Безвременье

И еще показалось мне, что Анжела на самом деле вовсе не Анжела. То есть, что она совсем не та Анжела, которую я знаю, и, в общем-то, люблю, хоть и не показываю вида; что она только притворялась своей и знакомой, а на самом деле никакая она не своя, а совсем-совсем чужая, и нет ей дела до меня, до моих страданий, и вообще ни до чего, что мне близко и дорого. И от этой мысли мне вдруг стало так невыносимо обидно, что я разревелась. То есть, слезы от нестерпимой боли уже и так давно текли из моих глаз, но пока я еще продолжала бороться, их можно было не брать в расчет. А теперь я сдалась, и к моим слезам добавился еще и безудержный рев. Я завыла, как самый последняя ящерица, и губы мои искривились и задрожали. Я даже не помню, когда последний раз так ревела. Когда умирала Лаки?.. Или когда я сама потерялась под землей?.. Помню только, что это было очень давно. И Анжела таких слез еще не видела, и это могло бы стать неплохим оружием против нее. Но сейчас мне уже не хотелось об этом думать. Мне хотелось просто реветь в голос, потому что было очень больно и очень обидно. И я заревела.
        И Анжела тут же отпустила мою шею, да и вообще всю меня, и мгновенно оказалась передо мной. Рыдая, я увидела сквозь слезы ее испуганный взгляд. Если бы я сейчас собралась и использовала бы этот момент, то, вполне возможно, смогла бы обратить ее замешательство в свою безоговорочную победу.
        Но драться мне уже не хотелось. И мстить не хотелось. Ничего мне больше не хотелось, кроме как сидеть на полу и реветь. И чтобы меня хоть кто-нибудь пожалел, особенно, Анжела. Только не эта Анжела, которой меня совсем не жалко, а наша обычная, добрая и хорошая Анжела, которая хоть, бывает, и смеется надо мной, но все-таки меня любит и часто чистит для меня яблоки, потому что без кожуры вкуснее, и иногда по-дружески ходит вместо меня за водой…
        - Май, ты что?.. – с неподдельной тревогой пролепетала Анжела, заглядывая в мои глаза. Она торопливо опустилась на колени рядом со мной и взяла мою безвольно повисшую руку в свои. – Майя, я же ничего, я же только!.. Ну, не надо, Май, не плачь, прошу тебя!..
        От ее слов я разревелась еще сильнее. И тогда Анжела, наверное, поняла, что сломала меня, и ее красивое лицо сразу стало растерянным и даже каким-то жалким. Конечно же, это была никакая не чужая, а своя, наша, такая хорошая и знакомая Анжела. Ну, забылась и перегнула палку, с кем не бывает? И на сердце у меня сразу стало намного легче. Мне захотелось, чтобы Анжела и дальше уговаривала меня не плакать, держала мою руку в своих, гладила меня по волосам, и я постепенно успокоилась бы и положила бы голову на ее плечо. И потом мы сидели бы так долго-долго, до самого прихода Лаки. А потом пришла бы Лаки с целой миской клубники, и мы все вместе сели бы ее есть…
        Но Анжела не стала меня больше утешать. Она безмолвно встала, выпустив мою руку, подошла к шкафу и взяла свой длинный чуть изогнутый меч, заточенный с одной стороны. У меня замерло сердце, и мысли мои сразу потекли совсем в другую сторону. Неужели, она решила пригрозить мне оружием, чтобы я перестала реветь?
        У меня даже рот приоткрылся от удивления и обиды.
        Ну и пусть! Пусть хоть всю меня изобьет и изрежет! Плевать!
