Ну да ты и сам знаешь... Они тоже на этом сходятся. Магистр Гиолинен, в частности. Согласись, забавно – человек, который берёт деньги за то, чтобы принять в орден без посвящения в первую степень – это где надо голодать и по его милости хорошие люди иногда вынуждены тискать коржи... Кстати, ха-ха!.. Знаешь, что подумал? Да ладно, знаешь же. Короче, я что до, что во время, что после ордена – всё одно первая степень. А-а? Ну, ну согласись... Да чего ты хочешь?!» –– Взревел вдруг он, удерживая крик за губами. Внезапно налетевшая темнота вдруг на миг накрыла его и Строгий при этом почувствовал, как чувства особенно больно ударили его по глазам. «–– Что?! Я всю жизнь тебя спрашиваю! Да я детей спас больше, чем ты, когда ты послал огонь на город Тутра!..».
Тут Зинеп почувствовал, что его начали душить слёзы, а ноги стали предательски дрожать. Тотчас же решив, что ждать ответа – это дело гиблое, он вновь решил ответить сам себе и наклонил голову, но не удержался и вновь стал обращаться от собственного лица.
«–– Ты скажешь, что ты не просил идти к себе персонально меня! Да, не просил! Но... Но ведь я-то пришёл! Да-а! Я не то, что пришёл, там от меня уже натоптано!.. Но может тебе это не нужно? И ведь ты знаешь, что я уже не первый раз так рассуждаю! Но ведь я всё равно иду. И да, я всё время жду чего-то! Хоть бы даже знак такой, чтобы я сразу бы и не понял его! Но чтобы знак. А ты мне кукиш!.. Ты же сказал, что у всех будет свои путь! А я... Я устал идти. Но ведь иду. Вон, дрожат колени и развылся, как фермерша. Но ведь иду!..».
Тут голос, прошибший его с верху так, что у Зинепа пропало дыхание и за малым не остановилось сердце, произнёс:
«–– Так по что ты гонишь меня?».
Туман, давно скрывавший от него поля, внезапно отступил и Зинеп увидел, что стоит, затормозив у обрыва реки, пересечённой мостом, лежащим левее, по ту сторону которого застыло шумящее, улюлюкающее войско. С удивлением оглянувшись назад, Зинеп вспомнил людей, сквозь которых проходил, идя к воротам Мафора и также вспомнил, что на всём протяжении пути по городу ему ни встретилось и пяти мужчин.
Подойдя к мосту, странный мужчина, за которым наблюдал решивший затормозить на холме Фрол, встал, уперев меч в доски между ног. С первого движенья поняв, что сейчас произойдёт, Фрол забормотал, пытаясь убедить самого себя в собственном удивлении:
–– Ты... Ты чего?.. Ты что делать собрался?
Тем временем ко входу на мост с той стороны приблизили несколько смрадных Рамидов. Их хари, разбухшие, гноящиеся и заштопанные на щеках, скривились в отвратной улыбке, их руки, покрытые пупырчатыми отложениями слизи, похожими на икру, сжимали деформированные топоры. Подбадривающие крики, подобные прибою, принёсшему крики чаек, раздался над рекой.
–– Давай!
–– Кроши его!
–– Сбросьте его в воду!
Рамиды, застывшие у моста, словно бы только и ждали, что этого приглашения: подняв топоры, они бросились на мужчину. Зинеп поднял меч.
От удара звякнувший метал завибрировал в мутировавшей руке и глядя на то, как топорище трясётся в ладонях подобно гарцующему по порогам лососю, Рамид охнул, осев от клинка, прорубившего его от правого плеча и до хлюпнувшего темечка. Перешагнув через него, Зинеп отвёл встречный выпад и нанёс удар гардой, отчего челюсть второго серого вылетела изо рта и откусила нос третьему. Секунду спустя, оба они лежали у ног Строгого, всё лицо которого от серьёзности посерело. Визжавшие от восторга Рамиды постепенно притихли. Один из них, начавший было входить в реку правее моста, чтоб не терять времени, выбрался обратно на берег, проворчав:
–– Нет, ну это уже дело принципа!
