— Сочувствую, Мари, всё это очень грустно.
— Мать в Москве, отца убили. Я свихнулась, такие дела.
— А секс? Хочешь сказать у тебя не было секса эти полгода?
— Эмм, стыдно признать: бывает я сплю со своим фельдшером с работы. Встречалась с ним ещё до Саши, потом опять затянуло. Проблема в том, что он женат.
— О, детка, это его проблема, а не твоя. Делай то, что нравится, главное во всём мера — это я уже уяснила на двести процентов.
— А Саша вернётся, тогда что? Я ведь и его люблю. Предательство не в моём характере.
— Ой, обманывать себя — вот это предательство.
Мы замолкаем и думаем каждая о своём. Храп соседки — вестника апокалипсиса — растрескивает тишину. Кажется, что она сейчас вот-вот задохнётся. Пауза пять секунд, десять. Глубокий жадный вдох. Нет, не в этот раз.
— А как ты представляешь, что после смерти? — спрашиваю я, переходя зачем-то на шёпот.
София закрывает глаза и так же тихо говорит:
— Я умерла, иду по огромному полю в деревне, солнце нежно касается высокой травы. Это рожь — золотая, шелестящая рожь, лёгкий ветер и ощущение свободы. Я встречаю всех, кого хотела бы встретить: умершего брата, маму, бабулю, друга. Мы вместе идём к горизонту, к солнцу, которое не опалит наши крылья, если мы захотим стать птицами или бабочками. Мы становимся воздухом, солнцем, рожью, травой, постепенно растворяясь во всём, обретая покой.
— Это… Завораживающе. Эм… Даже не знаю, что сказать. К сожалению, у меня нет ничего подобного в голове. Зато я сейчас подумала, что людям чаще не важно откуда они пришли, а важнее куда и как уйдут. Есть что-то в этом глубоко философское, но я не философ, поэтому… не знаю. Может стоит иногда представить, что было вначале, чтобы понять, что будет в конце?
— Давай покурим.
И мы тихонько открываем зарешеченное окошко. Курим, глядя на полную луну.
— Ты знала, что луна — покровительница психов?
— Догадывалась. В полнолуние мне снятся самые страшные сны.
Я никогда не рассказывала ей, вот и сейчас она и не просит.
— Ты когда-нибудь хотела жить в другом веке, городе, с другим именем, другой национальностью?
— Не знаю, раньше я не думала о таких вещах. Просто жила, плыла по течению. Единственное, иногда я жалею, что не стала профессиональной балериной, не уехала куда-нибудь в Америку преподавать.
— У тебя всё впереди. Многие проживают всю свою жизнь на одном месте, в одном городе, в одной квартире. С одним человеком. Работая на одной работе до пенсии. Иногда я завидую им, как завидуешь порой глупым, необразованным работягам, домохозяйкам-наседкам. Они существуют своими мелкими делами и задачами, они не задумываются о смысле жизни и справедливости, предназначении и смерти. Они не испытывают тягу к наукам или искусству. Пирамида потребностей начинается и заканчивается у них уровне пожрать-спариться-поспать. Нет, я не ощущаю себя над ними, не превозношу свою духовность и образованность. У меня у самой проблемы с пунктом «спариваться». Я где-то между глупцами и духовно богатой интеллигенцией, сейчас не стремлюсь ни в одну из сторон. Я сменила десяток декораций, сцен, квартир, мужчин и масок. Но нигде не ощутила себя дома. Ни с кем не ощутила себя незаменимой. Иногда я забываю, что женщина, а не станок для секса. Я что-то упустила. Какие-то основы. А без основы сложно удерживать равновесие, вот меня и шатает.
