Звонил телефон Димы. Забытый хозяином на столе возле кружки с уже остывшим кофе он призывно и нетерпеливо гудел, но не ползал, как это делали его кнопочные предшественники пятнадцатилетней давности. На экране горела кнопка вызова: принять или отклонить, – а на ней, в кружке аватарки, женское лицо.
Звонили недолго, но Люда успела схватиться взглядом и за внешность звонившей, абсолютно ей незнакомую, и за такое же имя. Сашка Кузнецова…Сашка.
Экран, не дождавшись хоть какого ответа потух, а Люда всё сидела, глядя на него и раздумывая. Всё же решилась, телефон взяла и ввела пароль, потому что всегда его знала. Подсмотрела ещё тогда, когда Дима только купил себе новый телефон, виду не подала, а потом и поводов для беспокойства не предоставляла. Люда всегда демонстрировала, что ниже её достоинства – залезать в чужие телефоны любопытства или компромата ради. Пароль же она запомнила на всякий случай, в жизни всякое могло случиться. Вот и случилось.
Люда не собиралась перезванивать, что-то выяснять и даже не сочла свой интерес отступлением от собственных правил. У неё возник вопрос, она его решала, и только. А вопрос касался неизвестной девушки, названивавшей Диме среди ночи именно тогда, когда он был «не в себе».
Блондинка, миловидная, но не броская, на вид не старше двадцати пяти, а то и младше. Косметики немного, следов хирургического вмешательства не видно, а уж на это у Люды глаз был намётан. Дешёвая куртка, купленная, по всей видимости в подвальном магазине, а может там же и пошитая. Простушка, каких миллионы в серой массе горожан. А всё-таки звонит…
– Сашка, – потянула Люда вслух, поднеся свой телефон к экрану Диминого и сделав снимок. – Посмотрим, что ты за птичка такая.
И усмехнулась ненароком заползшей мысли о возможной ревности. Из-за кого тут было беспокоиться? К тому же ревновали только неуверенные в себе слабаки. А к таким себя Люда точно не причисляла.
Егору никогда ещё не было так плохо. У него ничего не болело, но тело превратилось в подобие ватной игрушки, причём не очень качественно сваленной. Каждое движение давалось с вынужденным трудом, было неловким и вялым, тянуло сесть или ещё лучше лечь, свернуться в калачик и так и остаться на неопределённое время. Голова отказывалась соображать, а думала, опять же, только после усилий. И, как на зло, о том, о чём думать совсем не хотелось, но мысли назойливо просачивались. Егору представлялось, что его череп со всем содержимым – подобие отброшенного в марлю и подвешенного стекать свежего творога, где сыворотка и есть настоящие думы: мутные, редкие, с раздражающим звонким звуком капания.
Когда вчера, с горя, печали и злости, он решил разобраться с виски, оставшимся после «гостившего» Димы, то не представлял, что будет так отвратительно себя чувствовать. Это был не первый алкоголь, который Егор попробовал в своей жизни – и вино было, и шампанское, и пиво, и даже водка пару раз в компании друзей по какому-нибудь поводу. Но так, чтобы сестра не узнала и совсем чуть-чуть. И ни разу не доходило до такого. Поэтому ещё, наверное, он вчера взялся за бутылку. Хотел моментного забытия, но, чтобы утром остаться молодцом. И не вспомнил, ведь, многочисленные примеры похмельной «болезни», которым приходилось быть свидетелем. Вспомнил бы – может и не стал бы пить, пережил бы так… Или всё равно стал бы, настолько отвратительно вчера было?
В любом случае важно было то, что происходило с ним сейчас. И это свелось к тому, что Егор едва ли не в прямом смысле слова приполз на кухню, сел за стол и тупо уставился на тарелку под белым вафельным полотенцем. Возле неё лежала записка от сестры – вот такая старомодная была Саша.
«Поешь, если сможешь. Заварка в чайнике. В школе отпросили, если что – ты приболел. Уехала по делам, когда приеду – не знаю. Не дури. Сестра».