Дождавшись его, на мост ступили ещё четверо. Всё прибывающие Рамиды молча следили за происходящем, не сводя глаз с обречённого.
–– Р-ра-а-а-а! –– Выкрикнул один из серых и ринулся на Зинепа, захлёбываясь слюной. Рассекая воздух, сталь описала дугу и врезалась в доски, вызывая усмешку атаковавшего – точно также несколько лет назад щепки летели на другом мосту, где он, будучи гораздо слабее, убил того мусора, носившего меховой плащ. Теперь всё было почти точно также – трещащие доски, сухие сверху и мокрые снизу, несущийся под ними, бурлящий поток. Единственное отличие – защитник моста был всего один и в отличии от того милиционера он не пытался ускользнуть от Рамидов. «Вот так бы всегда!» –– Ухмыльнулся серый, в очередной раз промахиваясь и в запале утирая с губы речную пену.
Меч смертного пронёсся мимо ухмыляющейся рожи и в тот же миг сзади упал пронзённый Рамид. Второй, стоявший по другую сторону, шагнул к смертному, их клинки свистнули снизу и сверху, и снова... По выражению слетевшей в воду головы оставшиеся двое увидели, насколько просчитавшийся удивился пред смертью, поведясь на ловко проведённый обман. Третьего серого смертный перебросил через перила. На лету поймав его топор, недавно вышедший из реки Рамид шагнул навстречу Зинепу уже более насторожено.
–– Ну что ж... –– Прорычал он, но тут позади них раздался шум расступающихся ног и заполонившие берег полчища хлынули от воды сумбурным отливом, пропуская к мосту чёрного всадника с пылающей грудью, сидевшем на омерзительном скакуне; к мосту подъезжал Пунатвой Чёрное Перо, до того шедший в конце отряда. Заметив его, серый почтительно склонил затылок и, склонившись ещё ниже, вернулся на берег, пройдя мимо свисающего с сома латного сапога. Никуда не спеша, Пунатвой посмотрел сперва долгим взглядом направо, затем точно такого же взгляда удостоился левый берег. Все эти движения были проделаны с такой неспешностью, что со стороны могло показаться, будто Пунатвой осматривается, перед тем как перейти дорогу в неположенном месте. Поудобней перехватив вилы, он спрыгнул с сома с заметным металлическим грохотом и направился по мосту, слегка пыхнув грудью. Следивший за всем этим Фрол побелел почище коня Кустара Вакунастари.
Не доходя двух шагов до Зинепа, Пунатвой остановился, глядя на него. Он был выше Строгого почти на два локтя, а потому несколько склонил голову. Сжав крепче меч, Зинеп облизнул пересохшие губы. Сомнений не было – он видел беса, изображение которого безумно давно видел ещё на специальной религиозной стенке у бабушки, стоявшей позади печки. Сомнений не возникло и у Пунатвоя – едва заметив его взгляд, он сразу понял, что этот человек видит сейчас перед собой сюжет религиозной фрески, демоном с которой его самого когда-то путали в детстве. Под шлемом нельзя было увидеть, изменилось ли выражение его лица, но когда он произнёс следующие слова в них на секунду промелькнула ирония:
–– Как говорят застуканные жёны землекопов – это не то, что ты думаешь. Я могу всё объяснить. Но... Я вижу, ты чётко решил погибнуть?
Вместо ответа, Зинеп отступил на шаг и поднял меч, готовясь отразить удар противника. Голос Пунатвоя вновь изменился, но в обратную сторону. Теперь он звучал также, как и всегда.
–– Тогда... Умирай!
С этими словами его грудь взорвалась и вырвавшееся из неё пламя двойным слоем охватило горевшие вилы, в одно мгновение выброшенные им, точно бильярдный кий. Уклонившись, Зинеп крутанулся и его меч с лязгом ударился о полыхавшее древко, преградившее путь клинку. В воздухе прозвучала звонкая пощёчина и десять сантиметров отборной демонической стали выбили ему челюсть, измельчив пять зубов. Пошатнувшись, смертный отступил на шаг, но тут же рванул в священном озлоблении.
