В лучах света, бьющего в лицо мужчины, мелкие морщины вокруг его глаз выглядели как старые шрамы, тонкие, но глубокие. — Госпожа де Конинг, могли бы мы с вами поговорить?
— В этом нет необходимости, святой отец, — Бен использовал традиционную форму обращения. — Насколько я понимаю, вы и господин архимаг хотели бы помочь мне в… реабилитации?
Какие слова-то! Бен не был уверен в том, что нуждается в этой реабилитации, но только вряд ли его просто так отпустят маги или представители Святой церкви (хотя последних можно и не брать в расчет — слишком уж зависимы они от Магистрата). Но и идти в объятия Эрны тоже не хотелось. Слишком хорошо Бен помнил лаборатории родного клана и он не хотел стать новой подопытной мышкой Главы тем более в той зоне, куда никто не сможет попасть: Аланэя была закрытым государством и хотя формально Эрна являлась членом Сената вампирского Союза, подчиняющегося Законам Конфедерации, но на территории этого Королевства ни воины Тамаэна, ни стражи Кхорта власти не имели.
Бен хотел вернуться домой, но не сейчас: он слишком долго бегал от клана, который пытался его убить. Что бы ни привело сюда Эрну — Бен не ждал от этого ничего хорошего.
Теперь, когда воспоминания вернулись, он чувствовал усталость: она подкатила неожиданно и навалилась так, что даже желание вести самим с собой беседу отпало. Но без этого хрустального голоса, звучащего в голове, Бену стало некомфортно, словно он потерял лучшего друга.
Бред какой-то.
Бен попробовал вернуть прежние ощущения: яркие вспышки, какие-то мыслеобразы. Но не было ничего — словно для него закрыли дверь, в которую он краем глазом заглянул — заглянул, чтобы увидеть... что?
Он опять забыл, хотя вроде рано ему до склероза — да и не бывало подобного у вампиров, если только кто-то намеренно не стирал им воспоминания.
При этих мыслях у Бена дернулась щека как раз в том месте, где не так давно был след от кольца Эрны. И все же надо было что-то делать и что-то решать — иначе вон как напряглись теурги, людишки и вампиры. И под этими взглядами Бен ощутил себя ребенком. Вот только он уже не ребенок. Он вампир, врач и ученый. Он тот, кто выжил в кристалле, и тот, кому еще жить в этом мире.
Оставалось одно — склонить голову, изобразить покорность, чтобы не дать разразиться здесь битве за него, родимого. Не они должны решать, что ему делать, а он сам. Хотя есть ли у него на самом деле выбор?
— Буду благодарен вам за помощь, — вампир слегка поклонился патриарху. — Все-таки незаинтересованный взгляд, не скованный родственными узами, это то, что мне сейчас нужно. Надеюсь, мои родные смогут меня посещать.
— Несомненно, — ему поклонились в ответ со всем почтением.
Настоящий спектакль, разыгранный для… А для кого собственно?
Бена выворачивало от всего этого. Он серьезности патриарха, который вынужден петь под дудку архимага; от самого Дениса, плетущего сети интриг в надежде, что в них попадут вампиры, и даже от Эрны, хотя в этой ситуации ему было ее жалко.
Вот она сжала кулачки, карие глаза покрылись рунной пленкой, сила готова вырваться из многовекового тела, вот только все это — лишнее. Член Сената слишком хорошо понимала, что сделать сейчас ничего не может.
Бен чувствовал ее настроение, хотя кровная связь между ними давно оборвалась. Тогда что это? Скорее всего память: вряд ли Эрна за столько веков изменилась.
Бен пошел за верховным магом, спиной ощущая направленные на него взгляды вампиров и активированные кольца теургов. Он удалялся от поляны и в груди появлялось щемящее чувство: будто он оставлял там что-то важное. Это нечто было частью его, элементом его прошлого или настоящего, пазлом из будущего. Это нечто имело голос и имело тело — не с ним ли он разговаривал, когда выбрался из кристалла, не в его ли слова вслушивался там, в мире артефакта?
