Капая под ноги кровавой слюной, мутант взял след и отправился за ним в одиночку. Он трусцой сбежал за Шаром, стараясь не издавать ни единого звука, но сила, что несколько часов жгла сознание сталкера, словно ершом прошла по спине. Он обернулся и увидел пса, застывшего перед ним в нескольких метрах. Шар сделал шаг. Пес сделал тоже. Шар побелел. «Уйди! Уйди, сука». Но пес упрямо продолжал идти на него, хотя надеяться ему было не на что. Шар снял с плеча «Сайгу» и нацелился ему в голову.
–– Уйди... –– Тихо прошипел он. Пес продолжал идти на него. Кровавые слюни капали с пасти. Раздался выстрел и псу разнесло голову. Одновременно с этим, словно в целях спасти его, в лицо Шару налетел ветер, унеся вспять почти весь звук выстрела. УНСО-вец закрыл глаза. Когда он открыл их, поверхность луны очистилась от тонкого облачка, ползшего вдоль нее, и белый свет освещал дорогу. Шар развернулся и пошел прочь. В ту ясную ночь одна собака в стае псов умерла.
Вымотанные и вымокшие бойцы стояли возле Шерхана. Дождь, как паскуда, заливал все. Под ногами хлюпало.
–– Что будем делать? –– Спросил Максим. Шерхан едва видно покачал головой. Его группа преследовала их до последнего. Он, и его парни нашли РПГ, координаты схрона с которым прислал неизвестный. Они организовали засаду, замаскировав под снорка одного из бойцов (ныне – покойного). Они продолжили идти за ними, когда уцелевшие ринулись в сторону Янтаря (тех, которые отступили к тоннелю, Рубин и Максим, сказали, что вроде убили и Шерхан, видя живых врагов впереди, решил им поверить). Он сам стрелял в них с ПНВ, заливаемого водой и с каждым промахом поминал дьявола. Они преследовали их дольше, чем следовало, дольше, чем должны были бы. Они гнались за ними до самого Рыжего леса. К тому моменту, когда Форсаж опустился на пол перед дверным проемом, Шерхан, глядя на сереющий под дождем лес, сказал себе: «–– Нет».
–– Разворачиваемся.
С этими словами его группа ушла, так и не решившись переступить порог начинавшегося за КАМАЗом Рыжего леса и потому, когда Форсаж, что было сил тряс Крыма, убеждая того бежать от них, он не знал, что группа военных, прошедшая мимо них, вовсе их не искала. Она преследовала совершенно другую цель.
Настоящее повествование продолжиться утром следующих суток, но перед тем как наши глаза смогут всмотреться в предрассветную тьму нам предстоит, взяв читателя за руку, совершить короткое отступление от основного сюжета, который, несомненно, скоро опять явит себя в силу примерно того же незримого предписания, по какому к магниту тянуться гвозди. Помимо прочего стоит также отметить, что, начиная данное отступление, автор отказывается даже на миг заподозрить читателя в нетерпеливости, ибо так много с ним прошагав, он не может и в мыслях так согрешить. Что ж, поспешим оставить в стороне словоохотливость, постараемся не впадать во всякие раз-ы (как то -глагольствования и -суждения), и как можно скорее перейти к сути. Тем уместнее кажется мне сходу озадачить тебя вопросом, читатель: а много мы знаем о городах? Чем вот, к примеру, отличается реальный город от вымышленного? И сможем ли мы их отличить?
