В ходе экспериментов с различного рода заклятиями была выявлена одна общность – через разрывы в коконе начинает утекать сила, и заклятье либо ослабляется, либо, если плетение его неразрывное, деформируется так, что эффекты порой искажаются до неузнаваемости. Так, к примеру…»
Четыре-двадцать часов. Принести кокон в лес Аэллин, разумеется, не могла, будучи пленницей в своем замке. Значит, это сделал кто-то другой, причем не пешком или на лошадях, и даже не порталом – отследить такую вспышку магии не составило бы труда, и он как минимум обратил бы на нее внимание. Кто-то из своих. Слуги или знать?
Если бы их не зашвырнуло в эту реку и не унесло прочь с такой бешеной жестокостью, по горячим следам он бы наверняка нашел виновника. Но чего уж теперь…
Мастерски организованная диверсия. Но одно по-прежнему остается непонятным. Каким образом заклятья попадают в замок? Кто помогает ей изнутри и как?
Ответ напрашивался сам собой, но Даскалиар не понимал, как такое возможно. Он лично исследовал обитель Вечной Госпожи и не нашел никаких следов чужеродной магии или хотя бы чистой силы…
Проклятье, надо побыстрее договориться с Лагдосом, выдворить даллийцев и, оставив Совет министров в качестве временного правительства, разобраться с Аэллин. Так дальше не может продолжаться, неизвестно, какое еще заклятье она раскопает. Те, что она уже использовала, поражали. Заклятье зова в сочетании с подавлением воли и проклятьем искаженной реальности – он запомнил тогда магический рисунок и нашел его в справочниках. Затем на Актаре заклятье подчинения. Огненный шар – заклинание массового поражения, изобретенное одним психом сто с лишним лет назад. Теперь еще и сложнейшие чары иллюзии в сочетании с самонаводящимися импульсами чистой силы и стихийной магии. И все это - в спаренном заклятии, рассчитанном на две цели одновременно, в одном коконе! Он даже не знал раньше, что такое вообще возможно!
Вечность, надо было перед тем, как ставить купол, сжечь библиотеку Ашера дотла!
Отложив дневник эльфийского мага Китанаэля, Даскалиар протер глаза. Хотелось спать, но у него было не так много времени, чтобы тратить его на сон.
И он раскрыл следующую тетрадь и углубился в чтение.
Время летело незаметно, а потом с разгону замерло, когда в очередной тетради он неожиданно нашел ответ еще на один вопрос.
«Презренные Вечной меняют лишь нити тех, кто им дорог».
Даскалиар сидел, невидящим взором глядя на страницу дневника одной из Светочей, посвятившей свою жизнь изучению способностей тех, кого она с ненавистью называла «ари». В древнем диалекте это слово означало «ничтожный».
Он залпом выпил стакан воды и снова мрачно посмотрел в журнал.
«Презренные Вечной меняют лишь нити тех, кто им дорог».
Получается, Ашер… Ашер Хассимэ вовсе не пытался повлиять на его, Даскалиара, судьбу, не пытался сплести ему смерть или несчастья. Их дар так не работает. Вот почему им понадобилось тогда физически устранить Антарстана, Ашер попросту не мог сделать этого с помощью своих сил, одаренные не в силах расставлять такие ловушки, это прерогатива провидиц. А дальше, избавившись от императора, он влиял на судьбу Аэллин, переплетал ее нить на станке богини. И его, Даскалиара, судьба менялась лишь потому, что, когда их нити схлестнулись, та, которую вел одаренный, стала постепенно брать верх. А это означает, что изначально в планы Ашера убийство не входило.
Казалось бы, какая разница? Но ему почему-то стало немного легче.
Однако его «друг» знал о своих силах, знал, как ими пользоваться. И не мог не понимать, что в этом противостоянии он рано или поздно возьмет верх. Что его подтолкнуло к попытке решить этот вопрос старым методом? Он ведь мог бы и дальше сдвигать баланс сил в нужную сторону. Зачем было пытаться решить проблему радикально, устранив нового императора физически?