Не без труда и удивления, Пунатвой отвёл каждый из его ударов, после чего прямым выпадом вил сломал человеку доспех и отправил на пол. Не тратя времени на то, чтобы пытаться удерживать забивший изо рта фонтан крови, Зинеп поднялся, движением плеч сбросив нагрудник с таким видом, словно хотел сказать: «–– Да, вообще-то, они мне только мешали». Вода под ними с шумом разбилась о балки.
–– Дался тебе этот город. –– Произнёс Пунатвой.
–– Главное – чтобы не дался вам.
Снова шагнув к Пунатвою, он сделал ложный замах, меньше чем за мгновение переросший в просвистевший между зубцами вил выпад. Только сила, с которой Пунатвой рванул тризуб вверх отвели задымившееся лезвие от его шлема. Очередной кулачный удар полетел в Зинепа, но тот предвидел это и, поднырнув под руку чудовища, ударил сам в грудь латной перчаткой. От удара Пунатвой кашлянул огненной грудью так, что на Зинепе занялись волосы, но факт был на лицо – Чёрное Перо с грохотом пошатнулся.
–– Х-х-х-хр-р-р!
С этим яростным рыком он потянулся к затылку и к удивлению не только Зинепа и Фрола, но вообще всех собравшихся, стащил с себя всю черноту, до того матовым слоем покрывавшую его доспехи, оставшись в серых латах. Со стороны это выглядело так, словно бы он стащил её через голову. Выбросив руку с тьмой, Пунатвой сотворил вокруг себя непроницаемый мрак, окруживший его завесой чренее ночи, после другой рукой аналогичным движением вытащил из груди пылающий жар, полностью потухший в щели нагрудника и растёкшийся по вилам, покрыв их слепящим огненным контуром такой яркости, что в этом пламени потерялся зазор между зубцами вил. В следующую секунду в повисшей над мостом тьме слышны был только звон стали и видны росчерки от столкновенья клинков, вспыхивавшие то здесь, то там огненно-белыми перекрестьями. Несколько раз из темноты вылетали ошмётки перил. Затем во тьме промелькнул удар, рассёкший её на подобии молнии и над всем войском пронёсся грохот настолько внушительной силы, что когда Пунатвой кубарем вылетел из на миг рассеявшейся темноты, сборище Рамидов взорвалось яростным лаем. Легко поднявшись, Пунатвой слепил из темноты своего двойника и, вооружив его вилами, направил его сражаться с Зинепом, в то время как сам он, ничуть не сконфуженный, подошёл к сому, после чего припал к земле у его брюха. Духовые отверстия его шлема теперь были лишённые тьмы и за ними можно было увидеть, как замелькали его глаза, пытались найти что-то в подбрюшье сома. Что-то, чего там не обнаружилось. Это движение повторилось несколько раз – Пунатвой поднимался и снова бросался ему в лапы на поиски, в то время, как его подопечный услужливо поднимал каждую из них, однако всё было тщетно – чтобы Чёрное Перо не искал, он этого не нашёл. Очертания глаз и бровей изменились под шлемом.
–– Что ж, хватит! –– Воскликнул он и одним движением впитал себя и тьму и огонь, деформировано распухнув от них. –– Переходите под мостом! Шевелитесь, не ждите! Пусть он увидит всю тщету своего старания!
Треснув, его доспехи вновь стали чёрными, но ещё и распухли от вздымавшихся мускулов, и правая рука Пунатвоя бросилась на Зинепа, одним ударом вил взламывая доски прям до воды, отчего в высь тотчас же вздымались бешено свистящие облака пара. Напуганные и зачарованные, нарушая приказ Чумного Пера, велевшего им не мешкать, Рамиды бросились в воду, неспешно преодолевая её и с интересом смотря за мелькавшими по мосту очертаниями.