Как наверняка склонен ты думать, вымышленность всегда нетрудно узнать исходя из имеющегося у нас описания. Рискну развить твою мысль. Действительно, взяв за критерий возможность возведения строений и улиц по предлагаемым нам на словах чертежам, мы можем судить, реален или не реален упомянутый город. В качестве доказательства возьмем два примера классических: Гондолин и Кокстаун. Если бы нам не было известно заранее, что Гондолина не существует, то как мы могли бы это понять? Правильно, по описанию. Этот пример довольно банальный, ведь Гондолин – это тот случай, когда нам вовсе не обязательно заходить внутрь (к тому же не факт, что нас пустят туда), достаточно вспомнить описанье ворот, а также некоторые их материалы. В то, что их семь еще можно, но то, что там есть ворота из серебра и ворота из золота и то, что у них не наблюдается инфляция даже петель... По одним только вот этим вышеописанным признакам мы можем с уверенностью сказать: «–– Да, Гондолин – вымышленный город». Со вторым городом, который с точки зрения исторического литературного зодчества был, конечно же, выстроен до Гондолина, все, в общем и целом, также понятно. Хоть его описание не заражено гигантизмом, вымышленность его из описания все же просвечивается, а если точнее – из интонации описания. Освежим же в памяти его внешний вид, не сомневаюсь, тебе знакомый, благо творец его дает нам вполне исчерпывающую картину: вот встает перед нами кирпичный скворечник, заполненный смогом; рабочие трубы вьются в таком причудливом построении, что, с одной стороны, заграждают вход для природы, а с другой – выход убийственным испарениям; здания в Кокстауне строятся невпопад, отчего его теснейшие тупички спотыкается о такие же проулки. В самой гуще его гнездятся «рабочие руки», лишенные в глазах владеющих ими мануфактурщиков права получить за свой труд хоть чего-то кроме из века в век нестареющего желания платить поменьше, а выжать – побольше. Звон господень, разносящийся в воскресенье по его улицам, как ясно нам помнится, доводит до исступления слабонервных и больных, пьянство борется здесь с обществом трезвости (последние имеют не лишенные интереса таблицы, каковые свидетельствуют сам знаешь о чем), а лень, проистекающая из общей загруженности простого народа, гонит в парламент нескончаемые петиции, посредством лиги, члены которой осаждают членов этого достойного учреждения требованиями насильственного насаждения благочестия среди рабочих. Таблицы вообще здесь распространены едва ли не шире, чем желание выбросить собственность в атлантический океан. Ими прикрываются служители тюрем, аптекари, и уж, конечно, завидного мастерства в оперировании ими достиг один из лучших представителей это прекрасного города, мужчина нелегкой судьбы и не менее примечательного происхождения, Джосайя Баундерби из Кокстауна. О-о-о, Джосайя Браундерби! Человек, который уж точно не потерпит всей этой чуши, а именно – желания рабочих, чтоб их кормили с золотой ложечки черепаховым супом и дичью; человек, олицетворяющий своей особой и герб, и флаг, и хартию вольностей, и еще много, много чего. Что не мало важно – олицетворяющей все это со слов людей уважаемых. Человек, который ну только что не лопается от собственной значимости, разумеется имея на то основания, а не лопается по одной только причине – безвременная кончина его нанесла бы невиданный удар по Кокстауну. Браундерби прекрасен, как ясный день, каковой иногда выпадает в Кокстауне. Окутанный мглой собственного производства, стоит этот город в такие дни, расплываясь в пространстве дымом и копотью, с одной стороны – скрывая все кирпичи, а с другой стороны – давая понять, что здесь есть город, ибо не будь здесь города, то и участок этот бы не чернел.
Всех этих вводных, описанных у Диккенса как они описаны (на мой взгляд описаны они мастерски), а также характеристик действующих лиц романа вполне достает, чтобы, конечно, восхитившись талантом, все же понять, что Кокстаун – городок вымышленный. Ведь не бывает в жизни столь бочкообразно выпяченных людей-сумасбродов, хотя, конечно, одними ими Кокстаун не полнится.
Упомянутые выше примеры являлись, пожалуй, вполне безобидными и, скажем так, служили разминкой. Теперь же стоит приняться за более достоверно описанные города. Лисс и Зурбаган. О-о, вот это уже посложнее. Ну же, читатель, есть они или нет? Построенные Грином почти в нашем веке, они уже куда больше являют собой пример, когда границы мира и мифа сливается. Как же так происходит? Они наполнены жизнью. Действительно, не откажем себе в удовольствии и ненадолго, веселым шагом, обойдем побережье одного из них. Что помним мы о городе Лиссе? Конечно, самым поэтичным, будут, пожалуй, виды из "кораблей", а именно гавань – грязная, как молодой трубочист, свитки парусов над смеющимися лодками, разноязычный говор, может быть от которого и образовались те самые трещины на старых стенах. Кто знает? Городок этот падок не только на сваи, лестницы и тропинки, о нет! Находясь на известном расстоянии от Гель-Гью, он кажется заражает его своей жизнью, ведь неспроста Гарвей, в ночь посещения последнего попадает на карнавал. И все это – только Лисс. А Зурбаган? Как может оставить тебя равнодушным этот шальной городок, игриво тасующий штампы цивилизации, оставаясь при этот самим собой. Подобно Лиссу, он утопает в зелени, но если Лисс ей завален, то Зурбаган – это скорее клочки тенистых садов, улицы, расположением напоминающие улиток, со сходящимися лестницами, выводящими путника под темные арки или на брошенные через улицу мостики. Городская гавань грязна и пестра: над каменной набережной высятся чепчики вишен, хлопают паруса, змеятся вымпелы, поддаваясь толи движению ветра, толи очарованию ритма самого города. Под горячим солнцем толпятся у лавок медные ноги. В воздухе пахнет лепешками и рагу, фруктами, может быть даже сушеным инжиром, а также все, что потребно бедному моряку. Да, Зурбаган. О, этот город!
