Сон кивнула и прошептала:
— Прощайте.
Она так и стояла неподвижно, спиной к ним, пока они покидали дом. Тирефтис оглянулся напоследок — и моргнул: Душа бесшумно исчезла вместе с кинжалом Деозы. А когда Верховная Жрица и Хораннит отошли на пару десятков шагов по тропинке, исчез и домик — теперь на его месте темнела непролазная яблоневая чащоба.
Дея сгорбилась и оперлась рукой о дерево; оно близости Боязни не обрадовалось — по коре прошла волна дрожи, ветви качнулись с громким угрожающим скрипом.
— Вот и всё, — шёпотом проговорила Дея. — Ивоар отрёкся, Сонэдис попрощалась… Да и шныйстр с ними! Глупцы, закоснелые, плесневелые недоумки! Моё Время на исходе… оно на исходе вот уже которую сотню лет! — она сплюнула на тропинку и отошла от яблони — и вовремя: ближайшая ветвь со свистом рассекла воздух, будто плеть, чуть-чуть не задев богиню по затылку. — Что застыл, Хорёк? Замёрз? Так шевели ногами, согреешься!
И, подавая пример, она стремительно зашагала прочь. Тирефтис, отдуваясь, поспешил за ней.
Не успели они дойти до Мерилы, как из-за деревьев им навстречу бесшумно выступила невысокая женщина, прячущая руки в широких рукавах ослепительно чистого белого одеяния. Капюшон скрывал её лицо, но Деоза замерла, и Бел-Хорь тоже остановился, радуясь передышке.
— Напрасно опасаешься, Боязнь. Я всего лишь воспоминание, оставленное для тебя, — негромко произнесла женщина в белом. — Я знала, что рано или поздно ты вернёшься в Сады.
— Я ничего не боюсь, — вызывающе заявила Деоза.
Она стояла прямо, вытянув руки по швам, но в линии её спины появилось что-то негнущееся, напряжённое.
— Хочешь — говори, хочешь — слушай, — бесстрастно продолжала женщина в белом, мелкими шажками приближаясь к ним. — Твоё появление здесь спровоцировало моё.
Договорив, она остановилась, и из-под капюшона показалось странное лицо — без возраста, без выражения, Обесцвеченное, чертами напомнившее Тирефтису мордочку ящерицы. Невидящий взгляд больших серых глаз был устремлён между Деей и Хораннитом.
— Ты убила Селамна. С его смертью я потеряю разум, но не раньше, чем позабочусь о том, чтобы о твоём деянии знали все. Можешь прикрываться красивыми словами, всё отрицать, внушать себе что-то, пытаться найти меня… не найдёшь. Правда превыше всего, и она выколет тебе глаза.
— Ну конечно, она не могла оставить всё как есть, — растягивая звуки, процедила Верховная Жрица.
— Кто? — машинально спросил Тирефтис.
— Разве ты сам не видишь? Не узнаёшь её? — Дея громко, гортанно расхохоталась. — Так узнай же: это и есть твоя покровительница — Архше! Хоранна!
Бел-Хорь вцепился в посох.
Нет. Не Хоранна. Слабый её отголосок. Тень её силы…
И даже от всего лишь тени веяло затхлой древностью.
Бел-Хорь потянулся к Зыби Памяти и со сдавленным стоном схватился за грудь — сердце пронзило ледяной иглой, дыхание камнем осело в лёгких.
Не тебе тягаться со Временем.
Хоранна вытянула вперёд руки, по-прежнему скрытые рукавами. Тирефтис заметил, что она держит что-то маленькое.
— Вот оно, главное подтверждение твоей причастности к его смерти. Хочешь, забери… на память. Или оно останется здесь, в Садах. Мне всё равно.
— Надо же, тебе хватило наглости себе льстить! — издевательски изрекла Дея, подступая ближе. — Ты всегда была умалишённой, что до гибели Селамна, что после! Что же это такое и как оно доказывает… — она не договорила: Хоранна уронила в её подставленные чашечкой ладони маленькое жёлтое яблоко, надкушенное с одного бока.
Дея отшвырнула его как ядовитую змею, и оно покатилось по прелой листве.