–– Ставлю на Пунатвоя!
–– Ты сколько?
–– Четырнадцать...
Договорить Рамид не успел: в один момент весь мост дико вздыбился, вода зашумела под ним в три раза отчаяннее, в каскаде стали и мускулов серые увидели, как смертный проткнул Пунатвою ногу, а Рамид приложил человека кулаком в голову, после чего доски под ними затрещали, сом заметался по берегу и бросился в воду, куда вслед за этим полетели и оба сражавшихся, после чего вся река вспыхнула огненным столбом на всей своей протяжённости, высотой огненного забора превосходя шум возвышавшегося на той стороне леса. В тот же миг вся вода в реке испарилась и, заглянув в образовавшийся выжженный ров, оставшиеся на берегу Рамиды увидели сплётшееся металлическое тело – всё, что осталось от Пунатвоя и Зинепа. От сома и остальных серых не осталось даже частички пепла. Увидев всё это и услышав тот рёв, которым разродились испугавшиеся Рамиды, ставший свидетелем битвы за мост Фрол Паскудо не помня себя тронул коня, после чего от потерял сознание от пережитого потрясения.
Весть о сражении на мосту и, что самое страшное – о его исходе и гибели лучшего из своих воинов, почти мгновенно дошла до Лактамора Пакета, параллельно распространившись по всему войску. Слов, чтобы описать ярость главаря чумных войск не нашли ни его ветераны тогда, ни много позже составлявшие записи о тех днях людские хронисты. С гибелью Пунатвоя, который в столь ответственный момент зачем-то решил предаться геройству вместо того, чтобы просто разрушить мост и утопить проклятого выискавшегося защитника, в руке у Пакета оборвался крупный канат мысленных нитей его подчинённых, которые были завязаны на Пунатвоя. Злобно рыча, Лактамору пришлось останавливаться и ловить каждую мысленную нить, т.к. отпущенные на свободу, почти все войска начали разбегаться, поддавшись страху или же более достойным, но в данный момент – бессмысленным разрушениям, которые до этого Пунатвою удавалось держать под контролем и направлять в нужном направлении. Эта непредвиденная и от того ещё более обидная задержка, отняла у Пакета почти два часа, окончательно выведя того из равновесия. «Как может всё рушится и рушиться сразу?!» –– Мысленно рычал он, наматывая между пальцев сознание очередного Рамида и прижигая его печаткой для верности. –– «Быть в одном шаге от триумфа и так расслабиться! И ещё Йориг!». Весть о гибели Йорига пришла к нему за минуту до того, что случилось у реки. Её ему передал один из ветеранов, пожертвовавший собой и спаливший собственный мозг, чтобы передать ему мысленное сообщение.
Итак, за миг до победы пали оба его величайшие война. Один отряд уничтожен почти полностью, второй – на половину сгорел в реке (кто б мог подумать, что даже сому не поздоровится?), а на подходе очередной отряд людей, о численности которого Пакету ничего не известно. В перспективе это означало ещё один бой, результатом которого была неизвестность в любом из возможных вариантов развития событий – если он победит, вовсе не понятно, сколько при нём останется воинов и штурм города снова придётся откладывать. Поражение же грозило обернуться крахом вообще всего. Со столицей необходимо было заканчивать. И Лактамор Пакет спустил с цепей всех подчинённых. Усилием воли он указал им дорогу к городу, а дальше отнял от них свои руки, предоставив им направляться к стенам со всей бешенной энергией, что только была доступна.
Через час войско в полном составе наконец-то достигло столь желанных стен и Лактамор простёр свою руку над войнами в последний раз, сметая последние остатки сознания. В один момент все, за исключением ветеранов, лишились собственной воли, став до автоматизма послушными. Оставшиеся к этому времени в живых телепаты, в количестве двух штук от столь агрессивного и прямого влияния на их организм упали замертво с насквозь прожжёнными мозгами, лишая Пакета возможности слать сообщения, однако сожаления он не испытывал – кому нужны его приказы в последнем бою?