И вот, имея подобные описания, в кое-ком может даже закрасться сомнение: да как же могут они быть вымышленными, когда еще Кедров Савелий, писатель, конечно, ряда не первого, выдавший миру афоризм, о котором мир не просил, а именно: «Русского узнаешь по масштабу», называл этот критерий (масштаб), одним из самых определяющих в деле придания описанию жизни? Ведь живо то, что достоверно написано! Здесь, на перепутье, следует соблюдать осторожность в суждениях. Да, Зурбаган и Лисс описаны живо. Да, их образ почти лучится в руках, но! Но разве действительно существующий город способен уложиться своим описанием всего-то на половину страницы, да тем более деля ее на пару с другим, таким же подающим сомнения в бытности? Э-э, нет. Города эти описаны живо, но это только мазки, как и должно быть у профессионала, каковой дает одним штрихом очертания, заставляя воображения работать за нас и рисовать улицы, имеющие крымские прототипы и не имеющие топографических паспортов. И именно этим одним, хоть и с трудом, доказывается, что Лисс и Зурбаган – города вымышленные.
К чему же был нужен этот городской экскурс? К чему было оббегать сверху вниз кварталы и порты, задыхаться в дыму, в конце концов бередить воображение золотом?! А вот именно для того, чтобы на основании уже данного читателю инструментария можно было бы рассказать о действительно существующем городе, судьба которого в людской памяти пугает меня все сильней с каждым годом. Помимо забвения, он претерпевает также накат необоснованной лжи: о нем говорят, что он не существуют. Единственным аргументом в пользу этого выступают спутниковые снимки. А между тем он живей всех живых. Как уже мог догадаться читатель, речь идет не о Припяти, о которой в зоне не слышал только глухой, не о каком-то скопище корпусов, который можно было бы окрестить городом в высокохудожественно-изобразительных целях и даже не о Чернобыле, существование которого почему-то ускользает от большей части людей, которым кажется, что в ЧЗО есть только Припять, а за ней сразу одинокая станция, носящая почему-то букву "Ч" в своем имени. Конечно же, читатель уже догадался, о каком городе я говорю. Речь о Лиманске.
Полузабытый, подпоясанный, точно обручем речкой, протекающей с севера, не только в ЧЗО, но и далеко за ее пределами, приобрел он уже почти мифический статус. Если находящийся рядом с ним Рыжий лес с высоты птичьего полета напоминает пожар, заполонивший огромную площадь и угрожающий перепрыгнуть с веток на облака, то расположенный западнее Лиманск походит на дым, относимый ветром от горящих деревьев. Его дома, облепившие юго-западную оконечность реки и нависающие над ней словно крепостной бруствер, остались все теми же, невзирая на время. Жизнь, словно остановилась в них и если первые домики еще могут позволить себе наслаждение обращать черные окна к бликам воды и шуму листвы, то чем дальше углубляешься сперва в устья улиц, а после в кварталы, расползающиеся по равнине и интегрированным в нее холмикам, чем больше видишь полосок электрических проводов, черных, в два пальцы, тянущихся от карниза к витрине, от витрины к столбу, от столба к крыше и то теряющиеся за углом, то снова выныривающие где-нибудь за балконом, тем более кажется, что жизнь застывала здесь постепенно, от границ к центру. За ныне разрушенным тоннелем, который при желании можно обойти по холму, виднеются первые его коробочки. Двухэтажные и выцветши-бурые, с шифером, редко встречающимися балконами и решеткой перил, они чередуются с жемчугом серых многоэтажек, жмущихся друг к другу по обе стороны улицы. В соседстве с машинами, посаженными на бордюры, эти лабиринтики неспешно плетут свой клубок, который выводит вас к костяной площади. Площадь эта названа так не с проста, ведь когда-то во времена первого штурма (а разве можно брать штурмом вымышленные города?) она стала местом кровавой баталии в трех актах. Крови, конечно, уже