— Дрянь! — выкрикнула Жрица, торопливо вытирая руки о платье. — Какая же ты дрянь! Тухлая рыба! Тебя нет, но ты никогда не перестанешь смердеть!
Голос Деи впустую метался по Садам. Ответом ей был шелест яблонь — тень Хоранны исчезла.
— Уходим отсюда, — бросила богиня через плечо, подхватила подол и почти бегом, не оглядываясь, двинулась в обратный путь вдоль обрывистого берега Мерилы.
Тирефтис быстро наклонился, подхватил яблоко — твёрдое, крепкое, с ещё белой мякотью на месте укуса — и спрятал в карман.
Отвращение сродни страху и однажды поможет перебороть его.
Непроницаемый мрак Ослепшего Солнца царил в Тенётных Садах одно-единственное мгновение. Как только оно истекло, свет начал возвращаться, — но слишком медленно для человеческих глаз.
Всё же для убийцы это не стало преградой — он пытался убежать и скрыться среди яблонь. Архше вслепую, ведомая горем и яростью, вырвалась из хватки Нийа и Кларро; упав на колени, она прижала ладони к холодной земле, через неё воззвав к памяти корней и семени, из которого они росли.
Мышцы напряглись, струнами натягиваясь под кожей. Биение сердца ускорилось, громом отдаваясь в ушах.
Замкнутый круг существования Н’едр — плотская оболочка могла выдержать не каждое применение изначальной силы, и это вынуждало приучать себя к сдержанности и осторожности; но без плоти невозможным становилось творение магии любого рода.
Деревья вокруг колдуна ожили: руки-ветви, изгибаясь и хлеща, вцепились в его одежду, дёрнули вверх, поднимая извивающееся тело; одна тонкая веточка удавкой обвилась вокруг шеи, перехватив судорогу возгласа, и вынудила запрокинуть голову.
Архше сквозь гул Времени и крови услышала сдавленные хрипы и только тогда остановила течение магии. От затылка к шее волной разлилась горячая боль.
Нийа и Кларро что-то выкрикивали, но ни один из них не решался сделать что-нибудь ещё, что-нибудь более… существенное.
Колдун хрипел и корчился пойманной рыбой, силясь дотянуться до амулетов. Подчиняясь воле Н’едр Память, ветви ослабили хватку и опустили его, однако же не позволили ногам пленника коснуться земли.
Архше расправила плечи, шагнула вперёд, запнулась об оброненное оружие, ногой отбросила его в сторону и схватила колдуна за горло. Мрак не был ей преградой — она лучше всех по памяти знала Тенётные Сады.
Рыхлая кожа противно повлажнела под её пальцами, предательски выдавая страх. Бешено трепыхался пульс.
— Ты знал, — прошептала Архше и безжалостно вломилась в голову убийцы.
Зыбь его Памяти напоминала луковицу растения — сердцевина, плотно, но неряшливо завёрнутая во множество полупрозрачных слоев. Истина проглядывала сквозь ложь, тесно переплетаясь с ней. Верхним слоем лежали боль, озноб после творения магии, усталость и плавающее на грани с обмороком сознание — колдуну не хватало воздуха.
Все Н’едр умели воздействовать на человеческий разум, и у каждого в этом искусстве был свой, так сказать, «почерк». Только Архше могла бесследно и безболезненно влиять на чужую память. «Луковицу» она узнала сразу.
Так пеленала рассудок своих жертв Деоза.
Слои фальши снимались с подозрительной лёгкостью, — похоже, что делались наспех, в расчёте на то, что обнаружить их будет некому — и, как и ожидала Архше, в глубине памяти колдуна скрывался мимолётный образ Боязни. Синие цветы на красном поле, гнойно-жёлтые воспалённые глаза, прокушенные алые губы. В ладонях маленькое золотистое… яблоко?..
Колдун и вправду пробовал плод из Тенётных Садов, Архше почти ощутила кисловатый вкус его смутного воспоминания на своём языке.
Пища. Самый простой способ завладеть чьими-то помыслами.
И через поглощённый кусочек яблока Деоза внушила колдуну, что в реку должна упасть мёртвой маленькая белая богиня.
Архше расхохоталась бы, если бы спазм не перемкнул ей горло.
Но самое занимательное скрывалось глубже, насильно подавленное Боязнью и… Безразличием, которому служил убийца.