Не раз развеянные, его войска стояли перед городом неровными сгустками, напоминая чёрные кляксы, распираемые изнутри необузданной яростью. За ними высился железный лес ветеранов, в прямом смысле готовившихся броситься на стены с голыми руками и разметать их, если поступит такой приказ. Это не вышло бы в ста тридцати случаях из ста, однако знание этого никак не могло поколебать их верности и решительности.
Тут Зинеп почувствовал, что его начали душить слёзы, а ноги стали предательски дрожать. Тотчас же решив, что ждать ответа – это дело гиблое, он вновь решил ответить сам себе и наклонил голову, но не удержался и вновь стал обращаться от собственного лица.
«–– Ты скажешь, что ты не просил идти к себе персонально меня! Да, не просил! Но... Но ведь я-то пришёл! Да-а! Я не то, что пришёл, там от меня уже натоптано!.. Но может тебе это не нужно? И ведь ты знаешь, что я уже не первый раз так рассуждаю! Но ведь я всё равно иду. И да, я всё время жду чего-то! Хоть бы даже знак такой, чтобы я сразу бы и не понял его! Но чтобы знак. А ты мне кукиш!.. Ты же сказал, что у всех будет свои путь! А я... Я устал идти. Но ведь иду. Вон, дрожат колени и развылся, как фермерша. Но ведь иду!..».
Тут голос, прошибший его с верху так, что у Зинепа пропало дыхание и за малым не остановилось сердце, произнёс:
«–– Так по что ты гонишь меня?».
Туман, давно скрывавший от него поля, внезапно отступил и Зинеп увидел, что стоит, затормозив у обрыва реки, пересечённой мостом, лежащим левее, по ту сторону которого застыло шумящее, улюлюкающее войско. С удивлением оглянувшись назад, Зинеп вспомнил людей, сквозь которых проходил, идя к воротам Мафора и также вспомнил, что на всём протяжении пути по городу ему ни встретилось и пяти мужчин.
***
Подойдя к мосту, странный мужчина, за которым наблюдал решивший затормозить на холме Фрол, встал, уперев меч в доски между ног. С первого движенья поняв, что сейчас произойдёт, Фрол забормотал, пытаясь убедить самого себя в собственном удивлении:
–– Ты... Ты чего?.. Ты что делать собрался?
Тем временем ко входу на мост с той стороны приблизили несколько смрадных Рамидов. Их хари, разбухшие, гноящиеся и заштопанные на щеках, скривились в отвратной улыбке, их руки, покрытые пупырчатыми отложениями слизи, похожими на икру, сжимали деформированные топоры. Подбадривающие крики, подобные прибою, принёсшему крики чаек, раздался над рекой.
–– Давай!
–– Кроши его!
–– Сбросьте его в воду!
Рамиды, застывшие у моста, словно бы только и ждали, что этого приглашения: подняв топоры, они бросились на мужчину. Зинеп поднял меч.
От удара звякнувший метал завибрировал в мутировавшей руке и глядя на то, как топорище трясётся в ладонях подобно гарцующему по порогам лососю, Рамид охнул, осев от клинка, прорубившего его от правого плеча и до хлюпнувшего темечка. Перешагнув через него, Зинеп отвёл встречный выпад и нанёс удар гардой, отчего челюсть второго серого вылетела изо рта и откусила нос третьему. Секунду спустя, оба они лежали у ног Строгого, всё лицо которого от серьёзности посерело. Визжавшие от восторга Рамиды постепенно притихли. Один из них, начавший было входить в реку правее моста, чтоб не терять времени, выбрался обратно на берег, проворчав:
–– Нет, ну это уже дело принципа!
Дождавшись его, на мост ступили ещё четверо. Всё прибывающие Рамиды молча следили за происходящем, не сводя глаз с обречённого.