Тогда я ощущала примерно то же самое. Представила, что вместо поля трупов из моих снов, ступаю по траве, которая колышется на ветру. С шуршащим звуком она стелется то в одну сторону, то в другую. Если присмотреться — каждая травинка индивидуальна, со своим изгибом, высотой, оттенком, но стоит сменить фокус — перед тобой сплошной ковёр, где теряется индивидуальность, но появляется что-то огромное, живое, подвижное. В одно и то же время травинка индивидуальна, но неизбежно взаимодействует не только с соседними травинками, но и с землёй, на которой растёт, солнцем, дождём… Может ли она требовать оставить её в покое? Может ли она быть одинокой в таком окружении…
Что-то важное, но пока не совсем ясное, вырисовывала логика и воображение. Я только училась не просто принимать разжёванные истины, знания, смыслы и ценности, а доходить до них самой, вырубать, как лесник, новые дороги в лесу моего разума. Трава, колышущаяся на ветру — этот образ кажется идеально подходящим к моей жизни… Возможно и ко всем человеческим жизням.
Разговоры с Софией спасали от уныния. За эти дни узнала её лучше, чем кого-либо в своей жизни.
Дни тягучей патокой размазывали нас по стенам этой тюрьмы. Порой просыпалась и понимала, что снов сегодня не видела, но и не выспалась. Состояние отупения усиливалось. Пристрастилась к сигаретам.
В общей комнате идёт телевизор, кто-то играет в домино, кто-то сидит неподвижно в кресле, кто-то высматривает в окно родственников. «Они сейчас приедут, они знают, мне пора, там ждёт жена», — шепчет пожилой, сгорбленный мужчина.
Я обычно сажусь возле телевизора, но так, чтобы видеть всю комнату. Кругом психи, реальные, тормознутые от лекарств, психи, слышащие голоса и видящие ангелов, психи, с отросшими грязными ногтями и грязными волосами. Что я до сих пор делаю здесь?
— Что я делаю здесь? — спрашиваю я доктора. Сколько ещё?
— Марина, когда последний раз тебе снились сны, любые?
— Уже не помню, неделю назад.
— Мы сегодня повторно сделаем полисомнографию, и я смогу сказать, когда мы тебя выпишем.
Я была там уже десять дней, и с каждым днём всё больше боялась не вернуться к нормальной жизни.
Хотелось поговорить с Сашей, но говорить о том, что случилось я не хотела. Надеялась, хоть у него всё в порядке, и он обретает разум, пока я его тут теряю.
Сны, действительно, больше не тревожили, но во мне поселился другой страх. Я знала, что не сумасшедшая, но видела, как близко может подобраться эта тьма, этот кукловод, который селится в головах и развлекается по полной.
Благодарила прогресс медицинской науки, что перестали изгонять болезнь при помощи лоботомии, а то наверное я уже пускала бы слюни и вся эта ситуация меня не касалась.
Снова уложили спать в специальной комнате, подсоединив все эти мониторы и присоски.
— Ну вот, Марина, всё намного лучше, волновая активность в порядке, тета-ритм правильный.
— Это значит, я могу выписываться?
— Да, но таблетки будешь принимать ещё три месяца, потом придёшь снова ко мне, расскажешь об успехах. Но если что, мои двери открыты в любое время.
— Спасибо, Глеб Сёменович.
— В тебе есть тайна, которую ты ещё не раскрыла. Выйди и расправь крылья. Не нужно начинать заново, нужно продолжать по-другому, — напутствует меня София.
— А ты? Сколько ты ещё собираешься здесь торчать?
— Мы встретимся, как только я почувствую, что готова. У меня грандиозные планы. Вот и ты, придумай себе мечту, такую недосягаемую, на первый взгляд. Пусть ты потратишь на неё полжизни, даже лучше, если так. Люби, танцуй, пари, наслаждайся и помни о мечте.
21. СВОБОДА БЕЗРАБОТНОЙ
Здесь, во Всеволожске, ничего не меняется — те же люди, те же машины. Каждый человек в своём мире. А мой мир перевернулся, и никто об этом не подозревает.
Город кажется ещё шумнее после тишины и размеренности больничных палат. Будто в первый раз я смотрела на все эти вывески, плакаты, магазины, слышала сирены, гудки, и где-то на заднем плане изредка птички пели свои трели. Запах травы, прошедшего дождя и свободы.
Я присела на лавочку во дворе Сашиного дома, во дворе дома, который мог стать «нашим».