Сообщником Деозы в желании убить Архше был Дьялисэй, младший брат Селамна.
В миг, когда до странности знакомая магия ударила Селамна в грудь и Солнце Ослепло, мир утратил целостность, и вокруг сомкнулась Стужа. Но продолжалось это не более минуты — ровно столько, сколько понадобилось разуму, чтобы осознать утрату тела.
Боль утекала водою сквозь песок Времени. Таяли фантомные ощущения плоти — последние отголоски земного существования. Единственное, что оставалось неизменным, — всё ещё чувствовалась опора.
Селамн открыл глаза — по привычке — и напряг зрение.
Его обволакивала вязкая холодная темнота, мерцающая россыпью точек — Бесчисленных Миров. Он носил своё тело… то, что теперь его заменяло; плоть — ещё одна пока что существующая привычка — ощущалась одеждой, намокшей и оттого неприятно влажной, повисшей на каркасе души. Хотелось встряхнуться, освободиться от Приземлённой ноши, и снова принять в себя холод Стужи — чтобы уснуть и не просыпаться.
Рядом больше не было Архше. Она осталась там, под Солнцем и под Луной, наедине со своим вещим безумием. Жива, в человеческой телесной форме.
Что станется с ней без него?
Многие из Н’едр, достигнув зрелости и расцвета сил, начинали тихо презирать Хоранну-Память, научившую их всему, что они знали. Завидовали — как младшие старшей — и презирали за то, что она, по их мнению, не могла и не желала совладать с собственной силой; а некоторые считали жадиной, не желающей делиться всеми тайнами мироздания. Верховодила завистниками Деоза — вот уж кто жаднее всех, с усмешкой подумал Селамн. Она твердила, что Архше нельзя доверять, и даже те, кто мыслил иначе, вскоре перенимали это воззрение. Но столь же уверенно Н’едр Страх повторяла, что нельзя доверять Ивоару и Сонэдис — они слишком давно не принимали участия в делах людей, нельзя доверять Тьюзе — у Яснозоры замутилась Зеница, Эмфанизет постоянно высматривает, чего бы ещё украсть, а младшенькому Лису плевать на всё и всех…
Послушать Боязнь, так верить нельзя никому, кроме неё, а уж у неё есть право переборчивости. Каждому Деоза выискивала или приписывала недостаток, который нельзя было бы счесть достоинством. Ехидства у Боязни хватало даже на её «обожаемого» супруга Дина; злословие над его твердолобостью давало ей повод для неверности.
Архше терпеть не могла двоедушия.
Словно отзываясь, навстречу Селамну из межзвёздного мрака выступил её маленький белый силуэт.
Серые глаза покраснели, губы скривились в вымученной улыбке, но Архше по-прежнему оставалась самой красивой женщиной, какую Селамн когда-либо помнил. Вне Времени, вне самой жизни, вне всех существующих канонов и форм. Вокруг царил сумрак — и она стала источником света…
— Архше. Ты тоже умерла?
— Я не настоящая, — её голос напоминал перешёптывания степных трав. Смотрела она прямо на Селамна, но сквозь него.
— Ты говоришь со мной. Твой голос обращён напрямую к моему разуму. Как ты можешь быть не настоящей?
— Какой же ты наивный… И всегда таким был, — отстранённая, призрачно-бледная, Архше повела рукой перед собой, словно вслепую пытаясь к нему прикоснуться. Она и вправду сейчас слепа, догадался Селамн. Живая, Приземлённая, она слышит, но не видит мертвецов. И перед ним — не она сама, но её эхо, воплотившееся воспоминание. — Добрый, великодушный… Селамн, мне страшно. Я озлобилась. — В светлых глазах дрожали слезы. — И я уже так сильно скучаю по тебе…
— Архше? — он шагнул ближе к ней. — Архше, слышишь? Я здесь. Я с тобой.
— Нет, — она отпрянула и закрыла лицо руками. — Это не так. Тебя на Земле больше нет. Ты в Стуже, среди Бесчисленных Миров. И я не смогу тебя найти.
И она исчезла, как рассветный туман под лучами Солнца. Однако же её свет остался, словно в пространстве повис невидимый светильник.
— Архше?.. — позвал Селамн.