Нетерпеливость? Самоуверенность? Жест отчаяния? Чей-то не вовремя поданный совет?
Или… Может, все куда проще? Ведь в отличие от своей наследницы-человечки, Ашер был еще и мужчиной, лордом, воином… Воином, который не привык отсиживаться за чужими спинами.
Ашасси ничем не напоминала горделивого, властолюбивого, привыкшего добиваться своего любой ценой Ашера. Даже цвет волос другой. Рост, глаза, свежее, наивное личико. Ничего общего.
Кроме крови и проклятой магии, текущей вместе с ней по венам!
Да, только к лучшему, что девочка не знает о своей силе. Лесная саламандра тоже так считает, а она прожила на свете много поколений, и ее мудрость не вызывала у Даскалиара ни малейших сомнений. Ашер, осознав свои возможности, стал слишком самоуверен, кичился ими, даже не пытаясь их скрыть… Властитель судеб, чтоб его…
Нет, пусть Ашасси и дальше действует по наитию. Так безопаснее, так сила не сможет изменить ее, превратить в нового Ашера…
Проклятая Вечностью магия!
Надо как-то защитить ее от ордена провидиц. После прочитанного в этом дневнике, Даскалиар уже не сомневался в том, что они желают Ашасси смерти. Они уже пытались – а значит, попробуют еще и еще. Не справится Аэллин – найдут кого-нибудь другого. А может, уже нашли – источник чистой силы ведь не отследить, и заклятья слишком мощные для нее одной…
Даскалиар сжал кулаки, ненавидя себя за бессилие. Утешало только одно – договор, подписанный кровью и скрепленный древней магией, работает в обе стороны, а значит, максимум, что провидицы смогут сделать – и дальше пакостить исподтишка и издалека. А ему, соответственно, остается только отражать угрозы. Он оказался меж двух огней – дела империи против охоты на него самого, Актара и человеческую девушку. Бросит все и уедет сейчас же, не завершив переговоры, - и рискует по возвращении обнаружить «дружелюбных» соседей с континента у своих морских границ. Не уедет – рискует жизнью… За себя он, в общем-то, не боялся и даже получил бы от игры с провидицами и Аэллин немалое удовольствие, если бы на кону не стояли жизни кое-кого еще.
Актара и Ашасси.
Император шепотом выругался.
«Презренные Вечной меняют лишь нити тех, кто им дорог».
Напрямую - она сама. Актар. Кшари. Аида.
Косвенно – Эйна, лорд Антел, первый ловчий, распорядитель псарни… да даже все те, кто получил компенсации от лорда Праша, те, кто был спасен от его возможных домогательств, все те, кто получил возможность вернуться на родину после того, как лорд Эн’Крарго, оставшийся в восторге от странной человечки, наконец согласился подписать договор об ослаблении пограничного контроля…
И он сам.
А его нить? Косвенно – или все-таки напрямую? Столько всего произошло с тех пор, как она здесь оказалась… Может, она и его нить уже успела подправить?..
Как жаль, что слово «дорог» так многозначно…
Скрипнула дверь небольшой комнатки, в которой Даскалиар сидел над книгами и тетрадями в окружении свечных огоньков.
Аргихар поспешно обернулся и увидел того же самого старика со странно узкими глазами, который приветствовал его у ворот архива. Он торопливо поднялся на ноги и выверенно поклонился. Почему-то служитель архива вызывал у него чувство безотчетного уважения.
Старик степенно склонил голову в ответ и поставил на стол принесенный поднос с одной тарелкой под крышкой и графином со странным золотистым напитком. Даскалиар поблагодарил его за заботу новым поклоном. И служитель вдруг взглянул на него по-другому – цепко, оценивающе. Неестественно выпрямился, глаза полыхнули фиолетовым, выражение лица стало жестким и отстраненным. Опешив от такой перемены, император молча ждал, чем закончится этот странный визит.
Но старик неожиданно улыбнулся и кивнул. А затем подошел к письменному столу, за которым расположился Даскалиар, и нарочито медленно, словно подчеркивая важность своих действий, вынул из кармана своей рясы и положил на край толстую тетрадь в черной обложке с серебряным вензелем.