        От таких предположений я совсем разрыдалась и мне даже показалось, что я уже действительно хочу, чтобы Анжела меня убила, а потом всю жизнь жалела бы об этом и мучалась. Пусть приходит потом каждый день на мою могилу под большой ивой на холме и горько плачет от стыда, стоя на коленях и проклиная себя. И Лаки тоже будет приходить вместе с ней и молча стоять рядом, не говоря Анжеле ни слова. И Анжела будет знать, до конца своей никчемной ящеричной жизни будет знать, что виновата во всем только она сама и никто больше. И каждую ночь она со слезами будет молить о прощении, только некому уже будет ее прощать, и лишь безучастный шум ночного ветра в кленовой роще будет ей ответом. И каждую секунду до конца ее дней ее сердце будет разрываться от боли, но уже ничего нельзя будет изменить, потому что рыжей зеленоглазой девчонки с веснушками, такой доброй и наивной, такой кроткой и безответной, уже не будет в этом мире, хотя она могла бы жить в нем еще много-много лет, если бы не Анжела…
        Такие мысли о моей безвременной кончине и о связанных с нею душевных терзаниях Анжелы оказались почему-то очень приятными, хотя и вызывали еще больше слез. Но долго придаваться этому наслаждению у меня не получилось.
        Не глядя на меня, Анжела вдруг приставила острие меча к своему животу и резким движением пронзила себя насквозь. Я едва не потеряла сознание, когда увидела, как конец лезвия вышел у нее из спины. Я дернулась в ее сторону, задохнулась от ужаса и, кажется, утратила дар речи и способность двигаться. Я хотела закричать, но только какой-то сиплый хрип вырвался из моего вмиг пересохшего горла. А Анжела без единого звука вытащила меч из своего живота и, переставив его острие в другое место, чуть выше, проткнула себя снова, уже не так резко и с видимым усилием, и затем, вытащив его вновь, она хотела вонзить его в себя третий раз, но уже не смогла. Меч выпал из ее разжавшихся пальцев и с глухим стуком ударился о пол, а Анжела покачнулась и рухнула на колени. Она подняла на меня взгляд, как-то жалко и виновато улыбнулась и хотела что-то сказать, но из губ ее вырвался лишь сдавленный стон, а следом полилась темная кровь, испачкав подбородок и проливаясь на грудь. И еще кровь вытекала из ран на животе Анжелы. Она отвернулась от меня и поникла головой, оставшись сидеть на коленях.
        И тут ко мне вернулись и способность двигаться, и способность орать и вообще все на свете.
        - Анжела! – заорала я и бросилась к ней, а потом мимо нее, к шкафу.
        Я схватила с полки свою самую длинную и самую широкую полосу материи из тех, что я использовала, как одежду, и, подлетев к Анжеле, стала туго, в несколько слоев перетягивать ее тело, непослушными дрожащими руками просовывая полосу под ее промокшую тряпичную курточку. Когда полоса закончилась, я закрепила ее двойным узлом и только теперь дала волю своим чувствам.
        - Ты что?! – заорала я прямо в лицо Анжеле, обрызгав ее слюной. – Совсем сдурела?! Помереть хочешь?!
        - Хочу… - прошептала Анжела, не поднимая головы, и изо рта ее опять вытекло немного крови.
        Я оторопела.
        - Что ты, Анжела? – пролепетала я испуганно. – Почему? – И тут до меня дошло – почему. – Ты что? Это из-за того, что я расплакалась, да? Я больше не буду плакать, Анжела! Видишь, ни одной слезинки! И Лаки ничего не узнает, я не скажу ей, честно! Не бойся! Тебе очень больно, Анжела? Пожалуйста, скажи мне!
        Анжела подняла голову и посмотрела на меня каким-то непривычным, очень добрым и нежным взглядом.
        - Я сделала это не для того, чтобы ты перестала плакать, - тихо проговорила она, - а для того чтобы хоть как-то попросить у тебя прощения. Прости меня, Май. Я очень виновата перед тобой. Я забылась и хватила лишнего. И я очень хочу, чтобы ты меня простила, потому что очень сильно дорожу твоей дружбой и хочу, чтобы мы всегда оставались друзьями. Если хочешь, в наказание я буду каждый день пронзать себя мечом. Только прости меня.
        - Что ты, Анжела!.. – прошептала я, ошарашенная ее поступком и смущенная ее словами.
        Никогда еще у меня так не просили прощения. Особенно Анжела. Чувствуя какую-то приятную неловкость, смешанную со страхом за Анжелу, я села на пол рядом с ней и очень бережно обняла ее.
