Я шёл шаг за шагом. Рюкзак хоть и не был тяжёлым, уже стал ощущаться. Часто попадались русла высохших рек, да и невысохшие ручейки тоже были…
Ощущение нереальности происходящего догнало меня, когда брёл третий час, вперёд и вперёд, размышляя, далеко ли нужно идти, или вообще не нужно углубляться. Чего хочет от меня Бадма на самом деле? Чего хочу я?
Близилась ночь. Лишь примерно представлял насколько далеко ушёл. Усталость и сон свалили под небольшим барханом, который, я надеялся, хоть немного укроет от ветра.
Забравшись в спальник представлял, как какой-нибудь волк или медведь разрывает его, выгрызает начинку. Смотрел на небо, вспоминал ту ночь, когда мы в Питере забрались на крышу. Помнишь? Марк, кажется, в лагере был, а мы устроили отпуск, чтобы ощутить себя беззаботными влюблёнными. Я был с тобой в тот момент, каждый день. Да, о ней не вспоминал… Ведь могло же быть так всегда. Но что-то случилось. Просто один запах, звук, слово. Не знаю…
Хотел помедитировать, но только закрыл глаза — сразу уснул.
Проснулся от жуткого холода. На горизонте показалось красное солнце. Отголосок сна, в котором я искал воду в пустыне, вдруг показался важным. Я решил идти к воде. В животе урчало, но голова была ясной. Шёл дальше, довольно часто встречая людей с верблюдами, просто верблюдов, диких лошадей, мелких грызунов. Пустыня не была пугающе безлюдна. Но она была огромна — это единственное, в чём был уверен. Мне казалось, что если сейчас решу перейти её, то никогда не смогу это сделать. В голове появился образ: старая поговорка — не всякая птица долетит до средины Днепра. А что станет с птицей в пути? Она рухнет в воду, или растворится в воздухе?
Делал привалы, открывал блокнот, писал заметки. Захотелось написать стихи, но я уже и забыл, как это делается. Рифмы казались банальными, блёклыми, и ко всему, я не знал, что хочу донести в строках. Раньше не бывало таких проблем…
К концу второго дня вода заканчивалась, голод становился нестерпимым. Обратно пропорционально этому, мыслей в голове прибавлялось, и я почти физически ощущал, что им там тесно, они разнородны и несогласованны, они живут своей жизнью. Мне захотелось кричать, чтобы заглушить их.
Кричать было приятно…
Мы все умираем. Сегодня, завтра, всегда. Неизбежно. Такова природа. Пустыня, лес, море, космос — мы можем присутствовать там лишь мгновение, которое есть сейчас. Мы значимы настолько, насколько значима песчинка или капля, муравей или звезда.
Наша жизнь абсолютно бессмысленна или абсолютно важна для галактики — третьего не дано… Но разницы нет…
На ночь насобирал сухих растений, палочек и возле костра уснул.