– Кто ж ещё, – пробормотал Егор, подхватив листок двумя пальцами, помотав его туда – сюда. – Давай посмотрим, смогу или нет.
Под полотенцем, кто бы сомневался, лежали пироги. Судя по форме: с капустой, мясом и вишней. Видимо, Саше опять не спалось нормально, раз накрутила столько. Или переживала – успокаивалась таким образом.
Было от чего. Егор неохотно и с трудом вспомнил их ночной разговор. Вроде ничего особенного и не сказал, но волнение сестры запомнил достаточно сильно. Да и без этого знал, как она относится к пьяным родственникам. Стало стыдно, но не настолько сильно, чтобы это чувство затмило собой разодранные в хлам чувства.
Есть, может, и хотелось, но кусок в горло не лез. Егор отбросил полотенце в сторону, заставил себя подняться, чтобы доковылять до заварочного чайника и кружки, как в дверь зазвонили.
– Кого там несёт? – пробормотал он.
Первым желанием было не реагировать. Саша открыла бы ключами, а больше он никого видеть не желал. Потом пришло предположение, что это – мать или Стас. Чтобы они видели Егора в таком виде ему совсем не хотелось, но если Екатерина отпросила его из школы, то знала, что сын дома, а значит отсидеться бы не получилось. Классная бы не заявилась – навещать больных учеников не входило в традиции школы, а даже если бы что-то и изменилось, у неё в это время во всю шли уроки. А если, совсем уж в крайнем случае, она бы отменила всё и, ведомая необузданным волнением за здоровье и благополучие своего ученика, всё же явилась – вид Егора соответствовал понятию «больной». А значит, визит бы не затянулся и удалось бы избежать потом ненужных вопросов. По этим же понятиям уместно было открыть матери, поэтому Егор заставил себя подойти к входной двери и посмотреть в глазок.
К своему удивлению он не увидел никого из тех, о ком подумал. На лестничной клетке стоял светловолосый молодой мужчина – тот самый, с которым вчера Саша умчалась на свой концерт.
– Всё интереснее и интереснее, – едва слышно, сам себе пробормотал Егор и, не спрашивая ничего открыл.
Дверь он распахнул, не рассчитав силы так резко и широко, что Дима едва успел отшатнуться на пару шагов, чтобы не оказаться ею пришибленным. Возмущённо он взглянул на Егора, а тот, болезненно усмехнувшись, приглашающе махнул рукой.
– Заходи, – озвучил он свой жест довольно дружелюбно.
Дима неуверенно переступил порог, а Егор запер дверь и одновременно с этим процитировал кусочек из записки сестры:
– Если ты за Сашкой, то её нет. Когда будет – не знаю. Но пока ждёшь, могу предложить чаю.
И протянул руку для мужского приветствия.
– Ну, здорово, – Дима ответил рукопожатием. – Да, я к Саше. Она звонила мне ночью, но я не ответил, смог перезвонить только утром, но она не берёт. Вот, заехал лично узнать, что случилось.
– Да ничего не случилось, – отмахнулся Егор. – Я не знаю, чего она тебе по ночам названивает, поболтать, наверное, захотела. Понравился, видимо.
– Да нет, я думаю дело не в этом.
Пытливо – подозрительный взгляд Димы скользнул по парню и остановился на его отёкшем лице. Егору сделалось неудобно, будто его рентгеном просветили насквозь и вскрыли самое потаённое. Он даже плечами передёрнул, отвернулся и немного грубо отозвался:
– Ну чего ты смотришь? Приболел я, с кем ни бывает?
– Вижу, что приболел. И со всеми бывает. Только не со всеми в твоём возрасте.
Егор едва не чертыхнулся.
– Опять про мой возраст. Сколько можно, ей богу. Если ты мне сейчас будешь нотациями грузить, то лучше сразу иди. Скажу Сашке, чтобы перезвонила, когда придёт. Сам недавно…болел.
Дима, по-свойски, снял пальто, повесил его на свободный крючок и сбросил ботинки. К облегчению Егора, лекций о недозволенности алкоголя до несовершеннолетия, читать он не собирался. Да и вообще, понимания и озадаченности в нём, как будто, было больше, чем осуждения и негодования.