давно нет, однако и до сего дня на одной из стен дома, обрамляющего площадь справа, не затерт еще символ первых пришельцев – знак анархии, огромная, печатная буква "А", вписанная в круг с сатанинским шармом. Именно здесь, в конце одиннадцатого, ведомые кто чем – предназначением, верой или жаждой наживы, четыре группировки сошлись в противостоянии. Сперва на площадь пришла «Свобода». Как и в любом другом месте, ей посещаемом, на площади начался вандализм, носящий тут, правда, лишь формы графические: несколько букв "А", распитое пиво и энергетики, косячок под кустом, кое небо и... что это там мелькнуло у домика черно-красное? «Долг»? Откуда?.. А дальше стрельба. Затем те, кто выжил – сегодня доподлинно нельзя установить, к какой группировке они принадлежали – стали занимать центр площади заново. Вымотанные, медленно плелись они, думая о том, как не свалиться от усталости на тела уже павших и добивая ни к чему выживших. Была усталость, затекшая шея, которую надо повернуть по часовой, чтобы чуть хрустнуть и... а что это там шевельнулось на крыше? Может мне кажется?.. И снова стрельба, стрельба, стрельба. Люди, имевшие чуть больше прав называть себя хозяевами этого города показали, что значат грамотно пристреленные позиции и винтовки. В скоротечной схватке они теряли братьев, но, как известно, воли и упорства «монолитовцам» не занимать и в конце концов они всех убили, после чего где-то там впереди загремел новый бой. Кто-то недружественный к ним приближался. Боезапас пополнять было некогда, не зная того, что происходит, бандиты ли, снова «Долг», а может снова «Свобода» рыскают где-то там, они приняли решение остаться на позициях, защитить площадь и... а что это там за люди в синих комбинезонах?.. И затем снова была стрельба. Некоторые «монолитовцы», подстреленные, скользили по крышам и к тому времени, как «Чистое Небо», перезаряжались на земле, стреляло в небо, а «Монолит» – в них, отдельные трупы неспешно подкатывались к концам крыш, долго висели, перегнувшись, словно высматривая, куда бы упасть, а затем падали, взмахнув ногами в тяжелых ботинках. Так происходило почти двое суток. Затем... а что это там в небе, такое красное? Выброс?..
–– Уйди... –– Тихо прошипел он. Пес продолжал идти на него. Кровавые слюни капали с пасти. Раздался выстрел и псу разнесло голову. Одновременно с этим, словно в целях спасти его, в лицо Шару налетел ветер, унеся вспять почти весь звук выстрела. УНСО-вец закрыл глаза. Когда он открыл их, поверхность луны очистилась от тонкого облачка, ползшего вдоль нее, и белый свет освещал дорогу. Шар развернулся и пошел прочь. В ту ясную ночь одна собака в стае псов умерла.
Вымотанные и вымокшие бойцы стояли возле Шерхана. Дождь, как паскуда, заливал все. Под ногами хлюпало.
–– Что будем делать? –– Спросил Максим. Шерхан едва видно покачал головой. Его группа преследовала их до последнего. Он, и его парни нашли РПГ, координаты схрона с которым прислал неизвестный. Они организовали засаду, замаскировав под снорка одного из бойцов (ныне – покойного). Они продолжили идти за ними, когда уцелевшие ринулись в сторону Янтаря (тех, которые отступили к тоннелю, Рубин и Максим, сказали, что вроде убили и Шерхан, видя живых врагов впереди, решил им поверить). Он сам стрелял в них с ПНВ, заливаемого водой и с каждым промахом поминал дьявола. Они преследовали их дольше, чем следовало, дольше, чем должны были бы. Они гнались за ними до самого Рыжего леса. К тому моменту, когда Форсаж опустился на пол перед дверным проемом, Шерхан, глядя на сереющий под дождем лес, сказал себе: «–– Нет».
–– Разворачиваемся.
С этими словами его группа ушла, так и не решившись переступить порог начинавшегося за КАМАЗом Рыжего леса и потому, когда Форсаж, что было сил тряс Крыма, убеждая того бежать от них, он не знал, что группа военных, прошедшая мимо них, вовсе их не искала. Она преследовала совершенно другую цель.