Проснулся от пискляво-скрипучего настойчивого звука. Надо мной кружилась огромная лохматая птица. Мои познания в орнитологии менее чем ничтожны, но я знаю, как выглядят орлы. Тёмные крылья с белыми вкраплениями, своим размахом закрывающее восходящее солнце. Орёл кружил надо мной. Бросило в пот, я просчитывал траекторию побега. Ни одного укрытия вокруг. Спросонья голова не соображала. Я был отдан первобытному чувству, но вдруг понял, что нападать хищник не собирается, наоборот, будто сообщает мне своим криком, что пора двигаться дальше. Не знаю, было чувство, что это очередной знак. И я подумал, что с каких-то пор стал чувствителен в этом. Или просто вообразил — не знаю. Птица вилась кругами, пока я не двинулся в путь. Допив последний глоток воды, рассчитывал теперь отыскать какой-нибудь источник. Только подумав об этом, увидел, как, казалось уже оставивший меня в покое, орёл пикирует вниз, на расстоянии нескольких сотен шагов, справа от меня. Пошёл в его сторону и через минут пять смотрел на подобие колодца в земле. Вода на вкус была солоноватая, слегка отдавала серой, но пилась хорошо. Мысленно сказав спасибо птице, решил идти, пока последние разрушительные мысли и образы не оставят меня в покое…
Думал о детстве, о нашей встрече, о нашем расставании, о Жанне, о Марке. Забирался всё глубже в тайники разума, шёл к новым дверям в подвалах памяти. Постепенно стало казаться, что здесь нет меня прошлого. Тем контрастнее то, что открываю и вспоминаю. Там уже не я — лишь призрак, тень, история болезни. Болезнь от слова «боль». Ключом к моей прошлой боли стало размышление над одним эпизодом из Чехова. Конечно, он не первый, кто написал об этом, но мне нравилось художественная составляющая. Спор Андрея Ефимыча и Ивана Дмитриевича. Один уверен, что боль — лишь представление о боли и что усилием воли можно изменить это представление, перестать жаловаться — и всё пройдёт, другой говорит, что он как живая органическая ткань должен реагировать на раздражение, а если уж не реагирует — значит и не живёт…
И вот так затарабанили за этой дверью, что я невольно открыл и стал бродить по этим подвалам. Моя боль физическая хоть и стихла, но другая навсегда…
Это образ матери. Мама. В 6 лет она подарила мне серебряную цепочку с большим крестом, уверяя, что только он поможет в жизни и спасёт, открыв, как ключик, ворота к богу. Велела не снимать, но часто находила цепочку то под подушкой, то под диваном, то в ванной. На её лице тогда начинался дьявольский шторм, и вся она тряслась и извивалась, брызжа слюной, выкрикивая проклятья. Но ко всему прочему огорчался ещё некий Иисус, отец его и прочие неизвестные мне личности.
Помню один из таких дней особенно хорошо. Мне уже 12. Этот якорь на шее изрядно надоел, да и ребята во дворе посмеивались; решено было потерять цепочку в кустах рядом с домом. Возвращаясь со школы, швырнул её в шиповник рядом с подъездом. В тот вечер я был решителен и непоколебим и, казалось, получить шнуром по спине за потерю драгоценности легче, чем продолжить выслушивать предложения сыграть попа в школьном спектакле. Но божественный промысел снисходит на верующих. Возвращаясь с работы, мама увидела блеск презренного металла среди красных ягод и, конечно, узнала. Без лишних вопросов, не успев раздеться, она захватила меня сильной рукой, другая уже раскаляла крест над плитой, сорвала майку, накинула, как лассо, эту кару господню, распрямила меня за волосы и крест впился, как она шептала в истерическом припадке, поглубже в душу. Я издал звуки, наверняка напугавшие соседей. Извернувшись, вырвался и побежал в ванную, включил холодную воду. За мной послышался топот, дверь резко открылась, в лицо прилетела оплеуха, которая свалила на пол. Схватив душ, она направила его на меня. Открыла кран только с горячей водой. «Я смою с тебя эту скверну!» — вопила она.
Я рос, вместе со мной росло количество абзацев Нового Завета, которое я обязан был пересказывать ей каждый вечер. Когда это не удавалось, мамочка делала из меня Адама и отправляла на балкон. Особенно популярно это было зимой. После, мы вместе стояли посреди зала на коленях. В исступлённом экстазе шептались молитвы, икона терпеливо их выслушивала…
Я слышал, как мама с гордостью рассказывала о методах воспитания тёте Оле, которая почти каждый вечер была нашей гостьей. С бутылкой креплёного входила она в наш дом, как уставший муж с работы.
Кстати, а отец, казалось, работал 20 часов в сутки, часто по ночам. Дома проводил время либо в постели, либо у телевизора. Но его планы часто нарушала мамочка, устраивая сцены из серии «ты ничего не делаешь».