– Было дело, помню, – подтвердил он домыслы Егора. – Только у нас с тобой разная возрастная категория немного.
Дима заглянул в ванную – вымыть руки, после чего прошёл на кухню, где Егор со скоростью черепахи достал с полки две большие чашки и приготовился разлить чай. Заметив краем глаза вошедшего и усевшегося на стул Диму, он продолжил разговор:
– Возрастная категория, говоришь. Сейчас, сколько ограничений не вводят, всё равно, вон, в шестнадцать уже алкоголиками становятся. А я всего-то один раз перебрал с непривычки, велика трагедия. Сам-то во сколько начал?
– Начал – не совсем правильно сказано, – ответил Дима. – Я тоже не алкоголик, чтобы когда-то «начинать». А попробовал то, что покрепче, в восемнадцать, как в Москву подался.
– А до этого чего? Москва умеет вынуждать?
Егор спросил с лёгкой поддёвкой, не желая обидеть, но задеть. Сам не понял с чего вдруг. Как будто в очередной раз стало обидно за осуждение, хотя Дима явно его не выказывал. Просто попал если не под горячую руку, то подострое словцо.
Его собеседник оказался не настолько нежен, чтобы распускать эмоции по поводу этики разговора старших и младших. Егор поставил перед ним чашку с крепким чёрным чаем, Дима отпил глоток и, оценив его ещё высокую температуру, вернул до поры до времени на место. А затем сдержанно, с мимолётным вздохом ответил:
– Умеет, ещё как. Я, Егор, сам из Подмосковья. Из Можайска, слышал, наверное, не самый забытый город. В Москву приехал после того, как техникум закончил, а до этого если и бывал, то помню весьма смутно. Приехал зарабатывать, как все. Хотел матери дом купить и обеспечивать её, чтобы она совсем ни в чём не нуждалась. А потом понял, что столица ничего на блюдечке с каёмочкой не преподносит, будь ты даже семь пядей во лбу. Розовые мечты рухнули, остались только цели. А они жёсткие и бескомпромиссные. И пока достигал, поводов, и разных, было предостаточно. На дом и безбедное существование, в итоге, заработал. Только не успел, мамы не стало.
– Сочувствую, – искренне вставил Егор. – Прими мои соболезнования.
Тень тронула лицо Димы, мгновение он просидел молча, но, после того как отпил из своей кружки, продолжил, явно давя понять, что не ради сожаления завёл эту тему.
– Спасибо. Дело вот в чём, Егор, выпивать можно, иногда даже и нужно, важно понимать – чего ради? И достижимо ли это. Не будешь ли ты потом сожалеть о том, что перебрал и ругать себя? Я в первый раз хорошо так напился как раз после похорон матери. Сидел там один, в нашей можайской квартире, смотрел по сторонам, вспоминал и горевал. Больно было, тяжело. А больше – ненавидел самого себя, за то, что не успел дать ей того, что так хотел. Смотрел на свою жизнь и думал: «Зачем теперь всё это? Чего ради?». Мучило ужасно, пил и пил, пока не отрубился. А когда проснулся, сам понимаешь, чувствовал себя в разы хуже, чем ты сейчас. Стало ли мне легче? Нет, даже хуже. Но именно это состояние мне помогло взглянуть на себя со стороны. Каким ничтожным я тогда выглядел, и что бы сказала мама, если бы меня увидела. Ничего бы хорошего. А вот, например, что жизнь не заканчивается, и что, если цель исчерпала себя, надо двигаться дальше ради другой цели – вот это могла. Я и двинулся. Дошёл бы я до этого, если бы не напился? Кто знает, я думаю, если бы и дошёл, то не сразу, а только убивал бы себя ежедневно самобичеванием. Но, если бы я пил только ради того, чтобы заглушить свою боль, едва ли бы мне это помогло. Она же только угасла на время, а потом вернулась с новой силой. К тому же плохое самочувствие добавилось.