Даскалиар вздрогнул.
Это был вензель Антарстана.
С недоумением взглянул на старика, но тот безмятежно улыбнулся и вышел из комнаты, словно ничего неординарного здесь не произошло.
Даскалиар, даже не взглянув на принесенный ужин, метнулся к тетради. Взял ее в руки. Раскрыл.
Да, заметки отца, сделанные его рукой.
Он прочел первые строки и едва не выронил тетрадь.
Антарстан искал ответ на вопрос о черных волосах и разных глазах своего четырехлетнего сына.
Черные волосы?! Разные глаза?!!
Он ничего подобного не помнил… совершенно не помнил…
Забыв обо всем на свете, Даскалиар углубился в чтение. Заметки были разрозненными, местами совершенно сумбурными. Затем на страницах стали попадаться формулы крови, полностью прослеженная история рода Дариэт, история Кросташей, рода его отца… Из дневников Антарстана, обнаруженных им во дворце, Даскалиар знал, что отец был не человеком, а оборотнем, тщательно скрывавшим свою вторую ипостась, которая считалась легендарной. Несуществующей. Знал, что Антарстан сдерживал ее всю свою жизнь…
Оборотень-дракон. Их воспевали менестрели, о них ходило множество сказаний, но в их существование уже никто не верит.
Им был его дед. Им был его отец. Им едва не стал он сам.
Тайну отца знали двое – он и Ашер. Даже Аэллин осталась в неведении – лорд Хассимэ счел, что ни к чему шокировать свою и без того неуравновешенную невесту…
Зато о себе самом, как выяснилось, Даскалиар знал поразительно мало! Он совершенно не помнил того, что когда-то у него были черные волосы! Считал, что родился таким, с этой пепельной гривой!
Формулы крови оборотней разных видов, расчеты пропорций смешения, результаты алхимического анализа крови самого Антарстана, его, Даскалиара, и высокородной леди Рэнелли Дариэт, явно вписанные для облегчения расчетов. Бесконечные колонны цифр, в которых с нахрапа разобраться не удалось. Он быстро пролистал тетрадь и истерически расхохотался, дойдя до последних страниц.
«Мой сын, которого я мечтаю назвать своим наследником, по-прежнему страдает от странного недуга. Лихорадка сменяется приступами безразличия ко всему, когда температура его тела падает на несколько градусов ниже нормы. Я беспокоился, не зная, чем это вызвано, беспокоилась и его мать. Но теперь, здесь, благодаря любезности хранителей архива, я нашел ответ. Если бы я знал, что смешивать две столь сильные линии крови так опасно, я бы никогда не притронулся к его матери. Чудо, что моя прекрасная Рэнелли сумела выносить это дитя, плод моей безответной любви, и остаться в живых… И теперь в моем сыне борются за главенство две чистейшие и сильнейшие линии крови в империи. Мы не скоро еще узнаем, какая из них возьмет верх. Обычно наследие крови – будь то магия или расовые особенности – пробуждаются в семь лет. Когда это произойдет с Даскалиаром – предсказать невозможно. Я пытался рассчитать шансы, но потерпел неудачу. Процесс абсолютно непредсказуем.
Но я получил ответ на свой вопрос. Смешение несовместимых линий крови – вот откуда эти странные скачки температуры, и глаза, один из которых почти лишен цвета, как у ар-лорда Дариэта, а второй – отражение моего проклятого драконьего огня, плавящего камни».
Об этом Даскалиар догадывался. Догадывался, что его глаза – отголосок той самой отцовской ипостаси. Поэтому при малейшем намеке на пробуждение в нем самом крови оборотня реагировал одинаково – призывал на помощь хорошо знакомого, родного внутреннего хищника, зверя-вампира. Лучше уж этот зверь, чем тот.
Аргихар вспомнил, как однажды утратил контроль над гневом, и Актар увидел прорезавшиеся на пальцах черные драконьи когти… Хорошо хоть не понял, что это такое.