«Я кормлю вас, тебя, этого болвана, ваших идиотских рыбок», — тут мне казалось, что папа будет перечислять комаров, мух и тараканов, но он замолкал, когда видел, что я вышел из комнаты и умоляюще смотрю на него.
«Скотина, чтоб ты сдох со своей работой». Мама уходила в свою спальню, а я в свою. Очередной семейный вечер…
Да, Марина, это то, чего ты не знала. Это то, что я сам не хотел бы знать…
Мысли о еде ненадолго оставили меня. Начал писать тебе это письмо. Оно получается длинным, надеюсь я закончу его завтра, в юрте шамана.
Последняя ночь впереди. Прошёл мелкий дождь, растворив окончательно образ пустыни. Необжитый клочок планеты Земля, но такой же живой, как самые сочные джунгли. Всё равно. Все равны. Тех, кто умер — не вернуть. Тех кто обидел — можно простить. Тем, кого любишь — нужно верить.
Всё есть непрерывность. Бог — это ты, и это ничто…
Орёл снова разорался надо мной. Несколько раз он пикировал, пугая меня своим приближением. Почти долетая до моей головы, резко взмывал снова вверх, издавая крик, похожий на смех.
Стал следить за ним. Когда я шёл, он летел впереди, в зоне видимости. Шёл за ним. Ноги гудели, я то и дело высыпал песок из кроссовок. Глаза болели от мелких песчинок и сильного ветра. А голова вдруг опустела. Резко, в один миг, внутренний диалог прекратился и я словил себя на мысли, что улыбаюсь. Вот оно. Может я раздробил камни, похоронил среди камней Гоби? Спокойно созерцаю их, без сожаления. Беру, как талисман, мелкий острый осколок — он мне уже не нужен, но я принесу его шаману…
Ночью почти не спал. Шёл обратно, положившись на свою наблюдательность и знаки на пути. Короткий сон запомнился ярким сновидением. Мы разговариваем с тобой. Ты говоришь, что теперь птица и можешь лететь в Америку, как всегда мечтала, чтобы найти там какой-то корм, единственный и неповторимый, который можешь есть. Если ты не полетишь — умрёшь в клетке, если полетишь и не долетишь — умрёшь на свободе. Но ты говоришь, что не хочешь умирать и мне не позволишь. Смотрю на свои крылья — они маленькие, потрепанные и слабые. Не могу с тобой. Ты взлетаешь, издавая знакомый крик. Крик усиливается — я просыпаюсь. Орёл сидит рядом и орёт мне почти в ухо.
«Что тебе надо, друг?» — спрашиваю его вслух.
Орёл смотрит мне прямо в глаза. Рядом с ним замечаю волка, с размозжённой головой и вспоротым брюхом — орёл поохотился и оставил мне завтрак.
«Спасибо, друг, я уж как-нибудь обойдусь».
Рассвет третьего дня был прекрасен. Наблюдал его от тоненькой полоски на горизонте до палящего диска. Грелся после ночи, сверяясь по солнцу и другим ориентирам. Судя по всему, назад я двигался быстрее и до юрты шамана должен был добраться к вечеру.
Среди пустоты в голове вдруг возникли слова, складывающиеся в строфы, рифмующиеся на ходу. Я присел и стал записывать. Через 15 минут было готово первое за 10 лет стихотворение.
Вот оно:
Я кое-что понял.
Об этом молчат холодные губы,
в синей заоблачной скатерти
кутая слов череду.
Глазам открывая истину поздно,
кое-что понял, влюбляясь в закат
на том берегу,
где встреча пустыни и моря.
Песчинкой, как атом разделен,
безгранен, как путь, которым иду.
Тонкой иллюзией в призрачном теле
треплется пульс — пуля попавшая в тьму.
И в этой, на миг осветившейся тьме,
влюбленный и пьяный обманом судьбы,
я рву на куски, бью на осколки
времени звон в сплошных лабиринтах,
без имени бога, без стен, без тоски.
