что. –– Сказал он, опустив голову и исподлобья глядя на них. На этот раз лицо его, хоть оно и все также оставалось не видным, постепенно сделалось ехидным под тканью, словно в него медленно вливали яд. –– Небольшой способ, как задержать врага при отступлении. Если по какой-то причине вы будете вынуждены оставлять город или деревню, недавно покинутую людьми, то не спешите. Осмотритесь хорошенько, присмотрите дом, отметьте про себя мебель. Бельевые шкафы... –– На этих словах лицо его сделался максимально желчным, а его голос звучал тихо, словно огонь, в который медленно подбрасывают дрова. –– Найдите кошку или собаку, желательно ослабленную. Котенок идеально подойдет. Сделайте растяжку в шкафу на таком уровне, чтобы она не могла ее повредить и оставьте ее по ту сторону. Заприте двери. Когда ваш противник зайдет после вас, при обыске он обнаружит мяукающий шкаф. В боевой обстановке, когда их скорее всего поделят на группы по два, по три и, если ваш враг не опытен, то звуки кошки могут его смутить. Он подойдет к шкафу, если повезет – вместе с напарником, откроет его, а там... –– Тут Белый громко ударил о ладонь ребром другой ладони и ухмыльнулся так, что парни вздрогнули. –– В котлету.
После этого он на секунду весь как-то поник и словно бы стал еще более бледен, чем обычно, однако уже секунду спустя встрепенулся, вытянулся, расправил плечи.
–– Свободны.
Парни разошлись. Идя в палатку Гена во второй раз после тех песен, только уже на трезвую голову, подумал, что, может быть, он делает что-то не совсем правильное, что вот вроде они все делают верно и Тетерев по части боевой подготовки уж кто угодно, но точно не дурак, но... Вот так взять кота. Засунуть его в шкаф. В котором растяжка... «Да это ж... Блядь...». Войдя в палатку, он решил при встрече потолковать на этот счет с Буйволом. Как на удачу, тот обнаружился у спин, столпившихся перед телевизором. Гена подошел к ним. Показывали какую-то беспорядочную стрельбу в Мариуполе. На опустевшей аллее, которую камера снимала снизу и криво, лежала мертвая женщина, судя по одежде – уже пенсионерка. Затем репортаж, оставшийся для Гены непонятым, сменился и стали показывать говорившего на камеру Стрелкова-Гиркина. Параллельно с его речь на второй половине экрана шли сюжеты, показывающие беспорядочную стрельбу, творящуюся везде.
Началось все с того, что Чих начал чаще отлучаться наружу. На первый раз никто внимание на это не обратил, на четвертый начали тихонько подтрунивать (Литра, в частности, предложил ему обзавестись дневником, чтобы ему также было, чего профуать), однако, когда на десятый раз Чих пришел полу-зеленый, со звуком бурления, в лагере начались поиски активированного угля. Наскребли семь таблеток, которые не помогли и уже очень скоро Чих превратился в одну огромную, посвистывающую дыру, которую не могло угомонить никакое продуктовое воздержание.
–– Хоспаде, да за што!? О-ой, как мне плохо! Вот кто бы сказал бы: Чих, ну будь аккуратней, глупая твоя голова!
–– Ты издеваешься?!
–– Э-э-эх, плохо мне! Плохо! Литра-а!
–– Что?
–– Если я кончусь – похорони меня.
На это Литра стукал его по лбу и непонятно к чему приговаривал: «–– Не богохульствуй, дуркина фасо!». Ни Чих, ни диарея не унимались. Хватая Литру в приступах облегчения, он, лежа на боку, восклицал:
–– Ну почему, почему ты не уследил за мной?! Ну знаешь же, что башка у меня детячая! Куда ты смотрел?.. И ты тоже! Че ржешь?!
В общем, решено было дождаться выздоровления. Заодно также решили подождать Шара, вдруг он объявится, и идти на «Болота» уже вшестером.