***
Настоящее повествование продолжиться утром следующих суток, но перед тем как наши глаза смогут всмотреться в предрассветную тьму нам предстоит, взяв читателя за руку, совершить короткое отступление от основного сюжета, который, несомненно, скоро опять явит себя в силу примерно того же незримого предписания, по какому к магниту тянуться гвозди. Помимо прочего стоит также отметить, что, начиная данное отступление, автор отказывается даже на миг заподозрить читателя в нетерпеливости, ибо так много с ним прошагав, он не может и в мыслях так согрешить. Что ж, поспешим оставить в стороне словоохотливость, постараемся не впадать во всякие раз-ы (как то -глагольствования и -суждения), и как можно скорее перейти к сути. Тем уместнее кажется мне сходу озадачить тебя вопросом, читатель: а много мы знаем о городах? Чем вот, к примеру, отличается реальный город от вымышленного? И сможем ли мы их отличить?
Как наверняка склонен ты думать, вымышленность всегда нетрудно узнать исходя из имеющегося у нас описания. Рискну развить твою мысль. Действительно, взяв за критерий возможность возведения строений и улиц по предлагаемым нам на словах чертежам, мы можем судить, реален или не реален упомянутый город. В качестве доказательства возьмем два примера классических: Гондолин и Кокстаун. Если бы нам не было известно заранее, что Гондолина не существует, то как мы могли бы это понять? Правильно, по описанию. Этот пример довольно банальный, ведь Гондолин – это тот случай, когда нам вовсе не обязательно заходить внутрь (к тому же не факт, что нас пустят туда), достаточно вспомнить описанье ворот, а также некоторые их материалы. В то, что их семь еще можно, но то, что там есть ворота из серебра и ворота из золота и то, что у них не наблюдается инфляция даже петель... По одним только вот этим вышеописанным признакам мы можем с уверенностью сказать: «–– Да, Гондолин – вымышленный город». Со вторым городом, который с точки зрения исторического литературного зодчества был, конечно же, выстроен до Гондолина, все, в общем и целом, также понятно. Хоть его описание не заражено гигантизмом, вымышленность его из описания все же просвечивается, а если точнее – из интонации описания. Освежим же в памяти его внешний вид, не сомневаюсь, тебе знакомый, благо творец его дает нам вполне исчерпывающую картину: вот встает перед нами кирпичный скворечник, заполненный смогом; рабочие трубы вьются в таком причудливом построении, что, с одной стороны, заграждают вход для природы, а с другой – выход убийственным испарениям; здания в Кокстауне строятся невпопад, отчего его теснейшие тупички спотыкается о такие же проулки. В самой гуще его гнездятся «рабочие руки», лишенные в глазах владеющих ими мануфактурщиков права получить за свой труд хоть чего-то кроме из века в век нестареющего желания платить поменьше, а выжать – побольше. Звон господень, разносящийся в воскресенье по его улицам, как ясно нам помнится, доводит до исступления слабонервных и больных, пьянство борется здесь с обществом трезвости (последние имеют не лишенные интереса таблицы, каковые свидетельствуют сам знаешь о чем), а лень, проистекающая из общей загруженности простого народа, гонит в парламент нескончаемые петиции, посредством лиги, члены которой осаждают членов этого достойного учреждения требованиями насильственного насаждения благочестия среди рабочих. Таблицы вообще здесь распространены едва ли не шире, чем желание выбросить собственность в атлантический океан. Ими прикрываются служители тюрем, аптекари, и уж, конечно, завидного мастерства в оперировании ими достиг один из лучших представителей это прекрасного города, мужчина нелегкой судьбы и не менее примечательного происхождения, Джосайя Баундерби из Кокстауна. О-о-о, Джосайя Браундерби! Человек, который уж точно не потерпит всей этой чуши, а именно – желания рабочих, чтоб их кормили с золотой ложечки черепаховым супом и дичью; человек, олицетворяющий своей особой и герб, и флаг, и хартию вольностей, и еще много, много чего. Что не мало важно – олицетворяющей все это со слов людей уважаемых. Человек, который ну только что не лопается от собственной значимости, разумеется имея на то основания, а не лопается по одной только причине – безвременная кончина его нанесла бы невиданный удар по Кокстауну. Браундерби прекрасен, как ясный день, каковой иногда выпадает в Кокстауне. Окутанный мглой собственного производства, стоит этот город в такие дни, расплываясь в пространстве дымом и копотью, с одной стороны – скрывая все кирпичи, а с другой стороны – давая понять, что здесь есть город, ибо не будь здесь города, то и участок этот бы не чернел.