— Ты слишком далеко прошёл. Она уже не слышит тебя, — послышался голос Эмфанизета. — Будь спокоен. Я присмотрю за ней.
Селамн обернулся.
Брат Памяти лениво перекатывал губами пушистый колосок съедобного злака; серые глаза глядели цепко, пристально.
— Не удивляйся. Мы в твоём разуме, в твоей агонии, потому ты видишь то, что помнишь. И сам себя пока что чувствуешь живым.
— Ты… видишь меня?
Эмфанизет быстрым движением смахнул колосок куда-то в широкий рукав. Не сплюнул, нет.
— Голод вездесущ. Это Память всё держит в голове, даже больной, а Голод всегда сидит во внутренностях. Твоя сила ещё ни разу не перерождалась из разумной формы, Беспутный, как и сила Архше, потому ты и не знаешь, что я всегда первый и последний на пути исхода. Девять встреч перед каждым новым воплощением могущества Н’едр. Две — со мной, прочим вверено по одному разу. Голод, Немощь, Плоть, Душа, Насыщение, Осязание, Сознание… затем ещё один… и снова я — но как Жажда.
— Почему девять?
— Не глупи, — Эмфанизет снисходительно улыбнулся. — На каждый шаг от зачатия к родам. Новорожденное тело, без силы Н’едр обречённое на пустоту. Наша сила никогда не покинет Приземлённых. Возрадуемся же!
Его нарочито беззаботное восклицание не сбило Селамна с толку.
— Но первой меня встретила Архше.
— То, что ты меня не увидел, не означает, что меня не было, — поправил Эмфанизет. — Моя сестра пришла второй, и это само по себе странно — вместо неё должна быть Нийа.
— Но кто же предпоследний? — спросил Селамн.
— Ты, — просто ответил Эмфанизет. — Твоя собственная сила, Беспутный, исходящая от Времени. И затем снова приду я, но ты этого уже не узнаешь, поскольку настанет пора новому воплощению Беспамятства покинуть материнскую утробу и попробовать на вкус новое существование. Едва твоя сила лишилась плотской оболочки, начала формироваться новая. И уже сейчас срок приближается к своему истечению.
— А как… — начал Селамн, но Эмфанизет не позволил ему договорить:
— Ей тоже недолго осталось. И пора бы уже. Моя сестра устала от Мира. Он тяготит её. Ей тоже нужен хотя бы краткий миг покоя. А потом… как знать? Память и Беспамятство, так или иначе, зависимы друг от друга, и потому существование этих сил будет проходить в поисках друг друга.
Селамн не мог не признать его правоту. Отныне Память и Беспамятство были разделены бытием, и только от них самих зависело, смогут ли они когда-нибудь осознанно встретиться. Но если Беспамятство обладал своей силой, то Память, оставшись со Временем один на один, могла не вынести его натиска…
— Одно могу сказать с уверенностью: они всегда противоположны и предназначены друг другу.
— Что же будет, если переродишься ты?
— Повстречаю сам себя, и только, — Эмфанизет усмехнулся, скрестил руки на груди и вдруг спросил: — Как думаешь, сколько миновало шагов?
— Два, — поразмыслив, ответил Селамн.
— Верно. И третий из девяти на очереди. Прощай, Беспутный. Встретимся в новом существовании, — брат Н’едр Памяти небрежно поклонился её ученику и отступил в темноту.
— Наверное, — с сомнением проговорил Селамн. — И за тысячу жизней возможно ни разу не встретиться. Мир велик…
— А Голод — вездесущ, — откликнулось из Стужи.
Нынешнее утро, пасмурное и ветреное, начиналось так же, как и две с половиной сотни предыдущих: Крио с неохотой вылез из-под тёплого одеяла, убрал постель, умылся, оделся под тягучий звук пробуждающего колокола и вместе с остальными послушниками отправился в часовню Айатан-Ари. Пересекая двор монастыря, мальчишки и девчонки ёжились и жались теснее друг к другу — даже те, кто бесконечно цапался. Пробежки по утреннему холодку остужали даже самые горячие головы.
Крепость белого камня на острове белых скал зеркально отражала своих обитателей — Обесцвеченных, Лишённых Крови. Гости с материка называли их красивым словом «альбиносы».
— Прощайте.