Но это нечто если и было, то теперь исчезло. Вместо него осталась лишь всепоглощающая усталость. А еще из недр стучащего сердца — того самого, которого пару минут назад касалось острие ножа — шел страх. Его липкие лапы тянулись к рукам, поднимались по шее, охлаждая вены и добираясь до разума.
Ты просто сходишь с ума!
Он слышал голос, но он отличался от того, что звенел в его голове не так давно. Тот, прежний, ушел. Остался лишь голос врача, который хоть и не занимался психическими больными, но немало их повидал.
Что ж, если это так, то он все сделал правильно. Если и сходить с ума, то лучше это делать вдали от родных. Поднимавшийся к вершинам в одиночестве, он не хотел, чтобы де Конинги видели его падение.
Рассекают небо острые вершины горы Дарфана, что заняла весь остров Гиббетер. Каменной кляксой застыла эта часть суши на самой границе Вечного моря, чьи воды омывают юго-восточную часть Аэролина и юго-западные земли Аланэи.
Острые рифы, коварные течения охраняют остров. На протяжении многих столетий никому из живущих на Заолуне не было дела до этого мрачного места, куда даже птицы не рискуют летать.
Темная гора, крутые склоны, на которых не растет ничего — эти места называли местами смерти еще в тринадцатом веке. Но в 1345 году у острова появился владелец — младший сын сангуиса Никоса — Люцефай избрал эти отделенные от Большой земли территории своей резиденцией. Гора ожила. Выравнивались склоны, обрастали растительностью горные долины, щедро удобренные магией земли и жизни. Словно черви рыли соратники Люцефая подземные ходы, обустраивая себе жилье.
Там и до людей дошла очередь: землепашцы и рыбаки, скотоводы и ремесленники — их потомки до сих пор населяют побережье острова, возделывая скудные земли во благо членов Ордена.
Но особо ценны в этих краях ювелиры. Гора Дарфана — это не просто каменная глыба на маленьком островке земли. Это еще залежи алмазов и живых кристаллов — тех самых, которые получше иных драгоценных каменьев, использующихся в древности, позволяют сохранить теургам магическую энергию. Все лежит буквально под ногами — стоит лишь протянуть руку, но безумен тот, кто попробует это сделать без разрешения Главы клана, взявшего в двадцатом веке имя Гедеоса фон Морохира.
Но где он теперь? Казнен, как и многие члены конвента Шести, что возглавляли орден? Нет, Сенат вампирского Союза не мог бы этого допустить. Да и ведьмы, нанятые кланом, в один голос твердят: жив Глава, жив. Вот только где его искать? Магический поиск не работает — видимо, тщательно спрятали Люцефая-Гедеоса те, кому его сила не давала покоя.
Шпионы разосланы по всей Большой земле, но от них пока нет никаких сведений. К тому же у клана появились новые проблемы: сангуисы, спящие в недрах Дарфаны в стеклянных гробах на протяжении пяти веков, проснулись. А несколько древних вампиров, собранных в одном месте, могли привести к истинной катастрофе.
В спешном порядке во все концы континента отправились послания потомкам сангуисов. Клан Морохира спешил избавиться от своих вековых постояльцев, опасаясь, что древние проникнут в секреты Гиббетера и самого ордена «Возрождение».
А скрывать было что. Этот клан строился на крови. И как кровожаден был сам Никос, так и не мог обойтись без крови его младший сын. Невинные развлечения по разделыванию животных тушек сменились более зрелищными ритуалами. Так создавался тайный орден с жесткими испытаниями, со зловещими ритуалами и с тщательным отбором адептов. Клан привлекал под свое крыло иных носферату, но все они были лишь инструментом, от которого избавлялись, когда в нем отпадала необходимость. Хотя разве Глава клана виноват, что среди набранных было так много недостойных, слабых вампиров?