Пока Чих чах, Кайф кайфовал. Его дни протекали в прекрасном темпе: никто никуда не спешил, вернулись полюбившиеся ему после возвращения в два раза сильнее обязанности по охране деревни на свежем воздухе, на деревьях появлялись первые почки. Ничего не менялось ровно до пятницы, когда всю неравнодушную к спорту часть зоны сотряс запоздалый хук с Большой Земли: прорвав кордоны военных и отсталую связь, как бешенный ветер в затхлую комнату, в интернет-пространства ЧЗО ворвалась новость о победе Гены Головкина над каким-то там негром. Имя его – Осуман Адам, в продолжении нескольких дней, без всякого злого умысла, коверкалось на все лады; всюду, от «Армейских Складов», до «Бара» и «Свалки», неслись друг за другом приветственные поздравления, сообщения «ты видел, видел?! Ка?к он его приложил!». Тосты поднимались все за победу. В этом отношении особо свирепствовал «Бар» и знающие люди рассказывают, что даже кашака в те дни взлетала к потолку в порыве радости. На фоне таких событий одна бандитская шайка, обитавшая в «Депо», объявила даже об одностороннем завершении конфликта с неизвестными сталкерами, а было это так: главарь их, Сеня, сидел в сети, листая видосики. Нежданно-негаданно алгоритмы подбрасывают ему видео, где двое в масках снимают себя на фоне «Депо» посмеивающимися над доносившейся оттуда песней «Run Vasya Run». Сеня немедленно объявил, что «за хорошую песню найдет и уроет», однако известия о победе Triple G и общее настроение настолько подействовали на него, что в порыве благородства Сеня записал десятисекундное видео со словом: «–– Хер с вами, амнистия!». К слову, ни на известие о начале гонений, ни на известия об их прекращении, сталкеры не отреагировали никак.
На фоне подобного душевного единения, теплыми словами прошедшегося по зоне, силуэты будущего, начинавшего незаметно бурлить на востоке, казались парням если уж и не такими грозными, то по крайней мере не такими запутанными и сковывающими, как в разговорах предполагал Сидор. Чих начинал поправляться, на торговца вышел старый контакт и в скором времени обещал наладить поставки.
В это же время на упомянутом востоке происходило следующее.
Не замеченная никем с обеих сторон границы, на донецкой земле появилась фигура, в дальнейшем сгорбленная временем. Ему предстояло вскоре обплыть, обзавестись щеками, бабьим языком и скверным характером, однако все это будет потом, гораздо позже, а в те дни он был еще бодр, опрятен и свеж, держался прямо и пах ветрами черноморского полуострова. По паспорту его фамилия писалась, как Гиркин, хотя в ближайшие несколько месяцев он будет известен под другим именем: Игорь Стрелков. В бледно-серых штанах, военной ветровке, напоминающей скорее прикид охотника и в царской фуражке с желто-черной кокардой, сшитой во времена увлечения реконструкцией и следовавшей за ним на соседнем сидении, под подушкой, вместе с иконами, он появился на востоке в сопровождении нескольких людьми, о которых автору известно и того меньше. Его вела железная уверенность в том, что надо действовать, вера в потребность в нем той задержавшей, но грядущей России, которую он себе представлял. Довольно скоро ряды его выросли: неразбериха и слухи во всей стране способствовали дару его убеждения, ультраправые вступления в Киеве, Львове и других городах становились наглядными примерами для сомневавшихся. В те дни большая часть радио и телевещания всей Украины покрывалась Российскими станциями и каналами, что также играло на руку при наборах добровольцев. Он призывал их быть русскими. Он призывал их объединиться с исторической родиной, как это уже сделал Крым. Он призывал их сражаться с нацистами, которые в те дни массово вышли из тени и не стеснялись мелькать не только на российских, но и на украинских каналах. Его речам, полным огненных прилагательных и призывов сочувствовали многие. Из них, постепенно, выделялись и те, кто готов был с оружием пойти за ним. Шахтеры, водители, военнослужащие, милиционеры, люди, уже успевшие захватить боевые склады, добровольцы, приезжавшие из России – все они начали примыкать к нему. Кое-кто из приехавших с ним людей иногда отлучался на какое-то время. После этого, спустя срок, он возвращался, а у добровольцев появлялось некоторое количество комплектов формы. Было ее не много, на всех не хватало, но она появлялась. Также появлялись и рации. Рос автопарк.
На нескольких автобусах, число которых неуклонно росло, возглавляемый им отряд остановился в получасе езды от Славянска. К этому времени в стране, уже начавшей готовиться к противоборству с ним и ему подобными, уже были созданы добробаты «Днепр-1» и «Азов», 1-ая штурмовая рота спешно образованного ДУК «Правый сектор», которая в дальнейшем получит имя волков Да Винчи, формировались батальоны «Айдар» и «Донбасс», утверждались кадры для батальона «Торнадо». Не за горами была грызня в Мариуполе – в эти дни там уже во всю шла возня... Перед Стрелковым был город, со своевременным взятием которого многое могло тогда пойти по-другому. Необходимо было отдать приказ. Вместо этого он велел людям выйти из автобусов и искать церковь.