        - Не надо мне ничего, Волчонок! – прошептала я. – Ты же тоже очень дорога мне. И мы всегда будем друзьями, что бы не случилось. Дурочка! Разве можно с собой такое делать?
        - Можно, - тихо ответила Анжела, - если перед этим причинил кому-то очень сильную боль, то можно.
        - Ну, что за глупости! – сказала я шепотом, и мне показалось, что мой голос тонет в бешеном стуке моего сердца. – Мне, конечно, было больно, когда ты меня держала, но моей жизни такая боль не угрожает.
        - Я говорила не про боль от захвата, - покачала головой Анжела. – Ты ведь заплакала не из-за боли, а от беспомощности и отчаяния, от бессилия что-либо сделать. И я знала, что ты беспомощна, но продолжала мучить тебя и даже наслаждалась твоей беспомощностью, и мне было приятно это чувство. Я поставила себя выше тебя, хотя не должна была этого делать. Прости меня, Майя.
        Я тут же хотела сказать, что все это ерунда и что я ее прощаю, но не смогла сказать это так легко. Наверное, потому, что это была не ерунда. Но, конечно, я уже простила Анжелу. Иначе я бы не сидела сейчас рядом с ней и не прижимала бы к себе ее милую и бестолковую голову, гладя по шелковистым черным волосам.
        - Я не держу на тебя зла, Анжела, - сказала я тихо. – Но умоляю, не делай так больше. Я хочу, чтобы ты всегда была такой, какой я тебя знаю – доброй и честной. И я тоже хочу, чтобы мы всегда оставались друзьями.
        - Спасибо, Майя, - прошептала Анжела и вдруг всхлипнула. – Ничего, это я от счастья, - грустно улыбнулась она, увидев мой встревоженный взгляд. – Я очень боялась, что ты меня не простишь.
        В ответ, я лишь еще сильнее прижалась к ней.
        Так мы сидели и молчали очень долго, а потом пришла Лаки, держа в руках нашу самую большую миску, доверху наполненную клубникой. Я увидела, как взгляд ее скользнул по нам, по перемотанной талии Анжелы, задержался на лежащем на полу мече, который я, глупая ящерица, забыла вытереть и убрать, и снова вернулся к нашим лицам.
        - Что это вы тут устроили? – спросила Лаки, нахмурившись.
        - Мы решили потренироваться с оружием, - ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал весело и беззаботно, - и я нечаянно задела Анжелу слишком сильно.
        - Это неправда, - сказала Анжела, высвободившись из моих объятий и медленно и тяжело поднявшись на ноги. – Я сильно обидела Майку. И понесла за это наказание.
        Лаки ничего не ответила. Она подошла к столу и поставила на него миску.
        - Вы уже помирились? – спросила Лаки, кладя свой нож в шкаф и не глядя на нас.
        - Да, - ответила я.
        - Да, - сказала Анжела.
        - Тогда пойдемте под деревья есть клубнику. Денек сегодня хороший.
        И мы пошли к озеру и расположились под нашим самым любимым и самым большим деревом недалеко от берега, и стали есть клубнику. Клубника была как на подбор – вся крупная и спелая. Наверное, Лаки специально отыскивала такую, а не рвала всю подряд, как, например, я или Анжела. Должно быть, поэтому ее и не было так долго. Только перед тем, как поставить миску с ягодами на траву, Лаки поздравила меня с Днем Рождения, а еще, с сильным прищуром посмотрев на нас с Волчонком, сказала, что если мы еще хоть раз взаправду подеремся друг с дружкой, пока ее нет рядом, то она каждой из нас выдаст так, что любые наши приемы и захваты, которыми мы так гордимся, покажутся нам детским лепетом. Причин не верить ей ни у меня, ни у Волчонка не было, и мы, поежившись, честно пообещали в ее отсутствие сражаться понарошку. На этом торжественная часть закончилась, и мы все вместе занялись клубникой. И Анжела выбирала самые лучшие ягоды, откусывала у них белые носики, а остальное – самую вкусную и сладкую часть – подносила к моим губам, и мне было очень приятно и радостно. И это, наверное, был мой самый лучший День Рождения из тех, которые я провела на озере. А еще я ощущала какую-то невероятную гордость оттого, что теперь и мне, как и Лаки с Анжелой – целых двадцать пять лет.