Капиталы клана росли, особенно после того, как были открыты магические свойства живых кристаллов; а гора Дарфана обзаводилась новыми подземными туннелями, ведущими в тайные хранилища, где ждали своего часа мощные артефакты. Их собирал клан в тайне от Парламента Конфедерации; собирал, чтобы в нужный момент древние вещицы могла защитить вампирский Союз от происков Магистрата. По крайней в это, безусловно, верил глава Сената — Маркус Досельгоф. И все же орден «Возрождения» имел и свои тайны, которые очень хотелось скрыть. А как это сделаешь, если по подземным коридорам бродят сангуисы, вынюхивая секреты, суя нос туда, куда до этого мог попасть лишь Глава клана?..
Вереница путей, разветвления, упирающиеся в никуда или обрывающиеся огромными котлованами — все это было забавно до поры до времени. А затем все надоело. Черные глаза Никоса, сына бога Кхорта, опасно сузились, ногти провели по каменной стене, скрытой во тьме. Древний вампир уже который час бродил по подземным ходам в одиночестве, без фонарей и факелов, но признаваться в том, что он заблудился, носферату не собирался.
Он не заблудился — просто изучает местность.
Он не рассержен — совсем нет, просто... просто хочет кому-то свернуть шею или срубить голову — обычное желание для того, кого называли «самым кровожадным древним». А славу о себе надо поддерживать во что бы то ни стало даже в этом столетии.
Вампир выругался на родном языке, забытым многими жителями Заолуна, и пошел дальше. Зрачок был невиден на фоне черной радужки, которая еще сильнее потемнела от действия руны Поглощения. Вигофаг чувствовал эманацию силы, которая исходила от горы, в чьих недрах скрывались живые кристаллы, а еще он улавливал след, оставленный в коридорах теми, кто бродил до него.
Один из этих следов вызвал на губах вампира похотливую улыбку. Пальцы прошлись по бровям, придавая волоскам правильное направление, пятерня взъерошила густую черную шевелюру, неровными прядями спадающую на плечи. Вампир побежал по следу, как верная собака, учуявшая своего хозяина.
Вновь изгибы коридоров, глупые ловушки, которые вигофаг его уровня чувствовал на расстоянии, — и последние ступени, ведущие наверх.
Дверь открылась легко и, Никос надеялся, неслышно. В лицо ударил ветер, принесший ароматы, от которых заиграла кровь и появилось вполне естественное желание…
— Осторожно, сестричка, обидно будет, если ты оступишься!
На самом краю смотровой площадки стояла женщина. Темные волосы спускались с плеч, словно накидка, наброшенная поверх струящегося шелка. Складки на талии, натянутая ткань на бедрах — и фантазия Никоса дорисовывала то, что скрывала одежда. Взгляд вампира скользнул по ногам женщины так, как раньше скользили его руки, выискивая чувствительные места на теле великой сангуисы Астерии.
Ее нельзя было назвать красавицей: широкие скулы, округлый подбородок, слишком крупные черты лица, длинноватый нос с горбинкой. И все же по этой пышной груди сходили с ума мужчины, перед этими ногами склонялись сангуисы. Повелительница смерти, она купалась в лучах мужского внимания, искала силу в разбитых сердцах. Хотя разве она виновата была в том, что они разбивались? Эта женщина легко увлекалась, но также легко оставляла предмет своей былой страсти. Ее детей отцы забирали себя, а она материнскую нежность распространяла на своих последователей. Тем сильнее оказалась горечь потери: в войне, что началась в 1517 году, погибли почти все, кого она считала своей семьей. Но может в этом и заключался каприз судьбы? Она, повелительница смертей, летуманка, не могла повелевать своими погибшими родственниками, ибо те стали пищей бога — бога, который хотел забрать ее и братьев, но то ли у него не хватило сил, то ли они оказались для него не столь полноценной пищей. В результате они заснули, дабы мариноваться в неподвижном состоянии и собирать по крупицам элементы своей руны, чтобы расширить объемы магических запасов, на которые положил глаз бог.
— Ты что-то хотел?