Потратив время, они нашли скромную белую церковь с голубым куполом. Из ее недр вышел ничего не понимающий священник, неизвестно откуда взялись знамена. Повелев попу святить воду, Стрелков положил знамена на алтарь и начал речь, которая чем дольше длилась, тем меньше в ней было слов про нацистов, но больше выкриков «Россия!» и «царь!». Потомков токарей, учителей и военных он поголовно объявил детьми казачества, испокон веку служившего вере и земле. Внезапные казаки слушали его рассеяно. Желанье борьбы в них не пропало, но оно было порядком рассеяно, особенно среди тех, кто прежде чем принять решение идти вместе с ним посетил могилы своих красноармейцев. Затем Стрелков стал подзывать их по одному. Он потребовал от каждого зачитать присягу, перекреститься и целовать знамя. Те, кто на перекрещивание смотрели непонимающе, распекались им и с запалом выписывались из русских, что, в свою очередь, также не особо способствовало сплочению. Некоторые из добровольцев опускали глаза. Дошло до того, что один из них, верующий, следя за происходящим, в сердцах подумал и тут же сам испугался подуманного: «Да может на хуй пойдешь ты с царем своим?! Мы за другое... Ой! Прости, Господи!».
Наконец они вышли навстречу начинавшему садиться солнцу и стали загружаться в автобусы. Стрелков приказал брать курс на Славянск.
С того момента, как в продолжавшемся строиться лагере появились сперва Гоча, а затем Тетерев, дни парней превратились в бесконечную тренировку. Сперва появился знакомый Гене грузин, который, среди прочего, приветствовал его, пожав руки и сказав: «–– Жим!», стал их инструктором по боевой подготовке. Под его руководством парни они, обливаясь потом на холоде, смеясь, крича песни и в перерывах матеря телевизор, ползли на животе и спине по только что выкопанным канавам, быстро-быстро играли в классики между шинами, отжимались и приседали, разбирали охолощенный АК, строили турник и его эксплуатировали. А после в лагере появился второй инструктор.
Это произошло утром в субботу. Парни как раз снова вернулись в лагерь из домиков, в которых продолжали жить и куда на каждую ночь уезжали, когда по приезде застали несколько больших, прорезиненных толстостенных палаток, над которыми поднимался легкий дымок. Неожиданно из-за спин раздался знакомый голос:
–– Отныне проживаем здесь.
Парни обернулись. В нескольких шагах от них стояли Буйвол и высокий человек в тонкой, но теплой зимней куртке синего цвета и таких же джинсах с карманами. Лицо его по нос закрывала черная обрезанная балаклава, из-под которой видны были только голубые глаза и белые брови, окаймлявшие их, словно две полосы оконного инея, на который налипли снежинки.
–– Пацаны, это – Тетерев. Теперь они с Гочей будут учить вас вдвоем. Он профессионал, так что как губки впитывайте.
Один из парней кивнув, спросил:
–– А что? Мы скоро?
–– Уже скоро. –– Ответил Буйвол и Тетерев начал их обучать. Белый, а за прозвищем «Тетерев», скрывался именно он, действительно оказался невероятно осведомленным по военной части. Под его руководством в программу тренировок были добавлены аэробика, бёрпи, минно-взрывное дело, стрельба, марш-броски и кроссфит, инвентарь для которого, как и мишени, и термобелье достал в администрации Буйвол. Работа над собой и над точностью кипела изо дня в день, а вскоре времени на отдых не стало хватать и ночью. В два/три часа, Белый мог запросто ворваться в палатки, наорать, выстрелить под кровать сигнальной ракетой, облить холодной водой и под посвисты заставить бежать семь километров. Разумеется, происходило подобное не всегда, 1 раз в неделю на протяжении трех недель, но и за это время Жим успел почувствовать себя закалённее.