Он вернулся к чтению, все быстрее и быстрее скользя по страницам взглядом.
«Я не понимал, почему у Даскалиара черные волосы – ведь он рожден женщиной, которая, безусловно, любима мной, а значит, должен быть бессмертным. Но теперь все стало на свои места. Цвет его волос еще может измениться, если моя кровь, мое наследие возьмет верх.
Это может показаться странным, после того как я написал, что мечтал бы назвать Даскалиара своим наследником, но, я молю богов, в которых никогда не верил, о том, чтобы победила кровь высших вампиров. Я знаю, что так моему мальчику будет сложнее жить при дворе; возможно, из-за принадлежности к первому вампирскому роду ему даже придется отказаться от призрачной надежды на счастье, которую до последнего лелеет каждый из нас - ведь жизнь бросит его в самую гущу кровной борьбы и жестоких интриг… Но я не желаю обрекать его на то, что по милости моего отца испытал сам. Все думали, что Эриетан Кросташ – человек, когда он был, пожалуй, самым могущественным оборотнем в истории Йерихо. Бесславно погибшему Крассиэру сказочно повезло, что демоническая кровь его матери взяла верх…
Моя ипостась – мое главное проклятье; кровь высшего вампира, война двух домов – ничто в сравнении с тем огнем, который день и ночь сжигает меня изнутри. По крайней мере, жажда вампира утолима. Если Даскалиар не унаследует ипостась, если в семь лет она так и не проснется, то мой сын останется лордом Дариэтом, так и не став лордом Кросташем…»
Смех перетек в судорожное рыдание.
Первые теплые слова отца о матери. Первые слова отца о нем самом, полные искренней тревоги и заботы.
Но почему так поздно, отец?!
Смахнув слезы, беспощадно жгущие глаза, Даскалиар вновь устремил взгляд на страницу.
«Империя принесла мне много горечи – и позднюю любовь к моей тихой, славной Рэнелли. И я счастлив уже оттого, что она не гонит меня, хоть и не любит. Молю богов, чтобы мой сын был счастливее в своей любви или не любил вовсе. Он спит сейчас – а я гляжу на него и не могу поверить в то, на какие муки обрек его, сам того не желая. Если кровь вампира возьмет верх, – он не станет моим наследником, будет свободен от двора, и мы навсегда останемся друг другу чужими. Но, невзирая ни на что, даже на то, что в этом случае империя достанется Аэллин, я не могу не желать именно такого исхода. Пусть лучше он будет холоден, как лед. Лучше так, чем всю жизнь гореть в собственном пламени. Женщина может вдохнуть в мужчину тепло, которого ему недостает. Но если в нем уже пылает неукротимый огонь, то это пламя непременно опалит ее. Привязанности делают нас слабыми, так всегда говорил мой отец. Но только теперь я понял, что он имел в виду. С теми, кто близок нам, становится куда тяжелее сдерживать пламя. Я не сдержал его однажды… с тех пор Рэнелли сторонится меня, а Даскалиар может унаследовать драконью ипостась и всю жизнь нести мое бремя… И это разбивает мне сердце. Но я не могу и не хочу оставаться в стороне, моя снежная принцесса. Мое проклятье – вечно причинять боль тем, кто мне дорог.
Итог моих сумбурных изысканий оказался неожиданно простым, хоть и пугающим. У мальчика еще есть шансы стать бессмертным, хоть он и не был им рожден. И если это произойдет – я сделаю его своим наследником. Потому что нарекать свою первую дочь наследницей я не желаю, это значило бы обречь империю на мучительную агонию. Даскалиар, уже сейчас серьезный, вдумчивый, способный, рожден для трона. Но если верх возьмет вампирская кровь…
Как император я буду в отчаянии. Но как отец… Я буду радоваться, как отец только может радоваться за сына».
...Проклятье… Отец, какого демона ты всегда был так холоден ко мне? Какого демона не проявлял своих чувств ни единым взглядом? Я вампир, да, но если бы ты взял на себя труд узнать меня немного лучше и дал мне узнать тебя до того, как меня забрал к себе дед… Ты ведь даже не представляешь, как меня обучали в родовом замке. Чему учили.