С тех пор, как стала принимать таблетки, окружающий мир периодически будто замедлялся, чёткость исчезала, вокруг меня вдруг образовывался вакуум, взгляд обращался вовнутрь и возникало состояние, схожее с тем опытом медитации у Саши в кабинете.
Вот и сейчас, с открытыми глазами, замерев, я ныряла в космос, в безмерное пространство, где нет меня.
Через какое-то время это состояние сменило новое — я смотрела на себя со стороны и видела всю свою жизнь, одновременно ощущая каждый момент по отдельности и все события, перемены, перипетии вместе. Сложно объяснить такой опыт. Я что-то вот-вот должна была понять. Я стояла у порога важного открытия, казалось, шаг — и яркий свет прольётся на мою мрачную жизнь. Мне хотелось расправить крылья, прокричать устрашающий вопль и воспарить над собой, словно дикая хищная птица, подчиняясь ветру и одновременно подчиняя его…
Я проговаривала напутственные слова Софи. «В тебе есть тайна, — сказала она. — Расправь крылья». Именно это я сейчас и ощущала: и тайну, и крылья, и корни, которые держат меня на этой Земле…
Резко придя в себя, вернувшись к окружающей действительности, уже знала, что хочу делать сегодня.
Звоню маме.
— Мариночка, я уже стала переживать. У тебя всё в порядке? Я звоню тебе каждый вечер пару дней уже, никто не берёт…
— Мам, всё хорошо. Я много работала, да и у нас тут связь чинили, что-то на линии, вот может и не дозванивалась. Ты как? Как твой дружок?
— Хорошо всё, девочка.., хорошо.., всё потихонечку.
Чувствую, она хочет что-то добавить, молчу, но и она молчит.
— Я приеду скоро.
Мама будто не ожидала, сбивчиво отвечает:
— Да чего ты поедешь? У нас… у нас тут… ремонт. Разворотили всё, не пройти. Давай может через месяц, а?
— Ну хорошо… Мам, я скучала…
— Я тоже, Мариночка.
— У тебя голос изменился, ты что, заболела?
— Да, то есть нет вроде…
— Ладно.
— Ладно.
— Пока тогда, созвонимся. Люблю тебя.
— Пока. И я…
Вот опять это чувство недоговорённости, будто кто-то стоит над ней — цензор, оценивающий каждое слово.
Я заварила кофе, закурила. Хотелось просто наслаждаться уютом, хоть теперь и чужого дома. И тут я думаю: «А почему бы не побыть на самом деле сумасшедшей?» Набираю Андрея. Поднимает жена. Так и не развёлся. Я серьёзным голосом прошу Андрея Олеговича. Она немного в замешательстве передаёт ему трубку и, возможно, стоит рядом, подслушивает.
— Андрей Олегович, здравствуйте, вы не смогли бы сегодня выйти в ночь на подработку?
— Да, Светлана Витальевна, хорошо. К восьми?
— К восьми.
— Договорились.
Думаю, у жены не возникнет вопросов — такие звонки часто поступали от нашего старшего фельдшера.
Пока ждала, открыла электронную почту. Марк писал, что у него всё прекрасно: тренировки, игры, новые друзья. Парень не чувствовал себя одиноко. Кажется, домой его не тянуло и без родителей он не страдал. Я передала привет от папы. Так и не написала, что он ушёл, соврала, что у нас всё хорошо.
Андрей приехал к восьми. В руках пакет, полный фруктов и всякой всячины. Сверху он достал бутылку вина.
— Я подумал это сейчас пригодится.
— Ага, что уж там, психом побыла, осталось алкоголичкой стать. Пригодится, располагайся.
Он сел за стол.
— Она ничего не заподозрила?
— Абсолютно.
— Ну рассказывай, не томи. Что на работе? Слухи, сплетни?
— Да на самом деле ничего хорошего. Заведующая, конечно, обо всём узнала… В общем, с тобой задним числом расторгли контракт.
— Без меня? А как же…?
— Там есть такой пунктик, короче шансов нет.
— Хочешь сказать меня теперь никуда не возьмут? Даже в поликлинику?
Андрей молча кивнул. Я видела, что ему тяжело об этом говорить.