Как и любой человек на его месте, большую часть жизни прозябавший без спорта, он, оказавшись на свежем воздухе, в холоде, в шумной мужской среде, где приседания, бег, гири, мишени, стрельба сменялись варкой супов, дубовой землей и лопатой, почувствовал перемены в себе уже через неделю. Он похудел и побледнел. Затем стал как будто немного крепче. Затем гири перестали казаться прям неподъемными. Да, он все еще выкладывался на полную каждый раз. Да, за столь короткий промежуток он так и не выработал выносливости. Да, он потел, уставал и не высыпался. Но при этом он четко видел, что сделался лучше, чем был. Жир ушел с боков, их форма – форма песочных часов, которая никак не лечилась былыми его подходами дома 4 раза по 30 раз на коврике в течении трех дней в неделю, которые он мог заставить себя исполнять, как правило не более полутора недель, исчезли, словно их кто-то стянул, схватив бока тонкими длинными пальцами. У него мерзли уши, мерзли пальцы, но он ни разу заболел, более того – даже не был к этому близок. Дышать стало свободнее. Его знакомые, с которыми они теперь только что спинами друг к другу не спали, также стали здоровей, веселее, громче и никто уже не моргал, стреляя с АК.
К Тетереву у Гены возникли смешанные, неопределенные чувства. Своим поведением, манерой негромко, но четко говорить, держаться ровно, без отстранения, объяснял грамотно и понятно, он безусловно его привлекал. Тетерев спал рядом с ними, но в отдельной палатке, куда несколько раз в неделю заглядывал Буйвол, который, в отличии от ни разу не показавшегося в лагере Кульгавого, наведывался к ним по два раза на каждой неделе. Однако при всех достоинствах Тетерева было в нем нечто неуловимое, выражавшееся иногда в надменно-снисходительных прищурах и ухмылках, очертания которых иногда на миг проскальзывали под балаклавой. То словно была искра молодого Конора Макгрегора, еще не задушенная деньгами, славой и гильотиной. Временами, Гене казалось, что Тетерев вынужденно примеряет натягивает на себя самодовольство, словно бы вспоминая, что должен держаться определенным образом. А одним вечером Конор Макгрегор прорвался наружу.
Это произошло в начале третьей недели; Белый учил их основам обороны позиций и штурмов зданий, а также минированию путей отходов от них. В момент, когда лекция, по идее, закончилась и парни начали расходиться, инструктор неожиданно снова вышел вперед.
–– И запомните еще кое-что. –– Сказал он, опустив голову и исподлобья глядя на них. На этот раз лицо его, хоть оно и все также оставалось не видным, постепенно сделалось ехидным под тканью, словно в него медленно вливали яд. –– Небольшой способ, как задержать врага при отступлении. Если по какой-то причине вы будете вынуждены оставлять город или деревню, недавно покинутую людьми, то не спешите. Осмотритесь хорошенько, присмотрите дом, отметьте про себя мебель. Бельевые шкафы... –– На этих словах лицо его сделался максимально желчным, а его голос звучал тихо, словно огонь, в который медленно подбрасывают дрова. –– Найдите кошку или собаку, желательно ослабленную. Котенок идеально подойдет. Сделайте растяжку в шкафу на таком уровне, чтобы она не могла ее повредить и оставьте ее по ту сторону. Заприте двери. Когда ваш противник зайдет после вас, при обыске он обнаружит мяукающий шкаф. В боевой обстановке, когда их скорее всего поделят на группы по два, по три и, если ваш враг не опытен, то звуки кошки могут его смутить. Он подойдет к шкафу, если повезет – вместе с напарником, откроет его, а там... –– Тут Белый громко ударил о ладонь ребром другой ладони и ухмыльнулся так, что парни вздрогнули. –– В котлету.
После этого он на секунду весь как-то поник и словно бы стал еще более бледен, чем обычно, однако уже секунду спустя встрепенулся, вытянулся, расправил плечи.
–– Свободны.
Парни разошлись. Идя в палатку Гена во второй раз после тех песен, только уже на трезвую голову, подумал, что, может быть, он делает что-то не совсем правильное, что вот вроде они все делают верно и Тетерев по части боевой подготовки уж кто угодно, но точно не дурак, но... Вот так взять кота. Засунуть его в шкаф. В котором растяжка... «Да это ж... Блядь...». Войдя в палатку, он решил при встрече потолковать на этот счет с Буйволом. Как на удачу, тот обнаружился у спин, столпившихся перед телевизором. Гена подошел к ним. Показывали какую-то беспорядочную стрельбу в Мариуполе. На опустевшей аллее, которую камера снимала снизу и криво, лежала мертвая женщина, судя по одежде – уже пенсионерка. Затем репортаж, оставшийся для Гены непонятым, сменился и стали показывать говорившего на камеру Стрелкова-Гиркина. Параллельно с его речь на второй половине экрана шли сюжеты, показывающие беспорядочную стрельбу, творящуюся везде.