Понимаешь? Я тебе это говорю сейчас не для того, чтобы уму разуму учить. А чтобы ты на примере сам сделал выводы – стоило ли напиваться или нет. А ещё важнее, стоит ли это впредь, если возникнет такая же причина. В юности мы все косячим, это нормально. Главное, что выносим из этих косяков.
Теперь молчал Егор, уныло глядя в чашку. Сначала ему действительно казалось, что его, опять, вздумали поучать, даже перебить и остановить хотелось. Тема просто была такая, что некрасиво вышло бы её оборвать. Но потом ощущение скучных нравовоспитаний прошло, а осталось только дружеского участия со стороны человека, может и не возрастного ещё, но несомненно более опытного.
– А ты зачем напился, когда мы тебя с Сашкой от обморожения спасли? – юношеское упрямство, однако, не торопилось отступать. – Чего ради? Что, тоже со смыслом?
– Не без него, – с готовностью ответил Дима, – но, признаюсь, можно было бы и поменьше выпить, тут я себя не оправдываю и не собираюсь повторять. Чего ради? Накопилось, Егор, как, вон, сугробы за окном, только не такое чистое и белое. Крутишься, вертишься, чтобы дать человеку всё, что он хочет, учитываешь его интересы, идёшь навстречу, а взамен не получаешь что-то вроде милости и только. Сам виноват в чём-то, поэтому и терпел. Но вот случилось так, что терпение треснуло, а накопившееся нужно было как-то нейтрализовать.
– И как, помогло?
– Частично.
Последнее Дима выдавил с неохотой, и Егор понял, что эту ветвь разговора пора обрубать. Догадался о чём, вернее о ком идёт речь, и залезать по уши в чужую личную жизнь совсем не хотелось. Но и заканчивать тему было неудобно. После услышанного он почувствовал необходимость поделиться с кем-нибудь своими больными чувствами. Может быть, после такого полегчало бы. И Дима, случайный знакомый, которого Егор видел третий раз в жизни, оказался не просто подходящим, а единственным, кто бы справился с подобным.
– Ты, наверное, ждёшь ответных откровений? – на всякий случай уточнил он.
– Это уж как сам захочешь, – пожал Дима плечами. – Я не против помочь, чем смогу, если тебе нужна моя помощь. А нет – так и не настаиваю.
– Да поди разбери, нужна или нет.
Егор в последний раз подумал. Отца у него не было, ухажёры матери в расчёт не шли, Стас тем более, потому как уверенности в том, что он не расскажет потом всё Екатерине не было. Не с друзьями же – ровесниками было это обсуждать. А совет или хотя бы внимание взрослого опытного и, вроде, понимающего мужчины мог бы и пригодиться.
– Девушка мне нравится, – наконец решился он. – Сильно нравится.
– А когда это было проблемой? – удивлённо уточнил Дима, потому как парень остановился, подбирая дальнейшие слова.
– Никогда. Проблема в другом. Вернее, проблемы. У неё уже есть парень – это раз. И она меня старше – это два.
Егор выпалил это, будто боясь передумать и в итоге промолчать о причине своих переживаний. А после отворотил взгляд, не то стесняясь, не то стыдясь, хотя и считал, что нечего.
Дима же замер. Никакой эмоции: ни осуждающей, ни насмешливой, ни сожалеющей – не промелькнуло на его лице. Лишь холодная, но не бесчувственная сдержанность серьёзного человека. Он снова отпил чая, как будто только для того, чтобы промочить горло, и спросил, наконец:
– Сильно старше?
– На семь лет, – пробурчал в ответ Егор, снова ожидая порицания.
Но его не послышалось. Вместо этого Дима продолжил расспрашивать.
– Ты говоришь, она тебе сильно нравится. Извини, но должен уточить – насколько? У тебя же уже были девушки?
– Была парочка.
– И чувства, которые ты испытывал к ним, схожи с тем, что чувствуешь сейчас?
– Конечно, нет! – Егор даже возмутился от подобного предположения. – Олька, первая, какой-то истеричкой была, сам не знаю, что на неё повёлся. Два месяца повстречались, и те через силу, и расстался с ней. Себе дороже было её постоянные капризы терпеть.