— А если к главному подойти? Ведь в заключительном диагнозе ничего страшного: «Острая реакция на стресс, ситуационное расстройство адаптации, нарушение сна». С кем не бывает?
— Видела бы ты себя. Если честно, это было очень страшное зрелище. Что сказал психиатр?
— Да что он сказал? Он знает столько же, сколько и я. Что-то замкнуло и мой мозг принял сон за реальность. Что-то там с тета-ритмами…
— А содержание? Содержание снов. Вы разбирались в этом?
— Если ты о том, как в американских фильмах люди лежат на кушетке в уютном кабинете и болтают о своей жизни, желаниях и снах, то нет. Видно в Советском Союзе этому не учили. Таблетки помогли да и ладно.
— Ну а если такое повторится? Может тебе психотерапевта найти?
— Вероятность есть, главное избегать стресса. А психотерапевт… Знаешь, не хочется тратить десятки тысяч, что бы узнать, что я в детстве просто много боевиков и ужастиков пересмотрела.
— В пять лет? Насколько я знаю, в твоей семье это маловероятно.
— Не помню я своё детство. Может тот пожар, в котором сгорели все детские фото… Мало ли что там было. А сейчас у меня стресс будет работу найти.
— Знаешь, что я сейчас подумал? Ты же балетом занималась? У меня есть знакомая, она в клубе танцует. Могу спросить, не нужны им танцовщицы.
— Отлично, ты мне предлагаешь голенькой в клетке плясать? Ну спасибо, конечно.
— Да нет, там всё цивильно, никакой обнажёнки и грязных лап, просто танец. В полутьме. Там тебя даже никто не увидит, не узнает.
— А ты я вижу специалист по таким танцам?
— Ну, я во многом специалист.
— Самоуверенно.
Вино заканчивалось.
— Оставайся у меня.
— А если Саша?…
— Он простит — смеюсь я.
— Ну да, он же буддист у тебя.
— Он ушёл, оставив вот это.
Я показала Андрею письмо, которое лежало на том самом месте, где я его оставила.
Он прочитал.
— Да у нас тут два психа.
— Придурок.
Секс. Вот чего мне не хватало это время. Хороший, долгий, качественный секс. И мне плевать было, что Андрей женат. Теперь мне вообще на всё было плевать.
Утром Андрей ушёл. Ночь без снов. Голова свежая. Сделала лёгкую разминку, растяжку, несколько элементов, вспомнила партию из Щелкунчика, попыталась изобразить. На удивление, вышло неплохо. Потом приняла душ. Никто не торопит, никто не сверлит взглядом, не заставляет убирать постель и пить таблетки. Но таблетки я всё равно выпила. В холодильнике — только остатки вчерашнего. Съела банан и пошла прогуляться. Поехала на автобусе в новый район, где строили многоэтажки и было несколько хороших магазинов.
Возвращаясь с какими-то покупками я стояла возле двери, доставая ключи, и тут как раз подошла почтальонша, собиралась бросить письмо в мой ящик. Я его перехватила. Письмо! Саша! Забыла проверить ящик. Вот дура!
На связке ключей отыскала маленький и открыла. На секунду замерла.
Там лежало несколько плотных конвертов.
22. ПИСЬМА С ДРУГОЙ ПЛАНЕТЫ
«Улан-Батор, как оазис в огромной степи. Здесь живёт половина всего населения Монголии. Мне кажется, лет через десять главная улица здесь — улица Мира — станет похожа на какую-нибудь из главных московских улиц. Во всю идёт стройка. Высотные красивые здания в центре, хрущёвки вокруг. Представляешь, рядом с моей гостиницей театр оперы и балета. Ты бы оценила.
Тут довольно холодно и пыльно, ощущение, что вот-вот пойдёт снег. Я сегодня гулял около 3 часов. Забрёл почти на самую окраину. Чем ближе к степи, тем больше юрт и меньше машин.
Назад сел в такси, таксист оказался из старых, тех кто ещё помнит русский язык. И так мы с ним душевно разговорились, что рассказал ему почему здесь, как попал, чего ищу.