Смешон, перемотан, как старая лента,
про страхи и игры людей на бегу,
просмотрен, проспорен, развинчен и собран,
в итоге — так перепутан, что сам не пойму.
Случайная цепная реакция,
неиспытанная партия сломанных схем.
И смерть — лишь подобие танца,
за стёклами комнат фильтрующих свет.
Это всё кое-что, но всё так же ничто —
постигнутый дзен,
как лёд на дне пустого бокала,
как узаконенный бред.
И мы разбредаемся точками звёзд,
цветы пробираются в космос из ваз.
Кто-то кое-что понял:
что всё не всерьёз,
сжигая придуманный мост
между тогда и сейчас.
Я перечитал. Да, пожалуй неплохо. Показалось, ты оценишь, хоть никогда особо не привлекали тебя все эти эзотерические поиски, метафоры и смыслы.
Шёл дальше. Людей не видел со вчерашнего дня. Только один дикий верблюд медленно брёл по каким-то своим делам. Голод заполнил голову и чтобы отвлечься произносил мантру: «гатэ гатэ парагатэ парасам гатэ бодхи сваха». В состоянии лёгкого транса набрёл на какой-то ручей. Странно, подумал я, мне казалось возвращаюсь той же дорогой, но не мог припомнить, что проходил этот ручеёк. Огляделся по сторонам и вдруг понял, что не знаю где я и куда идти.
В один миг все ориентиры исчезли. Вокруг ни души, одинокий саксаул под ногами на растрескавшейся земле. Вдали — песочные насыпи. Я заблудился? Почувствовал, что ноги стали ватными, присел, чтобы обдумать ситуацию. Вспомнил подарок орла, сейчас казалось, что отведать волчатины, поджаренной на костре — не худшая идея. Орёл, где ты мой проводник? Темнело. И вдруг я услышал знакомый крик, на секунду крылья закрыли заходящее солнце. Орёл опустился ко мне. Я его не боялся. Он сел рядом. Величественная птица. Огромный загнутый клюв жёлтого цвета напоминал какой-то инструмент для обработки метала, его перья блестели и были будто причёсаны…
Не знаю, может ты с медицинской точки зрения объяснишь, почему я посчитал, что этот орёл словно мой хранитель и поводырь, будто послан помочь мне вернуться. Это всё из-за голодания? И я так думал. Но всё же шёл за ним, уже не сверяясь со своими ориентирами.
Ночь. А видят ли орлы ночью?
Вдруг мой поводырь вскрикнул и спикировал где-то впереди. Я увидел там слабый огонёк.
Через десяток минут стоял у юрты шамана.
Он курил на улице. На вытянутой в сторону левой руке сидел мой орёл.
«Так значит…»
«Зачем говорить об очевидном, хухэд. Ты справился со своими камнями?»
«Да».
«И что скажешь?»
Почему-то я не нашёл ничего лучше, чем продекламировать Бадме свои стихи.
Он дослушал до конца, потом скривился и ударил меня своей тростью по заднице.
«Тебе песок в мозги попал? Ты что на поэтический конкурс съездил? Ты видел пустыню?»
«Ну, если считать ту часть, где я был, то да», — пытаюсь отвечать разумно, но это плохо получается.
«А если тебя считать Буддой, то ты просветлённый?… Еда на столе, ты голоден?»
«Конечно».
«Так чего ж ты мне тут стишки читаешь? Я не дед мороз, подарков не дарю».
Его свирепый напускной вид совсем не отражал внутреннее состояние — это было понятно, но чувствовал я себя болваном. Поклонился и пошёл к столу.
Это было самое вкусное мясо в моей жизни. Ел руками, с наслаждением смакуя каждый кусочек.
Возле стены юрты, как домашний пёс, сидел орёл и клевал какого-то маленького зверька.
«Его зовут Аюултай. Просто знай, что у него есть имя. Он стар и требует уважения… Но ты хочешь говорить о своей жизни, правда?»
«Нет. Уже нет. Позвольте мне просто переночевать, а завтра я уйду».