Звонили недолго, но Люда успела схватиться взглядом и за внешность звонившей, абсолютно ей незнакомую, и за такое же имя. Сашка Кузнецова…Сашка.
Экран, не дождавшись хоть какого ответа потух, а Люда всё сидела, глядя на него и раздумывая. Всё же решилась, телефон взяла и ввела пароль, потому что всегда его знала. Подсмотрела ещё тогда, когда Дима только купил себе новый телефон, виду не подала, а потом и поводов для беспокойства не предоставляла. Люда всегда демонстрировала, что ниже её достоинства – залезать в чужие телефоны любопытства или компромата ради. Пароль же она запомнила на всякий случай, в жизни всякое могло случиться. Вот и случилось.
Люда не собиралась перезванивать, что-то выяснять и даже не сочла свой интерес отступлением от собственных правил. У неё возник вопрос, она его решала, и только. А вопрос касался неизвестной девушки, названивавшей Диме среди ночи именно тогда, когда он был «не в себе».
Блондинка, миловидная, но не броская, на вид не старше двадцати пяти, а то и младше. Косметики немного, следов хирургического вмешательства не видно, а уж на это у Люды глаз был намётан. Дешёвая куртка, купленная, по всей видимости в подвальном магазине, а может там же и пошитая. Простушка, каких миллионы в серой массе горожан. А всё-таки звонит…
– Сашка, – потянула Люда вслух, поднеся свой телефон к экрану Диминого и сделав снимок. – Посмотрим, что ты за птичка такая.
И усмехнулась ненароком заползшей мысли о возможной ревности. Из-за кого тут было беспокоиться? К тому же ревновали только неуверенные в себе слабаки. А к таким себя Люда точно не причисляла.
Прода от 23.01.2026, 08:01
Глава 9. Мужские разговоры
Егору никогда ещё не было так плохо. У него ничего не болело, но тело превратилось в подобие ватной игрушки, причём не очень качественно сваленной. Каждое движение давалось с вынужденным трудом, было неловким и вялым, тянуло сесть или ещё лучше лечь, свернуться в калачик и так и остаться на неопределённое время. Голова отказывалась соображать, а думала, опять же, только после усилий. И, как на зло, о том, о чём думать совсем не хотелось, но мысли назойливо просачивались. Егору представлялось, что его череп со всем содержимым – подобие отброшенного в марлю и подвешенного стекать свежего творога, где сыворотка и есть настоящие думы: мутные, редкие, с раздражающим звонким звуком капания.
Когда вчера, с горя, печали и злости, он решил разобраться с виски, оставшимся после «гостившего» Димы, то не представлял, что будет так отвратительно себя чувствовать. Это был не первый алкоголь, который Егор попробовал в своей жизни – и вино было, и шампанское, и пиво, и даже водка пару раз в компании друзей по какому-нибудь поводу. Но так, чтобы сестра не узнала и совсем чуть-чуть. И ни разу не доходило до такого. Поэтому ещё, наверное, он вчера взялся за бутылку. Хотел моментного забытия, но, чтобы утром остаться молодцом. И не вспомнил, ведь, многочисленные примеры похмельной «болезни», которым приходилось быть свидетелем. Вспомнил бы – может и не стал бы пить, пережил бы так… Или всё равно стал бы, настолько отвратительно вчера было?
В любом случае важно было то, что происходило с ним сейчас. И это свелось к тому, что Егор едва ли не в прямом смысле слова приполз на кухню, сел за стол и тупо уставился на тарелку под белым вафельным полотенцем. Возле неё лежала записка от сестры – вот такая старомодная была Саша.
«Поешь, если сможешь. Заварка в чайнике. В школе отпросили, если что – ты приболел. Уехала по делам, когда приеду – не знаю. Не дури. Сестра».
– Кто ж ещё, – пробормотал Егор, подхватив листок двумя пальцами, помотав его туда – сюда. – Давай посмотрим, смогу или нет.