— Мать в Москве, отца убили. Я свихнулась, такие дела.
— А секс? Хочешь сказать у тебя не было секса эти полгода?
— Эмм, стыдно признать: бывает я сплю со своим фельдшером с работы. Встречалась с ним ещё до Саши, потом опять затянуло. Проблема в том, что он женат.
— О, детка, это его проблема, а не твоя. Делай то, что нравится, главное во всём мера — это я уже уяснила на двести процентов.
— А Саша вернётся, тогда что? Я ведь и его люблю. Предательство не в моём характере.
— Ой, обманывать себя — вот это предательство.
Мы замолкаем и думаем каждая о своём. Храп соседки — вестника апокалипсиса — растрескивает тишину. Кажется, что она сейчас вот-вот задохнётся. Пауза пять секунд, десять. Глубокий жадный вдох. Нет, не в этот раз.
— А как ты представляешь, что после смерти? — спрашиваю я, переходя зачем-то на шёпот.
София закрывает глаза и так же тихо говорит:
— Я умерла, иду по огромному полю в деревне, солнце нежно касается высокой травы. Это рожь — золотая, шелестящая рожь, лёгкий ветер и ощущение свободы. Я встречаю всех, кого хотела бы встретить: умершего брата, маму, бабулю, друга. Мы вместе идём к горизонту, к солнцу, которое не опалит наши крылья, если мы захотим стать птицами или бабочками. Мы становимся воздухом, солнцем, рожью, травой, постепенно растворяясь во всём, обретая покой.
— Это… Завораживающе. Эм… Даже не знаю, что сказать. К сожалению, у меня нет ничего подобного в голове. Зато я сейчас подумала, что людям чаще не важно откуда они пришли, а важнее куда и как уйдут. Есть что-то в этом глубоко философское, но я не философ, поэтому… не знаю. Может стоит иногда представить, что было вначале, чтобы понять, что будет в конце?
— Давай покурим.
И мы тихонько открываем зарешеченное окошко. Курим, глядя на полную луну.
— Ты знала, что луна — покровительница психов?
— Догадывалась. В полнолуние мне снятся самые страшные сны.
Я никогда не рассказывала ей, вот и сейчас она и не просит.
— Ты когда-нибудь хотела жить в другом веке, городе, с другим именем, другой национальностью?
— Не знаю, раньше я не думала о таких вещах. Просто жила, плыла по течению. Единственное, иногда я жалею, что не стала профессиональной балериной, не уехала куда-нибудь в Америку преподавать.
— У тебя всё впереди. Многие проживают всю свою жизнь на одном месте, в одном городе, в одной квартире. С одним человеком. Работая на одной работе до пенсии. Иногда я завидую им, как завидуешь порой глупым, необразованным работягам, домохозяйкам-наседкам. Они существуют своими мелкими делами и задачами, они не задумываются о смысле жизни и справедливости, предназначении и смерти. Они не испытывают тягу к наукам или искусству. Пирамида потребностей начинается и заканчивается у них уровне пожрать-спариться-поспать. Нет, я не ощущаю себя над ними, не превозношу свою духовность и образованность. У меня у самой проблемы с пунктом «спариваться». Я где-то между глупцами и духовно богатой интеллигенцией, сейчас не стремлюсь ни в одну из сторон. Я сменила десяток декораций, сцен, квартир, мужчин и масок. Но нигде не ощутила себя дома. Ни с кем не ощутила себя незаменимой. Иногда я забываю, что женщина, а не станок для секса. Я что-то упустила. Какие-то основы. А без основы сложно удерживать равновесие, вот меня и шатает.