Четыре-двадцать часов. Принести кокон в лес Аэллин, разумеется, не могла, будучи пленницей в своем замке. Значит, это сделал кто-то другой, причем не пешком или на лошадях, и даже не порталом – отследить такую вспышку магии не составило бы труда, и он как минимум обратил бы на нее внимание. Кто-то из своих. Слуги или знать?
Если бы их не зашвырнуло в эту реку и не унесло прочь с такой бешеной жестокостью, по горячим следам он бы наверняка нашел виновника. Но чего уж теперь…
Мастерски организованная диверсия. Но одно по-прежнему остается непонятным. Каким образом заклятья попадают в замок? Кто помогает ей изнутри и как?
Ответ напрашивался сам собой, но Даскалиар не понимал, как такое возможно. Он лично исследовал обитель Вечной Госпожи и не нашел никаких следов чужеродной магии или хотя бы чистой силы…
Проклятье, надо побыстрее договориться с Лагдосом, выдворить даллийцев и, оставив Совет министров в качестве временного правительства, разобраться с Аэллин. Так дальше не может продолжаться, неизвестно, какое еще заклятье она раскопает. Те, что она уже использовала, поражали. Заклятье зова в сочетании с подавлением воли и проклятьем искаженной реальности – он запомнил тогда магический рисунок и нашел его в справочниках. Затем на Актаре заклятье подчинения. Огненный шар – заклинание массового поражения, изобретенное одним психом сто с лишним лет назад. Теперь еще и сложнейшие чары иллюзии в сочетании с самонаводящимися импульсами чистой силы и стихийной магии. И все это - в спаренном заклятии, рассчитанном на две цели одновременно, в одном коконе! Он даже не знал раньше, что такое вообще возможно!
Вечность, надо было перед тем, как ставить купол, сжечь библиотеку Ашера дотла!
Отложив дневник эльфийского мага Китанаэля, Даскалиар протер глаза. Хотелось спать, но у него было не так много времени, чтобы тратить его на сон.
И он раскрыл следующую тетрадь и углубился в чтение.
Время летело незаметно, а потом с разгону замерло, когда в очередной тетради он неожиданно нашел ответ еще на один вопрос.
«Презренные Вечной меняют лишь нити тех, кто им дорог».
Даскалиар сидел, невидящим взором глядя на страницу дневника одной из Светочей, посвятившей свою жизнь изучению способностей тех, кого она с ненавистью называла «ари». В древнем диалекте это слово означало «ничтожный».
Он залпом выпил стакан воды и снова мрачно посмотрел в журнал.
«Презренные Вечной меняют лишь нити тех, кто им дорог».
Получается, Ашер… Ашер Хассимэ вовсе не пытался повлиять на его, Даскалиара, судьбу, не пытался сплести ему смерть или несчастья. Их дар так не работает. Вот почему им понадобилось тогда физически устранить Антарстана, Ашер попросту не мог сделать этого с помощью своих сил, одаренные не в силах расставлять такие ловушки, это прерогатива провидиц. А дальше, избавившись от императора, он влиял на судьбу Аэллин, переплетал ее нить на станке богини. И его, Даскалиара, судьба менялась лишь потому, что, когда их нити схлестнулись, та, которую вел одаренный, стала постепенно брать верх. А это означает, что изначально в планы Ашера убийство не входило.
Казалось бы, какая разница? Но ему почему-то стало немного легче.
Однако его «друг» знал о своих силах, знал, как ими пользоваться. И не мог не понимать, что в этом противостоянии он рано или поздно возьмет верх. Что его подтолкнуло к попытке решить этот вопрос старым методом? Он ведь мог бы и дальше сдвигать баланс сил в нужную сторону. Зачем было пытаться решить проблему радикально, устранив нового императора физически?
Нетерпеливость? Самоуверенность? Жест отчаяния? Чей-то не вовремя поданный совет?