Под полотенцем, кто бы сомневался, лежали пироги. Судя по форме: с капустой, мясом и вишней. Видимо, Саше опять не спалось нормально, раз накрутила столько. Или переживала – успокаивалась таким образом.
Было от чего. Егор неохотно и с трудом вспомнил их ночной разговор. Вроде ничего особенного и не сказал, но волнение сестры запомнил достаточно сильно. Да и без этого знал, как она относится к пьяным родственникам. Стало стыдно, но не настолько сильно, чтобы это чувство затмило собой разодранные в хлам чувства.
Есть, может, и хотелось, но кусок в горло не лез. Егор отбросил полотенце в сторону, заставил себя подняться, чтобы доковылять до заварочного чайника и кружки, как в дверь зазвонили.
– Кого там несёт? – пробормотал он.
Первым желанием было не реагировать. Саша открыла бы ключами, а больше он никого видеть не желал. Потом пришло предположение, что это – мать или Стас. Чтобы они видели Егора в таком виде ему совсем не хотелось, но если Екатерина отпросила его из школы, то знала, что сын дома, а значит отсидеться бы не получилось. Классная бы не заявилась – навещать больных учеников не входило в традиции школы, а даже если бы что-то и изменилось, у неё в это время во всю шли уроки. А если, совсем уж в крайнем случае, она бы отменила всё и, ведомая необузданным волнением за здоровье и благополучие своего ученика, всё же явилась – вид Егора соответствовал понятию «больной». А значит, визит бы не затянулся и удалось бы избежать потом ненужных вопросов. По этим же понятиям уместно было открыть матери, поэтому Егор заставил себя подойти к входной двери и посмотреть в глазок.
К своему удивлению он не увидел никого из тех, о ком подумал. На лестничной клетке стоял светловолосый молодой мужчина – тот самый, с которым вчера Саша умчалась на свой концерт.
– Всё интереснее и интереснее, – едва слышно, сам себе пробормотал Егор и, не спрашивая ничего открыл.
Дверь он распахнул, не рассчитав силы так резко и широко, что Дима едва успел отшатнуться на пару шагов, чтобы не оказаться ею пришибленным. Возмущённо он взглянул на Егора, а тот, болезненно усмехнувшись, приглашающе махнул рукой.
– Заходи, – озвучил он свой жест довольно дружелюбно.
Прода от 25.01.2026, 02:41
Дима неуверенно переступил порог, а Егор запер дверь и одновременно с этим процитировал кусочек из записки сестры:
– Если ты за Сашкой, то её нет. Когда будет – не знаю. Но пока ждёшь, могу предложить чаю.
И протянул руку для мужского приветствия.
– Ну, здорово, – Дима ответил рукопожатием. – Да, я к Саше. Она звонила мне ночью, но я не ответил, смог перезвонить только утром, но она не берёт. Вот, заехал лично узнать, что случилось.
– Да ничего не случилось, – отмахнулся Егор. – Я не знаю, чего она тебе по ночам названивает, поболтать, наверное, захотела. Понравился, видимо.
– Да нет, я думаю дело не в этом.
Пытливо – подозрительный взгляд Димы скользнул по парню и остановился на его отёкшем лице. Егору сделалось неудобно, будто его рентгеном просветили насквозь и вскрыли самое потаённое. Он даже плечами передёрнул, отвернулся и немного грубо отозвался:
– Ну чего ты смотришь? Приболел я, с кем ни бывает?
– Вижу, что приболел. И со всеми бывает. Только не со всеми в твоём возрасте.
Егор едва не чертыхнулся.
– Опять про мой возраст. Сколько можно, ей богу. Если ты мне сейчас будешь нотациями грузить, то лучше сразу иди. Скажу Сашке, чтобы перезвонила, когда придёт. Сам недавно…болел.
Дима, по-свойски, снял пальто, повесил его на свободный крючок и сбросил ботинки. К облегчению Егора, лекций о недозволенности алкоголя до несовершеннолетия, читать он не собирался. Да и вообще, понимания и озадаченности в нём, как будто, было больше, чем осуждения и негодования.