       

       Глава 3.

       
       КАЙЛИ
       
        Ну и пусть, упрямо подумала я, глядя сквозь стекло кабины глиссера на очередную копию моей родной планеты. Ну и пусть все впустую, а я все равно буду продолжать свои бесплодные попытки, даже если на это потребуется целая вечность. Ведь должно же мне хоть когда-нибудь повезти.
        И в этот момент мне повезло.
        Информационный проектор сканера, уже много лет пребывающий в бездействии, так как сканировать было нечего, вдруг ожил и заструился данными, выкидывая их в пространство над панелью управления яркими потоками голографических проекций.
        Сначала я даже не поняла, что происходит, и тупо воззрилась на разноцветные диаграммы и таблицы, а потом меня прошиб холодный пот, сердце мое подскочило к горлу, и я жадно впилась дикими глазами в потоки информации. Я считывала все так быстро и безошибочно, как будто каждый день только тем и занималась, что анализировала изменение первичной сингулярности времени и пространства очередного мира. Но, несмотря на то, что со мной это случилось впервые за десять лет, я схватывала все на лету и даже не успевала удивляться этому.
        В этом мире изменения сингулярности присутствовали, о чем свидетельствовали данные сканера. Мир, имеющий условный номер одиннадцать миллиардов какой-то там, изменяли три раза. Первый раз – восемь лет назад, затем – полгода спустя, и последний раз… Мое сердце забилось с неистовой силой – последний раз естественная сингулярность прерывалась здесь совсем недавно, еще и двух лет не прошло. Причем прерывалась и изменялась она очень нехило. Если первые два раза давали в общей сложности условное воздействие на несколько тонн неживой материи и восемь точек воздействия на живую, то последняя генерация была чем-то колоссальным. Материальный сканер выдавал миллиарды тонн массы. И не просто миллиарды, а в степенях. Судя по пространственным данным, генерация мира затронула уже не только саму планету, а что-то, куда более массивное. Прикинув расстояние и массу, можно было предположить, что объектом изменения являлось системное светило – местное солнце. Даже с нашими технологиями на такую генерацию ушли бы недели и невообразимые энергетические мощности, а здесь, если верить сканеру, все произошло в одно мгновенье. Миг – время достаточное лишь для одного.
        Я подняла руку и щелкнула пальцами. Получилось звонко. Тогда, не тратя больше времени на свои сумбурные волнения, я нацелила глиссер на край материка и дала команду на снижение и посадку.
        Следующие несколько часов я провела в какой-то незапоминающейся суете. Прежде всего я собрала автоматический маяк и закопала его поглубже в рыхлый песок – на тот случай, если кому-нибудь снова взбредет в голову играться с первичной материей в этом мире. Потом я что-то считала, сохраняла и упорядочивала данные для отчета, затем, для очистки совести и, конечно же, безрезультатно просветила всю галактику на нарушение сингулярности. Но все это вылетело у меня из головы, когда я, присев перекусить и любуясь на спокойное ночное море с берега, подумала об одной очень взволновавшей меня вдруг вещи. А зачем, собственно, делать с солнцем и планетой что-то настолько колоссальное, если тебе, в общем-то, безразличны судьбы миров и вселенных? Я перестала жевать любезно синтезированный глиссером из местной атмосферы шоколад и, прежде всего, схватила эту мысль покрепче. Мне очень хотелось знать – действительно ли она стоящая или так, пустышка. Для начала я решила как-нибудь узнать, в чем конкретно выражались изменения сингулярности в этом мире, и стала пытаться вывести это из данных, используя бортовой анализатор глиссера. Глиссер, бедолага, скрипел от натуги всеми своими триллионами процессоров, плюс еще я в этом разбиралась, честно говоря, далеко не так хорошо, как головастые старики с базы.