Или… Может, все куда проще? Ведь в отличие от своей наследницы-человечки, Ашер был еще и мужчиной, лордом, воином… Воином, который не привык отсиживаться за чужими спинами.
Ашасси ничем не напоминала горделивого, властолюбивого, привыкшего добиваться своего любой ценой Ашера. Даже цвет волос другой. Рост, глаза, свежее, наивное личико. Ничего общего.
Кроме крови и проклятой магии, текущей вместе с ней по венам!
Да, только к лучшему, что девочка не знает о своей силе. Лесная саламандра тоже так считает, а она прожила на свете много поколений, и ее мудрость не вызывала у Даскалиара ни малейших сомнений. Ашер, осознав свои возможности, стал слишком самоуверен, кичился ими, даже не пытаясь их скрыть… Властитель судеб, чтоб его…
Нет, пусть Ашасси и дальше действует по наитию. Так безопаснее, так сила не сможет изменить ее, превратить в нового Ашера…
Проклятая Вечностью магия!
Надо как-то защитить ее от ордена провидиц. После прочитанного в этом дневнике, Даскалиар уже не сомневался в том, что они желают Ашасси смерти. Они уже пытались – а значит, попробуют еще и еще. Не справится Аэллин – найдут кого-нибудь другого. А может, уже нашли – источник чистой силы ведь не отследить, и заклятья слишком мощные для нее одной…
Даскалиар сжал кулаки, ненавидя себя за бессилие. Утешало только одно – договор, подписанный кровью и скрепленный древней магией, работает в обе стороны, а значит, максимум, что провидицы смогут сделать – и дальше пакостить исподтишка и издалека. А ему, соответственно, остается только отражать угрозы. Он оказался меж двух огней – дела империи против охоты на него самого, Актара и человеческую девушку. Бросит все и уедет сейчас же, не завершив переговоры, - и рискует по возвращении обнаружить «дружелюбных» соседей с континента у своих морских границ. Не уедет – рискует жизнью… За себя он, в общем-то, не боялся и даже получил бы от игры с провидицами и Аэллин немалое удовольствие, если бы на кону не стояли жизни кое-кого еще.
Актара и Ашасси.
Император шепотом выругался.
«Презренные Вечной меняют лишь нити тех, кто им дорог».
Напрямую - она сама. Актар. Кшари. Аида.
Косвенно – Эйна, лорд Антел, первый ловчий, распорядитель псарни… да даже все те, кто получил компенсации от лорда Праша, те, кто был спасен от его возможных домогательств, все те, кто получил возможность вернуться на родину после того, как лорд Эн’Крарго, оставшийся в восторге от странной человечки, наконец согласился подписать договор об ослаблении пограничного контроля…
И он сам.
А его нить? Косвенно – или все-таки напрямую? Столько всего произошло с тех пор, как она здесь оказалась… Может, она и его нить уже успела подправить?..
Как жаль, что слово «дорог» так многозначно…
Скрипнула дверь небольшой комнатки, в которой Даскалиар сидел над книгами и тетрадями в окружении свечных огоньков.
Аргихар поспешно обернулся и увидел того же самого старика со странно узкими глазами, который приветствовал его у ворот архива. Он торопливо поднялся на ноги и выверенно поклонился. Почему-то служитель архива вызывал у него чувство безотчетного уважения.
Старик степенно склонил голову в ответ и поставил на стол принесенный поднос с одной тарелкой под крышкой и графином со странным золотистым напитком. Даскалиар поблагодарил его за заботу новым поклоном. И служитель вдруг взглянул на него по-другому – цепко, оценивающе. Неестественно выпрямился, глаза полыхнули фиолетовым, выражение лица стало жестким и отстраненным. Опешив от такой перемены, император молча ждал, чем закончится этот странный визит.
Но старик неожиданно улыбнулся и кивнул. А затем подошел к письменному столу, за которым расположился Даскалиар, и нарочито медленно, словно подчеркивая важность своих действий, вынул из кармана своей рясы и положил на край толстую тетрадь в черной обложке с серебряным вензелем.
Даскалиар вздрогнул.