Она так и стояла неподвижно, спиной к ним, пока они покидали дом. Тирефтис оглянулся напоследок — и моргнул: Душа бесшумно исчезла вместе с кинжалом Деозы. А когда Верховная Жрица и Хораннит отошли на пару десятков шагов по тропинке, исчез и домик — теперь на его месте темнела непролазная яблоневая чащоба.
Дея сгорбилась и оперлась рукой о дерево; оно близости Боязни не обрадовалось — по коре прошла волна дрожи, ветви качнулись с громким угрожающим скрипом.
— Вот и всё, — шёпотом проговорила Дея. — Ивоар отрёкся, Сонэдис попрощалась… Да и шныйстр с ними! Глупцы, закоснелые, плесневелые недоумки! Моё Время на исходе… оно на исходе вот уже которую сотню лет! — она сплюнула на тропинку и отошла от яблони — и вовремя: ближайшая ветвь со свистом рассекла воздух, будто плеть, чуть-чуть не задев богиню по затылку. — Что застыл, Хорёк? Замёрз? Так шевели ногами, согреешься!
И, подавая пример, она стремительно зашагала прочь. Тирефтис, отдуваясь, поспешил за ней.
Не успели они дойти до Мерилы, как из-за деревьев им навстречу бесшумно выступила невысокая женщина, прячущая руки в широких рукавах ослепительно чистого белого одеяния. Капюшон скрывал её лицо, но Деоза замерла, и Бел-Хорь тоже остановился, радуясь передышке.
— Напрасно опасаешься, Боязнь. Я всего лишь воспоминание, оставленное для тебя, — негромко произнесла женщина в белом. — Я знала, что рано или поздно ты вернёшься в Сады.
— Я ничего не боюсь, — вызывающе заявила Деоза.
Она стояла прямо, вытянув руки по швам, но в линии её спины появилось что-то негнущееся, напряжённое.
— Хочешь — говори, хочешь — слушай, — бесстрастно продолжала женщина в белом, мелкими шажками приближаясь к ним. — Твоё появление здесь спровоцировало моё.
Договорив, она остановилась, и из-под капюшона показалось странное лицо — без возраста, без выражения, Обесцвеченное, чертами напомнившее Тирефтису мордочку ящерицы. Невидящий взгляд больших серых глаз был устремлён между Деей и Хораннитом.
— Ты убила Селамна. С его смертью я потеряю разум, но не раньше, чем позабочусь о том, чтобы о твоём деянии знали все. Можешь прикрываться красивыми словами, всё отрицать, внушать себе что-то, пытаться найти меня… не найдёшь. Правда превыше всего, и она выколет тебе глаза.
— Ну конечно, она не могла оставить всё как есть, — растягивая звуки, процедила Верховная Жрица.
— Кто? — машинально спросил Тирефтис.
— Разве ты сам не видишь? Не узнаёшь её? — Дея громко, гортанно расхохоталась. — Так узнай же: это и есть твоя покровительница — Архше! Хоранна!
Бел-Хорь вцепился в посох.
Нет. Не Хоранна. Слабый её отголосок. Тень её силы…
И даже от всего лишь тени веяло затхлой древностью.
Бел-Хорь потянулся к Зыби Памяти и со сдавленным стоном схватился за грудь — сердце пронзило ледяной иглой, дыхание камнем осело в лёгких.
Не тебе тягаться со Временем.
Хоранна вытянула вперёд руки, по-прежнему скрытые рукавами. Тирефтис заметил, что она держит что-то маленькое.
— Вот оно, главное подтверждение твоей причастности к его смерти. Хочешь, забери… на память. Или оно останется здесь, в Садах. Мне всё равно.
— Надо же, тебе хватило наглости себе льстить! — издевательски изрекла Дея, подступая ближе. — Ты всегда была умалишённой, что до гибели Селамна, что после! Что же это такое и как оно доказывает… — она не договорила: Хоранна уронила в её подставленные чашечкой ладони маленькое жёлтое яблоко, надкушенное с одного бока.
Дея отшвырнула его как ядовитую змею, и оно покатилось по прелой листве.
— Дрянь! — выкрикнула Жрица, торопливо вытирая руки о платье. — Какая же ты дрянь! Тухлая рыба! Тебя нет, но ты никогда не перестанешь смердеть!