– Было дело, помню, – подтвердил он домыслы Егора. – Только у нас с тобой разная возрастная категория немного.
Дима заглянул в ванную – вымыть руки, после чего прошёл на кухню, где Егор со скоростью черепахи достал с полки две большие чашки и приготовился разлить чай. Заметив краем глаза вошедшего и усевшегося на стул Диму, он продолжил разговор:
– Возрастная категория, говоришь. Сейчас, сколько ограничений не вводят, всё равно, вон, в шестнадцать уже алкоголиками становятся. А я всего-то один раз перебрал с непривычки, велика трагедия. Сам-то во сколько начал?
– Начал – не совсем правильно сказано, – ответил Дима. – Я тоже не алкоголик, чтобы когда-то «начинать». А попробовал то, что покрепче, в восемнадцать, как в Москву подался.
– А до этого чего? Москва умеет вынуждать?
Егор спросил с лёгкой поддёвкой, не желая обидеть, но задеть. Сам не понял с чего вдруг. Как будто в очередной раз стало обидно за осуждение, хотя Дима явно его не выказывал. Просто попал если не под горячую руку, то подострое словцо.
Его собеседник оказался не настолько нежен, чтобы распускать эмоции по поводу этики разговора старших и младших. Егор поставил перед ним чашку с крепким чёрным чаем, Дима отпил глоток и, оценив его ещё высокую температуру, вернул до поры до времени на место. А затем сдержанно, с мимолётным вздохом ответил:
– Умеет, ещё как. Я, Егор, сам из Подмосковья. Из Можайска, слышал, наверное, не самый забытый город. В Москву приехал после того, как техникум закончил, а до этого если и бывал, то помню весьма смутно. Приехал зарабатывать, как все. Хотел матери дом купить и обеспечивать её, чтобы она совсем ни в чём не нуждалась. А потом понял, что столица ничего на блюдечке с каёмочкой не преподносит, будь ты даже семь пядей во лбу. Розовые мечты рухнули, остались только цели. А они жёсткие и бескомпромиссные. И пока достигал, поводов, и разных, было предостаточно. На дом и безбедное существование, в итоге, заработал. Только не успел, мамы не стало.
– Сочувствую, – искренне вставил Егор. – Прими мои соболезнования.
Тень тронула лицо Димы, мгновение он просидел молча, но, после того как отпил из своей кружки, продолжил, явно давя понять, что не ради сожаления завёл эту тему.
– Спасибо. Дело вот в чём, Егор, выпивать можно, иногда даже и нужно, важно понимать – чего ради? И достижимо ли это. Не будешь ли ты потом сожалеть о том, что перебрал и ругать себя? Я в первый раз хорошо так напился как раз после похорон матери. Сидел там один, в нашей можайской квартире, смотрел по сторонам, вспоминал и горевал. Больно было, тяжело. А больше – ненавидел самого себя, за то, что не успел дать ей того, что так хотел. Смотрел на свою жизнь и думал: «Зачем теперь всё это? Чего ради?». Мучило ужасно, пил и пил, пока не отрубился. А когда проснулся, сам понимаешь, чувствовал себя в разы хуже, чем ты сейчас. Стало ли мне легче? Нет, даже хуже. Но именно это состояние мне помогло взглянуть на себя со стороны. Каким ничтожным я тогда выглядел, и что бы сказала мама, если бы меня увидела. Ничего бы хорошего. А вот, например, что жизнь не заканчивается, и что, если цель исчерпала себя, надо двигаться дальше ради другой цели – вот это могла. Я и двинулся. Дошёл бы я до этого, если бы не напился? Кто знает, я думаю, если бы и дошёл, то не сразу, а только убивал бы себя ежедневно самобичеванием. Но, если бы я пил только ради того, чтобы заглушить свою боль, едва ли бы мне это помогло. Она же только угасла на время, а потом вернулась с новой силой. К тому же плохое самочувствие добавилось.
Понимаешь? Я тебе это говорю сейчас не для того, чтобы уму разуму учить. А чтобы ты на примере сам сделал выводы – стоило ли напиваться или нет. А ещё важнее, стоит ли это впредь, если возникнет такая же причина. В юности мы все косячим, это нормально. Главное, что выносим из этих косяков.