–– Р-ра-а-а-а! –– Выкрикнул один из серых и ринулся на Зинепа, захлёбываясь слюной. Рассекая воздух, сталь описала дугу и врезалась в доски, вызывая усмешку атаковавшего – точно также несколько лет назад щепки летели на другом мосту, где он, будучи гораздо слабее, убил того мусора, носившего меховой плащ. Теперь всё было почти точно также – трещащие доски, сухие сверху и мокрые снизу, несущийся под ними, бурлящий поток. Единственное отличие – защитник моста был всего один и в отличии от того милиционера он не пытался ускользнуть от Рамидов. «Вот так бы всегда!» –– Ухмыльнулся серый, в очередной раз промахиваясь и в запале утирая с губы речную пену.
Меч смертного пронёсся мимо ухмыляющейся рожи и в тот же миг сзади упал пронзённый Рамид. Второй, стоявший по другую сторону, шагнул к смертному, их клинки свистнули снизу и сверху, и снова... По выражению слетевшей в воду головы оставшиеся двое увидели, насколько просчитавшийся удивился пред смертью, поведясь на ловко проведённый обман. Третьего серого смертный перебросил через перила. На лету поймав его топор, недавно вышедший из реки Рамид шагнул навстречу Зинепу уже более насторожено.
–– Ну что ж... –– Прорычал он, но тут позади них раздался шум расступающихся ног и заполонившие берег полчища хлынули от воды сумбурным отливом, пропуская к мосту чёрного всадника с пылающей грудью, сидевшем на омерзительном скакуне; к мосту подъезжал Пунатвой Чёрное Перо, до того шедший в конце отряда. Заметив его, серый почтительно склонил затылок и, склонившись ещё ниже, вернулся на берег, пройдя мимо свисающего с сома латного сапога. Никуда не спеша, Пунатвой посмотрел сперва долгим взглядом направо, затем точно такого же взгляда удостоился левый берег. Все эти движения были проделаны с такой неспешностью, что со стороны могло показаться, будто Пунатвой осматривается, перед тем как перейти дорогу в неположенном месте. Поудобней перехватив вилы, он спрыгнул с сома с заметным металлическим грохотом и направился по мосту, слегка пыхнув грудью. Следивший за всем этим Фрол побелел почище коня Кустара Вакунастари.
Не доходя двух шагов до Зинепа, Пунатвой остановился, глядя на него. Он был выше Строгого почти на два локтя, а потому несколько склонил голову. Сжав крепче меч, Зинеп облизнул пересохшие губы. Сомнений не было – он видел беса, изображение которого безумно давно видел ещё на специальной религиозной стенке у бабушки, стоявшей позади печки. Сомнений не возникло и у Пунатвоя – едва заметив его взгляд, он сразу понял, что этот человек видит сейчас перед собой сюжет религиозной фрески, демоном с которой его самого когда-то путали в детстве. Под шлемом нельзя было увидеть, изменилось ли выражение его лица, но когда он произнёс следующие слова в них на секунду промелькнула ирония:
–– Как говорят застуканные жёны землекопов – это не то, что ты думаешь. Я могу всё объяснить. Но... Я вижу, ты чётко решил погибнуть?
Вместо ответа, Зинеп отступил на шаг и поднял меч, готовясь отразить удар противника. Голос Пунатвоя вновь изменился, но в обратную сторону. Теперь он звучал также, как и всегда.
–– Тогда... Умирай!
С этими словами его грудь взорвалась и вырвавшееся из неё пламя двойным слоем охватило горевшие вилы, в одно мгновение выброшенные им, точно бильярдный кий. Уклонившись, Зинеп крутанулся и его меч с лязгом ударился о полыхавшее древко, преградившее путь клинку. В воздухе прозвучала звонкая пощёчина и десять сантиметров отборной демонической стали выбили ему челюсть, измельчив пять зубов. Пошатнувшись, смертный отступил на шаг, но тут же рванул в священном озлоблении.