«Не всё так просто, хухэд».
Шаман взял небольшой прямоугольный предмет, похожий на коробочку из кожи. На нём виднелся причудливый орнамент, в центре располагалась голова орла с открытым клювом. Наверное, это было что-то наподобие музыкального инструмента, может импровизированный бубен.
Ударив по нему один раз, вызвав неожиданно благозвучный резонанс, шаман напевно стал произносить слова на монгольском. Потом звук ритмичных ударов заполнил помещение. Мне стало не по себе. Шаман входил в транс. Переодически делая странные жесты руками, кланяясь во все стороны, запрокидывая голову, шаман перемещался по юрте. Глаза его были полуприкрыты, но я видел, как двигаются глазные яблоки, будто следят за теннисным мячом. Это продолжалось минут 5. Постепенно ритм ударов замедлился.
Ощущение нереальности происходящего догнало меня, когда брёл третий час, вперёд и вперёд, размышляя, далеко ли нужно идти, или вообще не нужно углубляться. Чего хочет от меня Бадма на самом деле? Чего хочу я?
Близилась ночь. Лишь примерно представлял насколько далеко ушёл. Усталость и сон свалили под небольшим барханом, который, я надеялся, хоть немного укроет от ветра.
Забравшись в спальник представлял, как какой-нибудь волк или медведь разрывает его, выгрызает начинку. Смотрел на небо, вспоминал ту ночь, когда мы в Питере забрались на крышу. Помнишь? Марк, кажется, в лагере был, а мы устроили отпуск, чтобы ощутить себя беззаботными влюблёнными. Я был с тобой в тот момент, каждый день. Да, о ней не вспоминал… Ведь могло же быть так всегда. Но что-то случилось. Просто один запах, звук, слово. Не знаю…
Хотел помедитировать, но только закрыл глаза — сразу уснул.
Проснулся от жуткого холода. На горизонте показалось красное солнце. Отголосок сна, в котором я искал воду в пустыне, вдруг показался важным. Я решил идти к воде. В животе урчало, но голова была ясной. Шёл дальше, довольно часто встречая людей с верблюдами, просто верблюдов, диких лошадей, мелких грызунов. Пустыня не была пугающе безлюдна. Но она была огромна — это единственное, в чём был уверен. Мне казалось, что если сейчас решу перейти её, то никогда не смогу это сделать. В голове появился образ: старая поговорка — не всякая птица долетит до средины Днепра. А что станет с птицей в пути? Она рухнет в воду, или растворится в воздухе?
Делал привалы, открывал блокнот, писал заметки. Захотелось написать стихи, но я уже и забыл, как это делается. Рифмы казались банальными, блёклыми, и ко всему, я не знал, что хочу донести в строках. Раньше не бывало таких проблем…
К концу второго дня вода заканчивалась, голод становился нестерпимым. Обратно пропорционально этому, мыслей в голове прибавлялось, и я почти физически ощущал, что им там тесно, они разнородны и несогласованны, они живут своей жизнью. Мне захотелось кричать, чтобы заглушить их.
Кричать было приятно…
Мы все умираем. Сегодня, завтра, всегда. Неизбежно. Такова природа. Пустыня, лес, море, космос — мы можем присутствовать там лишь мгновение, которое есть сейчас. Мы значимы настолько, насколько значима песчинка или капля, муравей или звезда.
Наша жизнь абсолютно бессмысленна или абсолютно важна для галактики — третьего не дано… Но разницы нет…
На ночь насобирал сухих растений, палочек и возле костра уснул.