Астерия даже не обернулась, будто не считала нужным почтить его своим вниманием. И это раздражало; глаза Никоса хищно блеснули, но затем на лице вампира вновь появилась приветливая улыбка.
— Конечно, — с беспечностью ребенка произнес носферату. — Мы столько веков не виделись, хотя и лежали рядом. Не кажется ли тебе, сестрица, что это несколько... не справедливо, я бы сказал, — крылья носа дрогнули, вбирая воздух, пропитанный ароматом женщины. Никос в открытую разглядывал сестру. И не просто разглядывал, а раздевал ее взглядом. Все эти тряпки — так и хотелось их сорвать. — К тому же наш прошлый разговор так и не был окончен.
— Ты вообще о чем?
На этот раз Астерия удостоила его взглядом. Не понимающим. Раздраженным. Будто он был навязчивой мухой, кружащейся у лица.
Женщина скрестила на груди руки и сделал шаг в сторону, увеличивая дистанцию между своим визави.
— Как это о чем? — длинные пальцы взметнулись вперед. Легкая ткань платья щекотя скользнула по ладони. — Ты так и не открыла мне вход в свой замок, не предложила разделить с тобой ложе. А ведь я все еще жду.
— Жди! — бросив пренебрежительный взгляд в сторону брата, она направилась к двери, за которой тянулась толстая кишка подземных переходов.
— Куда, красавица? — мужчина быстро преодолел расстояние и, схватив сестру за локоть, притянул к себе. — Ну не упрямься, Асти. Давай забудем былые ссоры и начнем все с начала.
— Отпусти меня! — она произнесла это медленно, четко выговаривая каждую букву родного для вампиров языка. Напряглась, чтобы вырвать свою руку. И в какой-то момент ей это удалось. — Ты мне противен!
— Да неужели? Наверное, я слишком стар для тебя, слишком силен и слишком опытен? А тебе захотелось более молодого мяса?
Цепкие пальцы сангуиса поймали ее подбородок, и вот уже лицо Никоса так близко... Дыхание с привкусом железа обжигает скулы; слова, вылетающие из этого поганого рта, скользят по щеке.
— Неужели правы были маги? Я понимаю, если бы это был Анисиос, но… — аристократичное лицо Никоса исказилось, словно вампир проглотил несвежий лимон. — Кто-то из его потомков — это уже слишком. Разве такое можно стерпеть? А ты, сестрица, ну почему ты не вняла моей просьбе — мы бы прекратили эту войну, нежась в объятиях друг друга, а?
Она вновь попыталась вырваться, но этим лишь распалила вампира. Вампиресса чувствовала его желание — напряженное естество упиралось ей в бедро.
— Он ведь даже не пришел к тебе на помощь, ведь так? Остался у матушки под юбкой в своем Рэдланже, пока твоя семья гибла...
— Ты ничего не знаешь…
— У нас будет долгая ночь, и ты мне все расскажешь. Особенно про то, чем же этот...де Конинг тебя соблазнил. Надеюсь, он сдох за эти века.
Пальцы женщины сжались в кулаки так, что под белой окантовкой ногтей появилась кровь. Губы превратились в тонкую полоску, которую пересекли четыре белоснежных клыка. Собрав все свои силы, Астерия вырвалась из объятий братца, оставив в его руках лоскуток ткани. Но бежать она не собиралась — это претило самой природе сангуисы — женщины, сражавшейся в Великой битве, видевшей Катаклизм и смерть своих родных.
Темные мошки вспорхнули с ослепительно белого платья Астерии и устремились в сторону Никоса, неся тлен и смерть. Воздух, пропитанный горными травами, каменной пылью, наполнился еще и запахом гнили — той гнили, в которой способен умереть даже многовековой вампир.
И все же мошки опоздали.
Черным ореолом вспыхнуло поле вокруг Никоса. Вспыхнуло — и закрутилось воронкой, поглощая тот «мусор», что направила на вампира сестра. Зрачок сангуиса расползался. Если до этого казалось, что глаза Никоса — черные, то теперь они предстали в их истинной черноте.