Всех этих вводных, описанных у Диккенса как они описаны (на мой взгляд описаны они мастерски), а также характеристик действующих лиц романа вполне достает, чтобы, конечно, восхитившись талантом, все же понять, что Кокстаун – городок вымышленный. Ведь не бывает в жизни столь бочкообразно выпяченных людей-сумасбродов, хотя, конечно, одними ими Кокстаун не полнится.
Упомянутые выше примеры являлись, пожалуй, вполне безобидными и, скажем так, служили разминкой. Теперь же стоит приняться за более достоверно описанные города. Лисс и Зурбаган. О-о, вот это уже посложнее. Ну же, читатель, есть они или нет? Построенные Грином почти в нашем веке, они уже куда больше являют собой пример, когда границы мира и мифа сливается. Как же так происходит? Они наполнены жизнью. Действительно, не откажем себе в удовольствии и ненадолго, веселым шагом, обойдем побережье одного из них. Что помним мы о городе Лиссе? Конечно, самым поэтичным, будут, пожалуй, виды из "кораблей", а именно гавань – грязная, как молодой трубочист, свитки парусов над смеющимися лодками, разноязычный говор, может быть от которого и образовались те самые трещины на старых стенах. Кто знает? Городок этот падок не только на сваи, лестницы и тропинки, о нет! Находясь на известном расстоянии от Гель-Гью, он кажется заражает его своей жизнью, ведь неспроста Гарвей, в ночь посещения последнего попадает на карнавал. И все это – только Лисс. А Зурбаган? Как может оставить тебя равнодушным этот шальной городок, игриво тасующий штампы цивилизации, оставаясь при этот самим собой. Подобно Лиссу, он утопает в зелени, но если Лисс ей завален, то Зурбаган – это скорее клочки тенистых садов, улицы, расположением напоминающие улиток, со сходящимися лестницами, выводящими путника под темные арки или на брошенные через улицу мостики. Городская гавань грязна и пестра: над каменной набережной высятся чепчики вишен, хлопают паруса, змеятся вымпелы, поддаваясь толи движению ветра, толи очарованию ритма самого города. Под горячим солнцем толпятся у лавок медные ноги. В воздухе пахнет лепешками и рагу, фруктами, может быть даже сушеным инжиром, а также все, что потребно бедному моряку. Да, Зурбаган. О, этот город!
И вот, имея подобные описания, в кое-ком может даже закрасться сомнение: да как же могут они быть вымышленными, когда еще Кедров Савелий, писатель, конечно, ряда не первого, выдавший миру афоризм, о котором мир не просил, а именно: «Русского узнаешь по масштабу», называл этот критерий (масштаб), одним из самых определяющих в деле придания описанию жизни? Ведь живо то, что достоверно написано! Здесь, на перепутье, следует соблюдать осторожность в суждениях. Да, Зурбаган и Лисс описаны живо. Да, их образ почти лучится в руках, но! Но разве действительно существующий город способен уложиться своим описанием всего-то на половину страницы, да тем более деля ее на пару с другим, таким же подающим сомнения в бытности? Э-э, нет. Города эти описаны живо, но это только мазки, как и должно быть у профессионала, каковой дает одним штрихом очертания, заставляя воображения работать за нас и рисовать улицы, имеющие крымские прототипы и не имеющие топографических паспортов. И именно этим одним, хоть и с трудом, доказывается, что Лисс и Зурбаган – города вымышленные.
К чему же был нужен этот городской экскурс? К чему было оббегать сверху вниз кварталы и порты, задыхаться в дыму, в конце концов бередить воображение золотом?! А вот именно для того, чтобы на основании уже данного читателю инструментария можно было бы рассказать о действительно существующем городе, судьба которого в людской памяти пугает меня все сильней с каждым годом. Помимо забвения, он претерпевает также накат необоснованной лжи: о нем говорят, что он не существуют. Единственным аргументом в пользу этого выступают спутниковые снимки. А между тем он живей всех живых. Как уже мог догадаться читатель, речь идет не о Припяти, о которой в зоне не слышал только глухой, не о каком-то скопище корпусов, который можно было бы окрестить городом в высокохудожественно-изобразительных целях и даже не о Чернобыле, существование которого почему-то ускользает от большей части людей, которым кажется, что в ЧЗО есть только Припять, а за ней сразу одинокая станция, носящая почему-то букву "Ч" в своем имени. Конечно же, читатель уже догадался, о каком городе я говорю. Речь о Лиманске.