Проснулся от пискляво-скрипучего настойчивого звука. Надо мной кружилась огромная лохматая птица. Мои познания в орнитологии менее чем ничтожны, но я знаю, как выглядят орлы. Тёмные крылья с белыми вкраплениями, своим размахом закрывающее восходящее солнце. Орёл кружил надо мной. Бросило в пот, я просчитывал траекторию побега. Ни одного укрытия вокруг. Спросонья голова не соображала. Я был отдан первобытному чувству, но вдруг понял, что нападать хищник не собирается, наоборот, будто сообщает мне своим криком, что пора двигаться дальше. Не знаю, было чувство, что это очередной знак. И я подумал, что с каких-то пор стал чувствителен в этом. Или просто вообразил — не знаю. Птица вилась кругами, пока я не двинулся в путь. Допив последний глоток воды, рассчитывал теперь отыскать какой-нибудь источник. Только подумав об этом, увидел, как, казалось уже оставивший меня в покое, орёл пикирует вниз, на расстоянии нескольких сотен шагов, справа от меня. Пошёл в его сторону и через минут пять смотрел на подобие колодца в земле. Вода на вкус была солоноватая, слегка отдавала серой, но пилась хорошо. Мысленно сказав спасибо птице, решил идти, пока последние разрушительные мысли и образы не оставят меня в покое…
Думал о детстве, о нашей встрече, о нашем расставании, о Жанне, о Марке. Забирался всё глубже в тайники разума, шёл к новым дверям в подвалах памяти. Постепенно стало казаться, что здесь нет меня прошлого. Тем контрастнее то, что открываю и вспоминаю. Там уже не я — лишь призрак, тень, история болезни. Болезнь от слова «боль». Ключом к моей прошлой боли стало размышление над одним эпизодом из Чехова. Конечно, он не первый, кто написал об этом, но мне нравилось художественная составляющая. Спор Андрея Ефимыча и Ивана Дмитриевича. Один уверен, что боль — лишь представление о боли и что усилием воли можно изменить это представление, перестать жаловаться — и всё пройдёт, другой говорит, что он как живая органическая ткань должен реагировать на раздражение, а если уж не реагирует — значит и не живёт…
И вот так затарабанили за этой дверью, что я невольно открыл и стал бродить по этим подвалам. Моя боль физическая хоть и стихла, но другая навсегда…
Это образ матери. Мама. В 6 лет она подарила мне серебряную цепочку с большим крестом, уверяя, что только он поможет в жизни и спасёт, открыв, как ключик, ворота к богу. Велела не снимать, но часто находила цепочку то под подушкой, то под диваном, то в ванной. На её лице тогда начинался дьявольский шторм, и вся она тряслась и извивалась, брызжа слюной, выкрикивая проклятья. Но ко всему прочему огорчался ещё некий Иисус, отец его и прочие неизвестные мне личности.
Помню один из таких дней особенно хорошо. Мне уже 12. Этот якорь на шее изрядно надоел, да и ребята во дворе посмеивались; решено было потерять цепочку в кустах рядом с домом. Возвращаясь со школы, швырнул её в шиповник рядом с подъездом. В тот вечер я был решителен и непоколебим и, казалось, получить шнуром по спине за потерю драгоценности легче, чем продолжить выслушивать предложения сыграть попа в школьном спектакле. Но божественный промысел снисходит на верующих. Возвращаясь с работы, мама увидела блеск презренного металла среди красных ягод и, конечно, узнала. Без лишних вопросов, не успев раздеться, она захватила меня сильной рукой, другая уже раскаляла крест над плитой, сорвала майку, накинула, как лассо, эту кару господню, распрямила меня за волосы и крест впился, как она шептала в истерическом припадке, поглубже в душу. Я издал звуки, наверняка напугавшие соседей. Извернувшись, вырвался и побежал в ванную, включил холодную воду. За мной послышался топот, дверь резко открылась, в лицо прилетела оплеуха, которая свалила на пол. Схватив душ, она направила его на меня. Открыла кран только с горячей водой. «Я смою с тебя эту скверну!» — вопила она.