— В этом нет необходимости, святой отец, — Бен использовал традиционную форму обращения. — Насколько я понимаю, вы и господин архимаг хотели бы помочь мне в… реабилитации?
Какие слова-то! Бен не был уверен в том, что нуждается в этой реабилитации, но только вряд ли его просто так отпустят маги или представители Святой церкви (хотя последних можно и не брать в расчет — слишком уж зависимы они от Магистрата). Но и идти в объятия Эрны тоже не хотелось. Слишком хорошо Бен помнил лаборатории родного клана и он не хотел стать новой подопытной мышкой Главы тем более в той зоне, куда никто не сможет попасть: Аланэя была закрытым государством и хотя формально Эрна являлась членом Сената вампирского Союза, подчиняющегося Законам Конфедерации, но на территории этого Королевства ни воины Тамаэна, ни стражи Кхорта власти не имели.
Бен хотел вернуться домой, но не сейчас: он слишком долго бегал от клана, который пытался его убить. Что бы ни привело сюда Эрну — Бен не ждал от этого ничего хорошего.
Теперь, когда воспоминания вернулись, он чувствовал усталость: она подкатила неожиданно и навалилась так, что даже желание вести самим с собой беседу отпало. Но без этого хрустального голоса, звучащего в голове, Бену стало некомфортно, словно он потерял лучшего друга.
Бред какой-то.
Бен попробовал вернуть прежние ощущения: яркие вспышки, какие-то мыслеобразы. Но не было ничего — словно для него закрыли дверь, в которую он краем глазом заглянул — заглянул, чтобы увидеть... что?
Он опять забыл, хотя вроде рано ему до склероза — да и не бывало подобного у вампиров, если только кто-то намеренно не стирал им воспоминания.
При этих мыслях у Бена дернулась щека как раз в том месте, где не так давно был след от кольца Эрны. И все же надо было что-то делать и что-то решать — иначе вон как напряглись теурги, людишки и вампиры. И под этими взглядами Бен ощутил себя ребенком. Вот только он уже не ребенок. Он вампир, врач и ученый. Он тот, кто выжил в кристалле, и тот, кому еще жить в этом мире.
Оставалось одно — склонить голову, изобразить покорность, чтобы не дать разразиться здесь битве за него, родимого. Не они должны решать, что ему делать, а он сам. Хотя есть ли у него на самом деле выбор?
— Буду благодарен вам за помощь, — вампир слегка поклонился патриарху. — Все-таки незаинтересованный взгляд, не скованный родственными узами, это то, что мне сейчас нужно. Надеюсь, мои родные смогут меня посещать.
— Несомненно, — ему поклонились в ответ со всем почтением.
Настоящий спектакль, разыгранный для… А для кого собственно?
Бена выворачивало от всего этого. Он серьезности патриарха, который вынужден петь под дудку архимага; от самого Дениса, плетущего сети интриг в надежде, что в них попадут вампиры, и даже от Эрны, хотя в этой ситуации ему было ее жалко.
Вот она сжала кулачки, карие глаза покрылись рунной пленкой, сила готова вырваться из многовекового тела, вот только все это — лишнее. Член Сената слишком хорошо понимала, что сделать сейчас ничего не может.
Бен чувствовал ее настроение, хотя кровная связь между ними давно оборвалась. Тогда что это? Скорее всего память: вряд ли Эрна за столько веков изменилась.
Бен пошел за верховным магом, спиной ощущая направленные на него взгляды вампиров и активированные кольца теургов. Он удалялся от поляны и в груди появлялось щемящее чувство: будто он оставлял там что-то важное. Это нечто было частью его, элементом его прошлого или настоящего, пазлом из будущего. Это нечто имело голос и имело тело — не с ним ли он разговаривал, когда выбрался из кристалла, не в его ли слова вслушивался там, в мире артефакта?