Тогда я ощущала примерно то же самое. Представила, что вместо поля трупов из моих снов, ступаю по траве, которая колышется на ветру. С шуршащим звуком она стелется то в одну сторону, то в другую. Если присмотреться — каждая травинка индивидуальна, со своим изгибом, высотой, оттенком, но стоит сменить фокус — перед тобой сплошной ковёр, где теряется индивидуальность, но появляется что-то огромное, живое, подвижное. В одно и то же время травинка индивидуальна, но неизбежно взаимодействует не только с соседними травинками, но и с землёй, на которой растёт, солнцем, дождём… Может ли она требовать оставить её в покое? Может ли она быть одинокой в таком окружении…
Что-то важное, но пока не совсем ясное, вырисовывала логика и воображение. Я только училась не просто принимать разжёванные истины, знания, смыслы и ценности, а доходить до них самой, вырубать, как лесник, новые дороги в лесу моего разума. Трава, колышущаяся на ветру — этот образ кажется идеально подходящим к моей жизни… Возможно и ко всем человеческим жизням.
***
Разговоры с Софией спасали от уныния. За эти дни узнала её лучше, чем кого-либо в своей жизни.
Дни тягучей патокой размазывали нас по стенам этой тюрьмы. Порой просыпалась и понимала, что снов сегодня не видела, но и не выспалась. Состояние отупения усиливалось. Пристрастилась к сигаретам.
В общей комнате идёт телевизор, кто-то играет в домино, кто-то сидит неподвижно в кресле, кто-то высматривает в окно родственников. «Они сейчас приедут, они знают, мне пора, там ждёт жена», — шепчет пожилой, сгорбленный мужчина.
Я обычно сажусь возле телевизора, но так, чтобы видеть всю комнату. Кругом психи, реальные, тормознутые от лекарств, психи, слышащие голоса и видящие ангелов, психи, с отросшими грязными ногтями и грязными волосами. Что я до сих пор делаю здесь?
— Что я делаю здесь? — спрашиваю я доктора. Сколько ещё?
— Марина, когда последний раз тебе снились сны, любые?
— Уже не помню, неделю назад.
— Мы сегодня повторно сделаем полисомнографию, и я смогу сказать, когда мы тебя выпишем.
Я была там уже десять дней, и с каждым днём всё больше боялась не вернуться к нормальной жизни.
Хотелось поговорить с Сашей, но говорить о том, что случилось я не хотела. Надеялась, хоть у него всё в порядке, и он обретает разум, пока я его тут теряю.
Сны, действительно, больше не тревожили, но во мне поселился другой страх. Я знала, что не сумасшедшая, но видела, как близко может подобраться эта тьма, этот кукловод, который селится в головах и развлекается по полной.
Благодарила прогресс медицинской науки, что перестали изгонять болезнь при помощи лоботомии, а то наверное я уже пускала бы слюни и вся эта ситуация меня не касалась.
Снова уложили спать в специальной комнате, подсоединив все эти мониторы и присоски.
— Ну вот, Марина, всё намного лучше, волновая активность в порядке, тета-ритм правильный.
— Это значит, я могу выписываться?
— Да, но таблетки будешь принимать ещё три месяца, потом придёшь снова ко мне, расскажешь об успехах. Но если что, мои двери открыты в любое время.
— Спасибо, Глеб Сёменович.
***
— В тебе есть тайна, которую ты ещё не раскрыла. Выйди и расправь крылья. Не нужно начинать заново, нужно продолжать по-другому, — напутствует меня София.
— А ты? Сколько ты ещё собираешься здесь торчать?
— Мы встретимся, как только я почувствую, что готова. У меня грандиозные планы. Вот и ты, придумай себе мечту, такую недосягаемую, на первый взгляд. Пусть ты потратишь на неё полжизни, даже лучше, если так. Люби, танцуй, пари, наслаждайся и помни о мечте.
21. СВОБОДА БЕЗРАБОТНОЙ
Здесь, во Всеволожске, ничего не меняется — те же люди, те же машины. Каждый человек в своём мире. А мой мир перевернулся, и никто об этом не подозревает.
Город кажется ещё шумнее после тишины и размеренности больничных палат. Будто в первый раз я смотрела на все эти вывески, плакаты, магазины, слышала сирены, гудки, и где-то на заднем плане изредка птички пели свои трели. Запах травы, прошедшего дождя и свободы.
Я присела на лавочку во дворе Сашиного дома, во дворе дома, который мог стать «нашим».