Полузабытый, подпоясанный, точно обручем речкой, протекающей с севера, не только в ЧЗО, но и далеко за ее пределами, приобрел он уже почти мифический статус. Если находящийся рядом с ним Рыжий лес с высоты птичьего полета напоминает пожар, заполонивший огромную площадь и угрожающий перепрыгнуть с веток на облака, то расположенный западнее Лиманск походит на дым, относимый ветром от горящих деревьев. Его дома, облепившие юго-западную оконечность реки и нависающие над ней словно крепостной бруствер, остались все теми же, невзирая на время. Жизнь, словно остановилась в них и если первые домики еще могут позволить себе наслаждение обращать черные окна к бликам воды и шуму листвы, то чем дальше углубляешься сперва в устья улиц, а после в кварталы, расползающиеся по равнине и интегрированным в нее холмикам, чем больше видишь полосок электрических проводов, черных, в два пальцы, тянущихся от карниза к витрине, от витрины к столбу, от столба к крыше и то теряющиеся за углом, то снова выныривающие где-нибудь за балконом, тем более кажется, что жизнь застывала здесь постепенно, от границ к центру. За ныне разрушенным тоннелем, который при желании можно обойти по холму, виднеются первые его коробочки. Двухэтажные и выцветши-бурые, с шифером, редко встречающимися балконами и решеткой перил, они чередуются с жемчугом серых многоэтажек, жмущихся друг к другу по обе стороны улицы. В соседстве с машинами, посаженными на бордюры, эти лабиринтики неспешно плетут свой клубок, который выводит вас к костяной площади. Площадь эта названа так не с проста, ведь когда-то во времена первого штурма (а разве можно брать штурмом вымышленные города?) она стала местом кровавой баталии в трех актах. Крови, конечно, уже давно нет, однако и до сего дня на одной из стен дома, обрамляющего площадь справа, не затерт еще символ первых пришельцев – знак анархии, огромная, печатная буква "А", вписанная в круг с сатанинским шармом. Именно здесь, в конце одиннадцатого, ведомые кто чем – предназначением, верой или жаждой наживы, четыре группировки сошлись в противостоянии. Сперва на площадь пришла «Свобода». Как и в любом другом месте, ей посещаемом, на площади начался вандализм, носящий тут, правда, лишь формы графические: несколько букв "А", распитое пиво и энергетики, косячок под кустом, кое небо и... что это там мелькнуло у домика черно-красное? «Долг»? Откуда?.. А дальше стрельба. Затем те, кто выжил – сегодня доподлинно нельзя установить, к какой группировке они принадлежали – стали занимать центр площади заново. Вымотанные, медленно плелись они, думая о том, как не свалиться от усталости на тела уже павших и добивая ни к чему выживших. Была усталость, затекшая шея, которую надо повернуть по часовой, чтобы чуть хрустнуть и... а что это там шевельнулось на крыше? Может мне кажется?.. И снова стрельба, стрельба, стрельба. Люди, имевшие чуть больше прав называть себя хозяевами этого города показали, что значат грамотно пристреленные позиции и винтовки. В скоротечной схватке они теряли братьев, но, как известно, воли и упорства «монолитовцам» не занимать и в конце концов они всех убили, после чего где-то там впереди загремел новый бой. Кто-то недружественный к ним приближался. Боезапас пополнять было некогда, не зная того, что происходит, бандиты ли, снова «Долг», а может снова «Свобода» рыскают где-то там, они приняли решение остаться на позициях, защитить площадь и... а что это там за люди в синих комбинезонах?.. И затем снова была стрельба. Некоторые «монолитовцы», подстреленные, скользили по крышам и к тому времени, как «Чистое Небо», перезаряжались на земле, стреляло в небо, а «Монолит» – в них, отдельные трупы неспешно подкатывались к концам крыш, долго висели, перегнувшись, словно высматривая, куда бы упасть, а затем падали, взмахнув ногами в тяжелых ботинках. Так происходило почти двое суток. Затем... а что это там в небе, такое красное? Выброс?..