Но это нечто если и было, то теперь исчезло. Вместо него осталась лишь всепоглощающая усталость. А еще из недр стучащего сердца — того самого, которого пару минут назад касалось острие ножа — шел страх. Его липкие лапы тянулись к рукам, поднимались по шее, охлаждая вены и добираясь до разума.
Ты просто сходишь с ума!
Он слышал голос, но он отличался от того, что звенел в его голове не так давно. Тот, прежний, ушел. Остался лишь голос врача, который хоть и не занимался психическими больными, но немало их повидал.
Что ж, если это так, то он все сделал правильно. Если и сходить с ума, то лучше это делать вдали от родных. Поднимавшийся к вершинам в одиночестве, он не хотел, чтобы де Конинги видели его падение.
Глава 2. В ожидании бури
Рассекают небо острые вершины горы Дарфана, что заняла весь остров Гиббетер. Каменной кляксой застыла эта часть суши на самой границе Вечного моря, чьи воды омывают юго-восточную часть Аэролина и юго-западные земли Аланэи.
Острые рифы, коварные течения охраняют остров. На протяжении многих столетий никому из живущих на Заолуне не было дела до этого мрачного места, куда даже птицы не рискуют летать.
Темная гора, крутые склоны, на которых не растет ничего — эти места называли местами смерти еще в тринадцатом веке. Но в 1345 году у острова появился владелец — младший сын сангуиса Никоса — Люцефай избрал эти отделенные от Большой земли территории своей резиденцией. Гора ожила. Выравнивались склоны, обрастали растительностью горные долины, щедро удобренные магией земли и жизни. Словно черви рыли соратники Люцефая подземные ходы, обустраивая себе жилье.
Там и до людей дошла очередь: землепашцы и рыбаки, скотоводы и ремесленники — их потомки до сих пор населяют побережье острова, возделывая скудные земли во благо членов Ордена.
Но особо ценны в этих краях ювелиры. Гора Дарфана — это не просто каменная глыба на маленьком островке земли. Это еще залежи алмазов и живых кристаллов — тех самых, которые получше иных драгоценных каменьев, использующихся в древности, позволяют сохранить теургам магическую энергию. Все лежит буквально под ногами — стоит лишь протянуть руку, но безумен тот, кто попробует это сделать без разрешения Главы клана, взявшего в двадцатом веке имя Гедеоса фон Морохира.
Но где он теперь? Казнен, как и многие члены конвента Шести, что возглавляли орден? Нет, Сенат вампирского Союза не мог бы этого допустить. Да и ведьмы, нанятые кланом, в один голос твердят: жив Глава, жив. Вот только где его искать? Магический поиск не работает — видимо, тщательно спрятали Люцефая-Гедеоса те, кому его сила не давала покоя.
Шпионы разосланы по всей Большой земле, но от них пока нет никаких сведений. К тому же у клана появились новые проблемы: сангуисы, спящие в недрах Дарфаны в стеклянных гробах на протяжении пяти веков, проснулись. А несколько древних вампиров, собранных в одном месте, могли привести к истинной катастрофе.
В спешном порядке во все концы континента отправились послания потомкам сангуисов. Клан Морохира спешил избавиться от своих вековых постояльцев, опасаясь, что древние проникнут в секреты Гиббетера и самого ордена «Возрождение».
А скрывать было что. Этот клан строился на крови. И как кровожаден был сам Никос, так и не мог обойтись без крови его младший сын. Невинные развлечения по разделыванию животных тушек сменились более зрелищными ритуалами. Так создавался тайный орден с жесткими испытаниями, со зловещими ритуалами и с тщательным отбором адептов. Клан привлекал под свое крыло иных носферату, но все они были лишь инструментом, от которого избавлялись, когда в нем отпадала необходимость. Хотя разве Глава клана виноват, что среди набранных было так много недостойных, слабых вампиров?