Голос Деи впустую метался по Садам. Ответом ей был шелест яблонь — тень Хоранны исчезла.
— Уходим отсюда, — бросила богиня через плечо, подхватила подол и почти бегом, не оглядываясь, двинулась в обратный путь вдоль обрывистого берега Мерилы.
Тирефтис быстро наклонился, подхватил яблоко — твёрдое, крепкое, с ещё белой мякотью на месте укуса — и спрятал в карман.
Отвращение сродни страху и однажды поможет перебороть его.
Часть 4. Интерлюдия
Непроницаемый мрак Ослепшего Солнца царил в Тенётных Садах одно-единственное мгновение. Как только оно истекло, свет начал возвращаться, — но слишком медленно для человеческих глаз.
Всё же для убийцы это не стало преградой — он пытался убежать и скрыться среди яблонь. Архше вслепую, ведомая горем и яростью, вырвалась из хватки Нийа и Кларро; упав на колени, она прижала ладони к холодной земле, через неё воззвав к памяти корней и семени, из которого они росли.
Мышцы напряглись, струнами натягиваясь под кожей. Биение сердца ускорилось, громом отдаваясь в ушах.
Замкнутый круг существования Н’едр — плотская оболочка могла выдержать не каждое применение изначальной силы, и это вынуждало приучать себя к сдержанности и осторожности; но без плоти невозможным становилось творение магии любого рода.
Деревья вокруг колдуна ожили: руки-ветви, изгибаясь и хлеща, вцепились в его одежду, дёрнули вверх, поднимая извивающееся тело; одна тонкая веточка удавкой обвилась вокруг шеи, перехватив судорогу возгласа, и вынудила запрокинуть голову.
Архше сквозь гул Времени и крови услышала сдавленные хрипы и только тогда остановила течение магии. От затылка к шее волной разлилась горячая боль.
Нийа и Кларро что-то выкрикивали, но ни один из них не решался сделать что-нибудь ещё, что-нибудь более… существенное.
Колдун хрипел и корчился пойманной рыбой, силясь дотянуться до амулетов. Подчиняясь воле Н’едр Память, ветви ослабили хватку и опустили его, однако же не позволили ногам пленника коснуться земли.
Архше расправила плечи, шагнула вперёд, запнулась об оброненное оружие, ногой отбросила его в сторону и схватила колдуна за горло. Мрак не был ей преградой — она лучше всех по памяти знала Тенётные Сады.
Рыхлая кожа противно повлажнела под её пальцами, предательски выдавая страх. Бешено трепыхался пульс.
— Ты знал, — прошептала Архше и безжалостно вломилась в голову убийцы.
Зыбь его Памяти напоминала луковицу растения — сердцевина, плотно, но неряшливо завёрнутая во множество полупрозрачных слоев. Истина проглядывала сквозь ложь, тесно переплетаясь с ней. Верхним слоем лежали боль, озноб после творения магии, усталость и плавающее на грани с обмороком сознание — колдуну не хватало воздуха.
Все Н’едр умели воздействовать на человеческий разум, и у каждого в этом искусстве был свой, так сказать, «почерк». Только Архше могла бесследно и безболезненно влиять на чужую память. «Луковицу» она узнала сразу.
Так пеленала рассудок своих жертв Деоза.
Слои фальши снимались с подозрительной лёгкостью, — похоже, что делались наспех, в расчёте на то, что обнаружить их будет некому — и, как и ожидала Архше, в глубине памяти колдуна скрывался мимолётный образ Боязни. Синие цветы на красном поле, гнойно-жёлтые воспалённые глаза, прокушенные алые губы. В ладонях маленькое золотистое… яблоко?..
Колдун и вправду пробовал плод из Тенётных Садов, Архше почти ощутила кисловатый вкус его смутного воспоминания на своём языке.
Пища. Самый простой способ завладеть чьими-то помыслами.
И через поглощённый кусочек яблока Деоза внушила колдуну, что в реку должна упасть мёртвой маленькая белая богиня.
Архше расхохоталась бы, если бы спазм не перемкнул ей горло.
Но самое занимательное скрывалось глубже, насильно подавленное Боязнью и… Безразличием, которому служил убийца.