Не без труда и удивления, Пунатвой отвёл каждый из его ударов, после чего прямым выпадом вил сломал человеку доспех и отправил на пол. Не тратя времени на то, чтобы пытаться удерживать забивший изо рта фонтан крови, Зинеп поднялся, движением плеч сбросив нагрудник с таким видом, словно хотел сказать: «–– Да, вообще-то, они мне только мешали». Вода под ними с шумом разбилась о балки.
–– Дался тебе этот город. –– Произнёс Пунатвой.
–– Главное – чтобы не дался вам.
Снова шагнув к Пунатвою, он сделал ложный замах, меньше чем за мгновение переросший в просвистевший между зубцами вил выпад. Только сила, с которой Пунатвой рванул тризуб вверх отвели задымившееся лезвие от его шлема. Очередной кулачный удар полетел в Зинепа, но тот предвидел это и, поднырнув под руку чудовища, ударил сам в грудь латной перчаткой. От удара Пунатвой кашлянул огненной грудью так, что на Зинепе занялись волосы, но факт был на лицо – Чёрное Перо с грохотом пошатнулся.
–– Х-х-х-хр-р-р!
С этим яростным рыком он потянулся к затылку и к удивлению не только Зинепа и Фрола, но вообще всех собравшихся, стащил с себя всю черноту, до того матовым слоем покрывавшую его доспехи, оставшись в серых латах. Со стороны это выглядело так, словно бы он стащил её через голову. Выбросив руку с тьмой, Пунатвой сотворил вокруг себя непроницаемый мрак, окруживший его завесой чренее ночи, после другой рукой аналогичным движением вытащил из груди пылающий жар, полностью потухший в щели нагрудника и растёкшийся по вилам, покрыв их слепящим огненным контуром такой яркости, что в этом пламени потерялся зазор между зубцами вил. В следующую секунду в повисшей над мостом тьме слышны был только звон стали и видны росчерки от столкновенья клинков, вспыхивавшие то здесь, то там огненно-белыми перекрестьями. Несколько раз из темноты вылетали ошмётки перил. Затем во тьме промелькнул удар, рассёкший её на подобии молнии и над всем войском пронёсся грохот настолько внушительной силы, что когда Пунатвой кубарем вылетел из на миг рассеявшейся темноты, сборище Рамидов взорвалось яростным лаем. Легко поднявшись, Пунатвой слепил из темноты своего двойника и, вооружив его вилами, направил его сражаться с Зинепом, в то время как сам он, ничуть не сконфуженный, подошёл к сому, после чего припал к земле у его брюха. Духовые отверстия его шлема теперь были лишённые тьмы и за ними можно было увидеть, как замелькали его глаза, пытались найти что-то в подбрюшье сома. Что-то, чего там не обнаружилось. Это движение повторилось несколько раз – Пунатвой поднимался и снова бросался ему в лапы на поиски, в то время, как его подопечный услужливо поднимал каждую из них, однако всё было тщетно – чтобы Чёрное Перо не искал, он этого не нашёл. Очертания глаз и бровей изменились под шлемом.
–– Что ж, хватит! –– Воскликнул он и одним движением впитал себя и тьму и огонь, деформировано распухнув от них. –– Переходите под мостом! Шевелитесь, не ждите! Пусть он увидит всю тщету своего старания!
Треснув, его доспехи вновь стали чёрными, но ещё и распухли от вздымавшихся мускулов, и правая рука Пунатвоя бросилась на Зинепа, одним ударом вил взламывая доски прям до воды, отчего в высь тотчас же вздымались бешено свистящие облака пара. Напуганные и зачарованные, нарушая приказ Чумного Пера, велевшего им не мешкать, Рамиды бросились в воду, неспешно преодолевая её и с интересом смотря за мелькавшими по мосту очертаниями.
–– Ставлю на Пунатвоя!
–– Ты сколько?
–– Четырнадцать...