Капиталы клана росли, особенно после того, как были открыты магические свойства живых кристаллов; а гора Дарфана обзаводилась новыми подземными туннелями, ведущими в тайные хранилища, где ждали своего часа мощные артефакты. Их собирал клан в тайне от Парламента Конфедерации; собирал, чтобы в нужный момент древние вещицы могла защитить вампирский Союз от происков Магистрата. По крайней в это, безусловно, верил глава Сената — Маркус Досельгоф. И все же орден «Возрождения» имел и свои тайны, которые очень хотелось скрыть. А как это сделаешь, если по подземным коридорам бродят сангуисы, вынюхивая секреты, суя нос туда, куда до этого мог попасть лишь Глава клана?..
Вереница путей, разветвления, упирающиеся в никуда или обрывающиеся огромными котлованами — все это было забавно до поры до времени. А затем все надоело. Черные глаза Никоса, сына бога Кхорта, опасно сузились, ногти провели по каменной стене, скрытой во тьме. Древний вампир уже который час бродил по подземным ходам в одиночестве, без фонарей и факелов, но признаваться в том, что он заблудился, носферату не собирался.
Он не заблудился — просто изучает местность.
Он не рассержен — совсем нет, просто... просто хочет кому-то свернуть шею или срубить голову — обычное желание для того, кого называли «самым кровожадным древним». А славу о себе надо поддерживать во что бы то ни стало даже в этом столетии.
Вампир выругался на родном языке, забытым многими жителями Заолуна, и пошел дальше. Зрачок был невиден на фоне черной радужки, которая еще сильнее потемнела от действия руны Поглощения. Вигофаг чувствовал эманацию силы, которая исходила от горы, в чьих недрах скрывались живые кристаллы, а еще он улавливал след, оставленный в коридорах теми, кто бродил до него.
Один из этих следов вызвал на губах вампира похотливую улыбку. Пальцы прошлись по бровям, придавая волоскам правильное направление, пятерня взъерошила густую черную шевелюру, неровными прядями спадающую на плечи. Вампир побежал по следу, как верная собака, учуявшая своего хозяина.
Вновь изгибы коридоров, глупые ловушки, которые вигофаг его уровня чувствовал на расстоянии, — и последние ступени, ведущие наверх.
Дверь открылась легко и, Никос надеялся, неслышно. В лицо ударил ветер, принесший ароматы, от которых заиграла кровь и появилось вполне естественное желание…
— Осторожно, сестричка, обидно будет, если ты оступишься!
На самом краю смотровой площадки стояла женщина. Темные волосы спускались с плеч, словно накидка, наброшенная поверх струящегося шелка. Складки на талии, натянутая ткань на бедрах — и фантазия Никоса дорисовывала то, что скрывала одежда. Взгляд вампира скользнул по ногам женщины так, как раньше скользили его руки, выискивая чувствительные места на теле великой сангуисы Астерии.
Ее нельзя было назвать красавицей: широкие скулы, округлый подбородок, слишком крупные черты лица, длинноватый нос с горбинкой. И все же по этой пышной груди сходили с ума мужчины, перед этими ногами склонялись сангуисы. Повелительница смерти, она купалась в лучах мужского внимания, искала силу в разбитых сердцах. Хотя разве она виновата была в том, что они разбивались? Эта женщина легко увлекалась, но также легко оставляла предмет своей былой страсти. Ее детей отцы забирали себя, а она материнскую нежность распространяла на своих последователей. Тем сильнее оказалась горечь потери: в войне, что началась в 1517 году, погибли почти все, кого она считала своей семьей. Но может в этом и заключался каприз судьбы? Она, повелительница смертей, летуманка, не могла повелевать своими погибшими родственниками, ибо те стали пищей бога — бога, который хотел забрать ее и братьев, но то ли у него не хватило сил, то ли они оказались для него не столь полноценной пищей. В результате они заснули, дабы мариноваться в неподвижном состоянии и собирать по крупицам элементы своей руны, чтобы расширить объемы магических запасов, на которые положил глаз бог.
— Ты что-то хотел?