Сообщником Деозы в желании убить Архше был Дьялисэй, младший брат Селамна.
В миг, когда до странности знакомая магия ударила Селамна в грудь и Солнце Ослепло, мир утратил целостность, и вокруг сомкнулась Стужа. Но продолжалось это не более минуты — ровно столько, сколько понадобилось разуму, чтобы осознать утрату тела.
Боль утекала водою сквозь песок Времени. Таяли фантомные ощущения плоти — последние отголоски земного существования. Единственное, что оставалось неизменным, — всё ещё чувствовалась опора.
Селамн открыл глаза — по привычке — и напряг зрение.
Его обволакивала вязкая холодная темнота, мерцающая россыпью точек — Бесчисленных Миров. Он носил своё тело… то, что теперь его заменяло; плоть — ещё одна пока что существующая привычка — ощущалась одеждой, намокшей и оттого неприятно влажной, повисшей на каркасе души. Хотелось встряхнуться, освободиться от Приземлённой ноши, и снова принять в себя холод Стужи — чтобы уснуть и не просыпаться.
Рядом больше не было Архше. Она осталась там, под Солнцем и под Луной, наедине со своим вещим безумием. Жива, в человеческой телесной форме.
Что станется с ней без него?
Многие из Н’едр, достигнув зрелости и расцвета сил, начинали тихо презирать Хоранну-Память, научившую их всему, что они знали. Завидовали — как младшие старшей — и презирали за то, что она, по их мнению, не могла и не желала совладать с собственной силой; а некоторые считали жадиной, не желающей делиться всеми тайнами мироздания. Верховодила завистниками Деоза — вот уж кто жаднее всех, с усмешкой подумал Селамн. Она твердила, что Архше нельзя доверять, и даже те, кто мыслил иначе, вскоре перенимали это воззрение. Но столь же уверенно Н’едр Страх повторяла, что нельзя доверять Ивоару и Сонэдис — они слишком давно не принимали участия в делах людей, нельзя доверять Тьюзе — у Яснозоры замутилась Зеница, Эмфанизет постоянно высматривает, чего бы ещё украсть, а младшенькому Лису плевать на всё и всех…
Послушать Боязнь, так верить нельзя никому, кроме неё, а уж у неё есть право переборчивости. Каждому Деоза выискивала или приписывала недостаток, который нельзя было бы счесть достоинством. Ехидства у Боязни хватало даже на её «обожаемого» супруга Дина; злословие над его твердолобостью давало ей повод для неверности.
Архше терпеть не могла двоедушия.
Словно отзываясь, навстречу Селамну из межзвёздного мрака выступил её маленький белый силуэт.
Серые глаза покраснели, губы скривились в вымученной улыбке, но Архше по-прежнему оставалась самой красивой женщиной, какую Селамн когда-либо помнил. Вне Времени, вне самой жизни, вне всех существующих канонов и форм. Вокруг царил сумрак — и она стала источником света…
— Архше. Ты тоже умерла?
— Я не настоящая, — её голос напоминал перешёптывания степных трав. Смотрела она прямо на Селамна, но сквозь него.
— Ты говоришь со мной. Твой голос обращён напрямую к моему разуму. Как ты можешь быть не настоящей?
— Какой же ты наивный… И всегда таким был, — отстранённая, призрачно-бледная, Архше повела рукой перед собой, словно вслепую пытаясь к нему прикоснуться. Она и вправду сейчас слепа, догадался Селамн. Живая, Приземлённая, она слышит, но не видит мертвецов. И перед ним — не она сама, но её эхо, воплотившееся воспоминание. — Добрый, великодушный… Селамн, мне страшно. Я озлобилась. — В светлых глазах дрожали слезы. — И я уже так сильно скучаю по тебе…
— Архше? — он шагнул ближе к ней. — Архше, слышишь? Я здесь. Я с тобой.
— Нет, — она отпрянула и закрыла лицо руками. — Это не так. Тебя на Земле больше нет. Ты в Стуже, среди Бесчисленных Миров. И я не смогу тебя найти.
И она исчезла, как рассветный туман под лучами Солнца. Однако же её свет остался, словно в пространстве повис невидимый светильник.
— Архше?.. — позвал Селамн.