Договорить Рамид не успел: в один момент весь мост дико вздыбился, вода зашумела под ним в три раза отчаяннее, в каскаде стали и мускулов серые увидели, как смертный проткнул Пунатвою ногу, а Рамид приложил человека кулаком в голову, после чего доски под ними затрещали, сом заметался по берегу и бросился в воду, куда вслед за этим полетели и оба сражавшихся, после чего вся река вспыхнула огненным столбом на всей своей протяжённости, высотой огненного забора превосходя шум возвышавшегося на той стороне леса. В тот же миг вся вода в реке испарилась и, заглянув в образовавшийся выжженный ров, оставшиеся на берегу Рамиды увидели сплётшееся металлическое тело – всё, что осталось от Пунатвоя и Зинепа. От сома и остальных серых не осталось даже частички пепла. Увидев всё это и услышав тот рёв, которым разродились испугавшиеся Рамиды, ставший свидетелем битвы за мост Фрол Паскудо не помня себя тронул коня, после чего от потерял сознание от пережитого потрясения.
***
Весть о сражении на мосту и, что самое страшное – о его исходе и гибели лучшего из своих воинов, почти мгновенно дошла до Лактамора Пакета, параллельно распространившись по всему войску. Слов, чтобы описать ярость главаря чумных войск не нашли ни его ветераны тогда, ни много позже составлявшие записи о тех днях людские хронисты. С гибелью Пунатвоя, который в столь ответственный момент зачем-то решил предаться геройству вместо того, чтобы просто разрушить мост и утопить проклятого выискавшегося защитника, в руке у Пакета оборвался крупный канат мысленных нитей его подчинённых, которые были завязаны на Пунатвоя. Злобно рыча, Лактамору пришлось останавливаться и ловить каждую мысленную нить, т.к. отпущенные на свободу, почти все войска начали разбегаться, поддавшись страху или же более достойным, но в данный момент – бессмысленным разрушениям, которые до этого Пунатвою удавалось держать под контролем и направлять в нужном направлении. Эта непредвиденная и от того ещё более обидная задержка, отняла у Пакета почти два часа, окончательно выведя того из равновесия. «Как может всё рушится и рушиться сразу?!» –– Мысленно рычал он, наматывая между пальцев сознание очередного Рамида и прижигая его печаткой для верности. –– «Быть в одном шаге от триумфа и так расслабиться! И ещё Йориг!». Весть о гибели Йорига пришла к нему за минуту до того, что случилось у реки. Её ему передал один из ветеранов, пожертвовавший собой и спаливший собственный мозг, чтобы передать ему мысленное сообщение.
Итак, за миг до победы пали оба его величайшие война. Один отряд уничтожен почти полностью, второй – на половину сгорел в реке (кто б мог подумать, что даже сому не поздоровится?), а на подходе очередной отряд людей, о численности которого Пакету ничего не известно. В перспективе это означало ещё один бой, результатом которого была неизвестность в любом из возможных вариантов развития событий – если он победит, вовсе не понятно, сколько при нём останется воинов и штурм города снова придётся откладывать. Поражение же грозило обернуться крахом вообще всего. Со столицей необходимо было заканчивать. И Лактамор Пакет спустил с цепей всех подчинённых. Усилием воли он указал им дорогу к городу, а дальше отнял от них свои руки, предоставив им направляться к стенам со всей бешенной энергией, что только была доступна.
Через час войско в полном составе наконец-то достигло столь желанных стен и Лактамор простёр свою руку над войнами в последний раз, сметая последние остатки сознания. В один момент все, за исключением ветеранов, лишились собственной воли, став до автоматизма послушными. Оставшиеся к этому времени в живых телепаты, в количестве двух штук от столь агрессивного и прямого влияния на их организм упали замертво с насквозь прожжёнными мозгами, лишая Пакета возможности слать сообщения, однако сожаления он не испытывал – кому нужны его приказы в последнем бою?
Не раз развеянные, его войска стояли перед городом неровными сгустками, напоминая чёрные кляксы, распираемые изнутри необузданной яростью. За ними высился железный лес ветеранов, в прямом смысле готовившихся броситься на стены с голыми руками и разметать их, если поступит такой приказ. Это не вышло бы в ста тридцати случаях из ста, однако знание этого никак не могло поколебать их верности и решительности.