Это был вензель Антарстана.
С недоумением взглянул на старика, но тот безмятежно улыбнулся и вышел из комнаты, словно ничего неординарного здесь не произошло.
Даскалиар, даже не взглянув на принесенный ужин, метнулся к тетради. Взял ее в руки. Раскрыл.
Да, заметки отца, сделанные его рукой.
Он прочел первые строки и едва не выронил тетрадь.
Антарстан искал ответ на вопрос о черных волосах и разных глазах своего четырехлетнего сына.
Черные волосы?! Разные глаза?!!
Он ничего подобного не помнил… совершенно не помнил…
Забыв обо всем на свете, Даскалиар углубился в чтение. Заметки были разрозненными, местами совершенно сумбурными. Затем на страницах стали попадаться формулы крови, полностью прослеженная история рода Дариэт, история Кросташей, рода его отца… Из дневников Антарстана, обнаруженных им во дворце, Даскалиар знал, что отец был не человеком, а оборотнем, тщательно скрывавшим свою вторую ипостась, которая считалась легендарной. Несуществующей. Знал, что Антарстан сдерживал ее всю свою жизнь…
Оборотень-дракон. Их воспевали менестрели, о них ходило множество сказаний, но в их существование уже никто не верит.
Им был его дед. Им был его отец. Им едва не стал он сам.
Тайну отца знали двое – он и Ашер. Даже Аэллин осталась в неведении – лорд Хассимэ счел, что ни к чему шокировать свою и без того неуравновешенную невесту…
Зато о себе самом, как выяснилось, Даскалиар знал поразительно мало! Он совершенно не помнил того, что когда-то у него были черные волосы! Считал, что родился таким, с этой пепельной гривой!
Формулы крови оборотней разных видов, расчеты пропорций смешения, результаты алхимического анализа крови самого Антарстана, его, Даскалиара, и высокородной леди Рэнелли Дариэт, явно вписанные для облегчения расчетов. Бесконечные колонны цифр, в которых с нахрапа разобраться не удалось. Он быстро пролистал тетрадь и истерически расхохотался, дойдя до последних страниц.
«Мой сын, которого я мечтаю назвать своим наследником, по-прежнему страдает от странного недуга. Лихорадка сменяется приступами безразличия ко всему, когда температура его тела падает на несколько градусов ниже нормы. Я беспокоился, не зная, чем это вызвано, беспокоилась и его мать. Но теперь, здесь, благодаря любезности хранителей архива, я нашел ответ. Если бы я знал, что смешивать две столь сильные линии крови так опасно, я бы никогда не притронулся к его матери. Чудо, что моя прекрасная Рэнелли сумела выносить это дитя, плод моей безответной любви, и остаться в живых… И теперь в моем сыне борются за главенство две чистейшие и сильнейшие линии крови в империи. Мы не скоро еще узнаем, какая из них возьмет верх. Обычно наследие крови – будь то магия или расовые особенности – пробуждаются в семь лет. Когда это произойдет с Даскалиаром – предсказать невозможно. Я пытался рассчитать шансы, но потерпел неудачу. Процесс абсолютно непредсказуем.
Но я получил ответ на свой вопрос. Смешение несовместимых линий крови – вот откуда эти странные скачки температуры, и глаза, один из которых почти лишен цвета, как у ар-лорда Дариэта, а второй – отражение моего проклятого драконьего огня, плавящего камни».
Об этом Даскалиар догадывался. Догадывался, что его глаза – отголосок той самой отцовской ипостаси. Поэтому при малейшем намеке на пробуждение в нем самом крови оборотня реагировал одинаково – призывал на помощь хорошо знакомого, родного внутреннего хищника, зверя-вампира. Лучше уж этот зверь, чем тот.
Аргихар вспомнил, как однажды утратил контроль над гневом, и Актар увидел прорезавшиеся на пальцах черные драконьи когти… Хорошо хоть не понял, что это такое.
Он вернулся к чтению, все быстрее и быстрее скользя по страницам взглядом.