Прода от 26.01.2026, 00:32
Теперь молчал Егор, уныло глядя в чашку. Сначала ему действительно казалось, что его, опять, вздумали поучать, даже перебить и остановить хотелось. Тема просто была такая, что некрасиво вышло бы её оборвать. Но потом ощущение скучных нравовоспитаний прошло, а осталось только дружеского участия со стороны человека, может и не возрастного ещё, но несомненно более опытного.
– А ты зачем напился, когда мы тебя с Сашкой от обморожения спасли? – юношеское упрямство, однако, не торопилось отступать. – Чего ради? Что, тоже со смыслом?
– Не без него, – с готовностью ответил Дима, – но, признаюсь, можно было бы и поменьше выпить, тут я себя не оправдываю и не собираюсь повторять. Чего ради? Накопилось, Егор, как, вон, сугробы за окном, только не такое чистое и белое. Крутишься, вертишься, чтобы дать человеку всё, что он хочет, учитываешь его интересы, идёшь навстречу, а взамен не получаешь что-то вроде милости и только. Сам виноват в чём-то, поэтому и терпел. Но вот случилось так, что терпение треснуло, а накопившееся нужно было как-то нейтрализовать.
– И как, помогло?
– Частично.
Последнее Дима выдавил с неохотой, и Егор понял, что эту ветвь разговора пора обрубать. Догадался о чём, вернее о ком идёт речь, и залезать по уши в чужую личную жизнь совсем не хотелось. Но и заканчивать тему было неудобно. После услышанного он почувствовал необходимость поделиться с кем-нибудь своими больными чувствами. Может быть, после такого полегчало бы. И Дима, случайный знакомый, которого Егор видел третий раз в жизни, оказался не просто подходящим, а единственным, кто бы справился с подобным.
– Ты, наверное, ждёшь ответных откровений? – на всякий случай уточнил он.
– Это уж как сам захочешь, – пожал Дима плечами. – Я не против помочь, чем смогу, если тебе нужна моя помощь. А нет – так и не настаиваю.
– Да поди разбери, нужна или нет.
Егор в последний раз подумал. Отца у него не было, ухажёры матери в расчёт не шли, Стас тем более, потому как уверенности в том, что он не расскажет потом всё Екатерине не было. Не с друзьями же – ровесниками было это обсуждать. А совет или хотя бы внимание взрослого опытного и, вроде, понимающего мужчины мог бы и пригодиться.
– Девушка мне нравится, – наконец решился он. – Сильно нравится.
– А когда это было проблемой? – удивлённо уточнил Дима, потому как парень остановился, подбирая дальнейшие слова.
– Никогда. Проблема в другом. Вернее, проблемы. У неё уже есть парень – это раз. И она меня старше – это два.
Егор выпалил это, будто боясь передумать и в итоге промолчать о причине своих переживаний. А после отворотил взгляд, не то стесняясь, не то стыдясь, хотя и считал, что нечего.
Дима же замер. Никакой эмоции: ни осуждающей, ни насмешливой, ни сожалеющей – не промелькнуло на его лице. Лишь холодная, но не бесчувственная сдержанность серьёзного человека. Он снова отпил чая, как будто только для того, чтобы промочить горло, и спросил, наконец:
– Сильно старше?
– На семь лет, – пробурчал в ответ Егор, снова ожидая порицания.
Но его не послышалось. Вместо этого Дима продолжил расспрашивать.
– Ты говоришь, она тебе сильно нравится. Извини, но должен уточить – насколько? У тебя же уже были девушки?
– Была парочка.
– И чувства, которые ты испытывал к ним, схожи с тем, что чувствуешь сейчас?
– Конечно, нет! – Егор даже возмутился от подобного предположения. – Олька, первая, какой-то истеричкой была, сам не знаю, что на неё повёлся. Два месяца повстречались, и те через силу, и расстался с ней. Себе дороже было её постоянные капризы терпеть.