С тех пор, как стала принимать таблетки, окружающий мир периодически будто замедлялся, чёткость исчезала, вокруг меня вдруг образовывался вакуум, взгляд обращался вовнутрь и возникало состояние, схожее с тем опытом медитации у Саши в кабинете.
Вот и сейчас, с открытыми глазами, замерев, я ныряла в космос, в безмерное пространство, где нет меня.
Через какое-то время это состояние сменило новое — я смотрела на себя со стороны и видела всю свою жизнь, одновременно ощущая каждый момент по отдельности и все события, перемены, перипетии вместе. Сложно объяснить такой опыт. Я что-то вот-вот должна была понять. Я стояла у порога важного открытия, казалось, шаг — и яркий свет прольётся на мою мрачную жизнь. Мне хотелось расправить крылья, прокричать устрашающий вопль и воспарить над собой, словно дикая хищная птица, подчиняясь ветру и одновременно подчиняя его…
Я проговаривала напутственные слова Софи. «В тебе есть тайна, — сказала она. — Расправь крылья». Именно это я сейчас и ощущала: и тайну, и крылья, и корни, которые держат меня на этой Земле…
***
Резко придя в себя, вернувшись к окружающей действительности, уже знала, что хочу делать сегодня.
Звоню маме.
— Мариночка, я уже стала переживать. У тебя всё в порядке? Я звоню тебе каждый вечер пару дней уже, никто не берёт…
— Мам, всё хорошо. Я много работала, да и у нас тут связь чинили, что-то на линии, вот может и не дозванивалась. Ты как? Как твой дружок?
— Хорошо всё, девочка.., хорошо.., всё потихонечку.
Чувствую, она хочет что-то добавить, молчу, но и она молчит.
— Я приеду скоро.
Мама будто не ожидала, сбивчиво отвечает:
— Да чего ты поедешь? У нас… у нас тут… ремонт. Разворотили всё, не пройти. Давай может через месяц, а?
— Ну хорошо… Мам, я скучала…
— Я тоже, Мариночка.
— У тебя голос изменился, ты что, заболела?
— Да, то есть нет вроде…
— Ладно.
— Ладно.
— Пока тогда, созвонимся. Люблю тебя.
— Пока. И я…
Вот опять это чувство недоговорённости, будто кто-то стоит над ней — цензор, оценивающий каждое слово.
Я заварила кофе, закурила. Хотелось просто наслаждаться уютом, хоть теперь и чужого дома. И тут я думаю: «А почему бы не побыть на самом деле сумасшедшей?» Набираю Андрея. Поднимает жена. Так и не развёлся. Я серьёзным голосом прошу Андрея Олеговича. Она немного в замешательстве передаёт ему трубку и, возможно, стоит рядом, подслушивает.
— Андрей Олегович, здравствуйте, вы не смогли бы сегодня выйти в ночь на подработку?
— Да, Светлана Витальевна, хорошо. К восьми?
— К восьми.
— Договорились.
Думаю, у жены не возникнет вопросов — такие звонки часто поступали от нашего старшего фельдшера.
Пока ждала, открыла электронную почту. Марк писал, что у него всё прекрасно: тренировки, игры, новые друзья. Парень не чувствовал себя одиноко. Кажется, домой его не тянуло и без родителей он не страдал. Я передала привет от папы. Так и не написала, что он ушёл, соврала, что у нас всё хорошо.
Андрей приехал к восьми. В руках пакет, полный фруктов и всякой всячины. Сверху он достал бутылку вина.
— Я подумал это сейчас пригодится.
— Ага, что уж там, психом побыла, осталось алкоголичкой стать. Пригодится, располагайся.
Он сел за стол.
— Она ничего не заподозрила?
— Абсолютно.
— Ну рассказывай, не томи. Что на работе? Слухи, сплетни?
— Да на самом деле ничего хорошего. Заведующая, конечно, обо всём узнала… В общем, с тобой задним числом расторгли контракт.
— Без меня? А как же…?
— Там есть такой пунктик, короче шансов нет.
— Хочешь сказать меня теперь никуда не возьмут? Даже в поликлинику?
Андрей молча кивнул. Я видела, что ему тяжело об этом говорить.