«Я не понимал, почему у Даскалиара черные волосы – ведь он рожден женщиной, которая, безусловно, любима мной, а значит, должен быть бессмертным. Но теперь все стало на свои места. Цвет его волос еще может измениться, если моя кровь, мое наследие возьмет верх.
Это может показаться странным, после того как я написал, что мечтал бы назвать Даскалиара своим наследником, но, я молю богов, в которых никогда не верил, о том, чтобы победила кровь высших вампиров. Я знаю, что так моему мальчику будет сложнее жить при дворе; возможно, из-за принадлежности к первому вампирскому роду ему даже придется отказаться от призрачной надежды на счастье, которую до последнего лелеет каждый из нас - ведь жизнь бросит его в самую гущу кровной борьбы и жестоких интриг… Но я не желаю обрекать его на то, что по милости моего отца испытал сам. Все думали, что Эриетан Кросташ – человек, когда он был, пожалуй, самым могущественным оборотнем в истории Йерихо. Бесславно погибшему Крассиэру сказочно повезло, что демоническая кровь его матери взяла верх…
Моя ипостась – мое главное проклятье; кровь высшего вампира, война двух домов – ничто в сравнении с тем огнем, который день и ночь сжигает меня изнутри. По крайней мере, жажда вампира утолима. Если Даскалиар не унаследует ипостась, если в семь лет она так и не проснется, то мой сын останется лордом Дариэтом, так и не став лордом Кросташем…»
Смех перетек в судорожное рыдание.
Первые теплые слова отца о матери. Первые слова отца о нем самом, полные искренней тревоги и заботы.
Но почему так поздно, отец?!
Смахнув слезы, беспощадно жгущие глаза, Даскалиар вновь устремил взгляд на страницу.
«Империя принесла мне много горечи – и позднюю любовь к моей тихой, славной Рэнелли. И я счастлив уже оттого, что она не гонит меня, хоть и не любит. Молю богов, чтобы мой сын был счастливее в своей любви или не любил вовсе. Он спит сейчас – а я гляжу на него и не могу поверить в то, на какие муки обрек его, сам того не желая. Если кровь вампира возьмет верх, – он не станет моим наследником, будет свободен от двора, и мы навсегда останемся друг другу чужими. Но, невзирая ни на что, даже на то, что в этом случае империя достанется Аэллин, я не могу не желать именно такого исхода. Пусть лучше он будет холоден, как лед. Лучше так, чем всю жизнь гореть в собственном пламени. Женщина может вдохнуть в мужчину тепло, которого ему недостает. Но если в нем уже пылает неукротимый огонь, то это пламя непременно опалит ее. Привязанности делают нас слабыми, так всегда говорил мой отец. Но только теперь я понял, что он имел в виду. С теми, кто близок нам, становится куда тяжелее сдерживать пламя. Я не сдержал его однажды… с тех пор Рэнелли сторонится меня, а Даскалиар может унаследовать драконью ипостась и всю жизнь нести мое бремя… И это разбивает мне сердце. Но я не могу и не хочу оставаться в стороне, моя снежная принцесса. Мое проклятье – вечно причинять боль тем, кто мне дорог.
Итог моих сумбурных изысканий оказался неожиданно простым, хоть и пугающим. У мальчика еще есть шансы стать бессмертным, хоть он и не был им рожден. И если это произойдет – я сделаю его своим наследником. Потому что нарекать свою первую дочь наследницей я не желаю, это значило бы обречь империю на мучительную агонию. Даскалиар, уже сейчас серьезный, вдумчивый, способный, рожден для трона. Но если верх возьмет вампирская кровь…
Как император я буду в отчаянии. Но как отец… Я буду радоваться, как отец только может радоваться за сына».
...Проклятье… Отец, какого демона ты всегда был так холоден ко мне? Какого демона не проявлял своих чувств ни единым взглядом? Я вампир, да, но если бы ты взял на себя труд узнать меня немного лучше и дал мне узнать тебя до того, как меня забрал к себе дед… Ты ведь даже не представляешь, как меня обучали в родовом замке. Чему учили.