Астерия даже не обернулась, будто не считала нужным почтить его своим вниманием. И это раздражало; глаза Никоса хищно блеснули, но затем на лице вампира вновь появилась приветливая улыбка.
— Конечно, — с беспечностью ребенка произнес носферату. — Мы столько веков не виделись, хотя и лежали рядом. Не кажется ли тебе, сестрица, что это несколько... не справедливо, я бы сказал, — крылья носа дрогнули, вбирая воздух, пропитанный ароматом женщины. Никос в открытую разглядывал сестру. И не просто разглядывал, а раздевал ее взглядом. Все эти тряпки — так и хотелось их сорвать. — К тому же наш прошлый разговор так и не был окончен.
— Ты вообще о чем?
На этот раз Астерия удостоила его взглядом. Не понимающим. Раздраженным. Будто он был навязчивой мухой, кружащейся у лица.
Женщина скрестила на груди руки и сделал шаг в сторону, увеличивая дистанцию между своим визави.
— Как это о чем? — длинные пальцы взметнулись вперед. Легкая ткань платья щекотя скользнула по ладони. — Ты так и не открыла мне вход в свой замок, не предложила разделить с тобой ложе. А ведь я все еще жду.
— Жди! — бросив пренебрежительный взгляд в сторону брата, она направилась к двери, за которой тянулась толстая кишка подземных переходов.
— Куда, красавица? — мужчина быстро преодолел расстояние и, схватив сестру за локоть, притянул к себе. — Ну не упрямься, Асти. Давай забудем былые ссоры и начнем все с начала.
— Отпусти меня! — она произнесла это медленно, четко выговаривая каждую букву родного для вампиров языка. Напряглась, чтобы вырвать свою руку. И в какой-то момент ей это удалось. — Ты мне противен!
— Да неужели? Наверное, я слишком стар для тебя, слишком силен и слишком опытен? А тебе захотелось более молодого мяса?
Цепкие пальцы сангуиса поймали ее подбородок, и вот уже лицо Никоса так близко... Дыхание с привкусом железа обжигает скулы; слова, вылетающие из этого поганого рта, скользят по щеке.
— Неужели правы были маги? Я понимаю, если бы это был Анисиос, но… — аристократичное лицо Никоса исказилось, словно вампир проглотил несвежий лимон. — Кто-то из его потомков — это уже слишком. Разве такое можно стерпеть? А ты, сестрица, ну почему ты не вняла моей просьбе — мы бы прекратили эту войну, нежась в объятиях друг друга, а?
Она вновь попыталась вырваться, но этим лишь распалила вампира. Вампиресса чувствовала его желание — напряженное естество упиралось ей в бедро.
— Он ведь даже не пришел к тебе на помощь, ведь так? Остался у матушки под юбкой в своем Рэдланже, пока твоя семья гибла...
— Ты ничего не знаешь…
— У нас будет долгая ночь, и ты мне все расскажешь. Особенно про то, чем же этот...де Конинг тебя соблазнил. Надеюсь, он сдох за эти века.
Пальцы женщины сжались в кулаки так, что под белой окантовкой ногтей появилась кровь. Губы превратились в тонкую полоску, которую пересекли четыре белоснежных клыка. Собрав все свои силы, Астерия вырвалась из объятий братца, оставив в его руках лоскуток ткани. Но бежать она не собиралась — это претило самой природе сангуисы — женщины, сражавшейся в Великой битве, видевшей Катаклизм и смерть своих родных.
Темные мошки вспорхнули с ослепительно белого платья Астерии и устремились в сторону Никоса, неся тлен и смерть. Воздух, пропитанный горными травами, каменной пылью, наполнился еще и запахом гнили — той гнили, в которой способен умереть даже многовековой вампир.
И все же мошки опоздали.
Черным ореолом вспыхнуло поле вокруг Никоса. Вспыхнуло — и закрутилось воронкой, поглощая тот «мусор», что направила на вампира сестра. Зрачок сангуиса расползался. Если до этого казалось, что глаза Никоса — черные, то теперь они предстали в их истинной черноте.