— А если к главному подойти? Ведь в заключительном диагнозе ничего страшного: «Острая реакция на стресс, ситуационное расстройство адаптации, нарушение сна». С кем не бывает?
— Видела бы ты себя. Если честно, это было очень страшное зрелище. Что сказал психиатр?
— Да что он сказал? Он знает столько же, сколько и я. Что-то замкнуло и мой мозг принял сон за реальность. Что-то там с тета-ритмами…
— А содержание? Содержание снов. Вы разбирались в этом?
— Если ты о том, как в американских фильмах люди лежат на кушетке в уютном кабинете и болтают о своей жизни, желаниях и снах, то нет. Видно в Советском Союзе этому не учили. Таблетки помогли да и ладно.
— Ну а если такое повторится? Может тебе психотерапевта найти?
— Вероятность есть, главное избегать стресса. А психотерапевт… Знаешь, не хочется тратить десятки тысяч, что бы узнать, что я в детстве просто много боевиков и ужастиков пересмотрела.
— В пять лет? Насколько я знаю, в твоей семье это маловероятно.
— Не помню я своё детство. Может тот пожар, в котором сгорели все детские фото… Мало ли что там было. А сейчас у меня стресс будет работу найти.
— Знаешь, что я сейчас подумал? Ты же балетом занималась? У меня есть знакомая, она в клубе танцует. Могу спросить, не нужны им танцовщицы.
— Отлично, ты мне предлагаешь голенькой в клетке плясать? Ну спасибо, конечно.
— Да нет, там всё цивильно, никакой обнажёнки и грязных лап, просто танец. В полутьме. Там тебя даже никто не увидит, не узнает.
— А ты я вижу специалист по таким танцам?
— Ну, я во многом специалист.
— Самоуверенно.
Вино заканчивалось.
— Оставайся у меня.
— А если Саша?…
— Он простит — смеюсь я.
— Ну да, он же буддист у тебя.
— Он ушёл, оставив вот это.
Я показала Андрею письмо, которое лежало на том самом месте, где я его оставила.
Он прочитал.
— Да у нас тут два психа.
— Придурок.
Секс. Вот чего мне не хватало это время. Хороший, долгий, качественный секс. И мне плевать было, что Андрей женат. Теперь мне вообще на всё было плевать.
***
Утром Андрей ушёл. Ночь без снов. Голова свежая. Сделала лёгкую разминку, растяжку, несколько элементов, вспомнила партию из Щелкунчика, попыталась изобразить. На удивление, вышло неплохо. Потом приняла душ. Никто не торопит, никто не сверлит взглядом, не заставляет убирать постель и пить таблетки. Но таблетки я всё равно выпила. В холодильнике — только остатки вчерашнего. Съела банан и пошла прогуляться. Поехала на автобусе в новый район, где строили многоэтажки и было несколько хороших магазинов.
Возвращаясь с какими-то покупками я стояла возле двери, доставая ключи, и тут как раз подошла почтальонша, собиралась бросить письмо в мой ящик. Я его перехватила. Письмо! Саша! Забыла проверить ящик. Вот дура!
На связке ключей отыскала маленький и открыла. На секунду замерла.
Там лежало несколько плотных конвертов.
22. ПИСЬМА С ДРУГОЙ ПЛАНЕТЫ
«Улан-Батор, как оазис в огромной степи. Здесь живёт половина всего населения Монголии. Мне кажется, лет через десять главная улица здесь — улица Мира — станет похожа на какую-нибудь из главных московских улиц. Во всю идёт стройка. Высотные красивые здания в центре, хрущёвки вокруг. Представляешь, рядом с моей гостиницей театр оперы и балета. Ты бы оценила.
Тут довольно холодно и пыльно, ощущение, что вот-вот пойдёт снег. Я сегодня гулял около 3 часов. Забрёл почти на самую окраину. Чем ближе к степи, тем больше юрт и меньше машин.
Назад сел в такси, таксист оказался из старых, тех кто ещё помнит русский язык. И так мы с ним душевно разговорились, что рассказал ему почему здесь, как попал, чего ищу.