— Ты слишком далеко прошёл. Она уже не слышит тебя, — послышался голос Эмфанизета. — Будь спокоен. Я присмотрю за ней.
Селамн обернулся.
Брат Памяти лениво перекатывал губами пушистый колосок съедобного злака; серые глаза глядели цепко, пристально.
— Не удивляйся. Мы в твоём разуме, в твоей агонии, потому ты видишь то, что помнишь. И сам себя пока что чувствуешь живым.
— Ты… видишь меня?
Эмфанизет быстрым движением смахнул колосок куда-то в широкий рукав. Не сплюнул, нет.
— Голод вездесущ. Это Память всё держит в голове, даже больной, а Голод всегда сидит во внутренностях. Твоя сила ещё ни разу не перерождалась из разумной формы, Беспутный, как и сила Архше, потому ты и не знаешь, что я всегда первый и последний на пути исхода. Девять встреч перед каждым новым воплощением могущества Н’едр. Две — со мной, прочим вверено по одному разу. Голод, Немощь, Плоть, Душа, Насыщение, Осязание, Сознание… затем ещё один… и снова я — но как Жажда.
— Почему девять?
— Не глупи, — Эмфанизет снисходительно улыбнулся. — На каждый шаг от зачатия к родам. Новорожденное тело, без силы Н’едр обречённое на пустоту. Наша сила никогда не покинет Приземлённых. Возрадуемся же!
Его нарочито беззаботное восклицание не сбило Селамна с толку.
— Но первой меня встретила Архше.
— То, что ты меня не увидел, не означает, что меня не было, — поправил Эмфанизет. — Моя сестра пришла второй, и это само по себе странно — вместо неё должна быть Нийа.
— Но кто же предпоследний? — спросил Селамн.
— Ты, — просто ответил Эмфанизет. — Твоя собственная сила, Беспутный, исходящая от Времени. И затем снова приду я, но ты этого уже не узнаешь, поскольку настанет пора новому воплощению Беспамятства покинуть материнскую утробу и попробовать на вкус новое существование. Едва твоя сила лишилась плотской оболочки, начала формироваться новая. И уже сейчас срок приближается к своему истечению.
— А как… — начал Селамн, но Эмфанизет не позволил ему договорить:
— Ей тоже недолго осталось. И пора бы уже. Моя сестра устала от Мира. Он тяготит её. Ей тоже нужен хотя бы краткий миг покоя. А потом… как знать? Память и Беспамятство, так или иначе, зависимы друг от друга, и потому существование этих сил будет проходить в поисках друг друга.
Селамн не мог не признать его правоту. Отныне Память и Беспамятство были разделены бытием, и только от них самих зависело, смогут ли они когда-нибудь осознанно встретиться. Но если Беспамятство обладал своей силой, то Память, оставшись со Временем один на один, могла не вынести его натиска…
— Одно могу сказать с уверенностью: они всегда противоположны и предназначены друг другу.
— Что же будет, если переродишься ты?
— Повстречаю сам себя, и только, — Эмфанизет усмехнулся, скрестил руки на груди и вдруг спросил: — Как думаешь, сколько миновало шагов?
— Два, — поразмыслив, ответил Селамн.
— Верно. И третий из девяти на очереди. Прощай, Беспутный. Встретимся в новом существовании, — брат Н’едр Памяти небрежно поклонился её ученику и отступил в темноту.
— Наверное, — с сомнением проговорил Селамн. — И за тысячу жизней возможно ни разу не встретиться. Мир велик…
— А Голод — вездесущ, — откликнулось из Стужи.
Глава 4. Обесцвеченные
Нынешнее утро, пасмурное и ветреное, начиналось так же, как и две с половиной сотни предыдущих: Крио с неохотой вылез из-под тёплого одеяла, убрал постель, умылся, оделся под тягучий звук пробуждающего колокола и вместе с остальными послушниками отправился в часовню Айатан-Ари. Пересекая двор монастыря, мальчишки и девчонки ёжились и жались теснее друг к другу — даже те, кто бесконечно цапался. Пробежки по утреннему холодку остужали даже самые горячие головы.
Крепость белого камня на острове белых скал зеркально отражала своих обитателей — Обесцвеченных, Лишённых Крови. Гости с материка называли их красивым словом «альбиносы».