Я рос, вместе со мной росло количество абзацев Нового Завета, которое я обязан был пересказывать ей каждый вечер. Когда это не удавалось, мамочка делала из меня Адама и отправляла на балкон. Особенно популярно это было зимой. После, мы вместе стояли посреди зала на коленях. В исступлённом экстазе шептались молитвы, икона терпеливо их выслушивала…
Я слышал, как мама с гордостью рассказывала о методах воспитания тёте Оле, которая почти каждый вечер была нашей гостьей. С бутылкой креплёного входила она в наш дом, как уставший муж с работы.
Кстати, а отец, казалось, работал 20 часов в сутки, часто по ночам. Дома проводил время либо в постели, либо у телевизора. Но его планы часто нарушала мамочка, устраивая сцены из серии «ты ничего не делаешь».
«Я кормлю вас, тебя, этого болвана, ваших идиотских рыбок», — тут мне казалось, что папа будет перечислять комаров, мух и тараканов, но он замолкал, когда видел, что я вышел из комнаты и умоляюще смотрю на него.
«Скотина, чтоб ты сдох со своей работой». Мама уходила в свою спальню, а я в свою. Очередной семейный вечер…
Да, Марина, это то, чего ты не знала. Это то, что я сам не хотел бы знать…
Мысли о еде ненадолго оставили меня. Начал писать тебе это письмо. Оно получается длинным, надеюсь я закончу его завтра, в юрте шамана.
Последняя ночь впереди. Прошёл мелкий дождь, растворив окончательно образ пустыни. Необжитый клочок планеты Земля, но такой же живой, как самые сочные джунгли. Всё равно. Все равны. Тех, кто умер — не вернуть. Тех кто обидел — можно простить. Тем, кого любишь — нужно верить.
Всё есть непрерывность. Бог — это ты, и это ничто…
Орёл снова разорался надо мной. Несколько раз он пикировал, пугая меня своим приближением. Почти долетая до моей головы, резко взмывал снова вверх, издавая крик, похожий на смех.
Стал следить за ним. Когда я шёл, он летел впереди, в зоне видимости. Шёл за ним. Ноги гудели, я то и дело высыпал песок из кроссовок. Глаза болели от мелких песчинок и сильного ветра. А голова вдруг опустела. Резко, в один миг, внутренний диалог прекратился и я словил себя на мысли, что улыбаюсь. Вот оно. Может я раздробил камни, похоронил среди камней Гоби? Спокойно созерцаю их, без сожаления. Беру, как талисман, мелкий острый осколок — он мне уже не нужен, но я принесу его шаману…
Ночью почти не спал. Шёл обратно, положившись на свою наблюдательность и знаки на пути. Короткий сон запомнился ярким сновидением. Мы разговариваем с тобой. Ты говоришь, что теперь птица и можешь лететь в Америку, как всегда мечтала, чтобы найти там какой-то корм, единственный и неповторимый, который можешь есть. Если ты не полетишь — умрёшь в клетке, если полетишь и не долетишь — умрёшь на свободе. Но ты говоришь, что не хочешь умирать и мне не позволишь. Смотрю на свои крылья — они маленькие, потрепанные и слабые. Не могу с тобой. Ты взлетаешь, издавая знакомый крик. Крик усиливается — я просыпаюсь. Орёл сидит рядом и орёт мне почти в ухо.
«Что тебе надо, друг?» — спрашиваю его вслух.
Орёл смотрит мне прямо в глаза. Рядом с ним замечаю волка, с размозжённой головой и вспоротым брюхом — орёл поохотился и оставил мне завтрак.
«Спасибо, друг, я уж как-нибудь обойдусь».
Рассвет третьего дня был прекрасен. Наблюдал его от тоненькой полоски на горизонте до палящего диска. Грелся после ночи, сверяясь по солнцу и другим ориентирам. Судя по всему, назад я двигался быстрее и до юрты шамана должен был добраться к вечеру.
Среди пустоты в голове вдруг возникли слова, складывающиеся в строфы, рифмующиеся на ходу. Я присел и стал записывать. Через 15 минут было готово первое за 10 лет стихотворение.
Вот оно:
Я кое-что понял.
Об этом молчат холодные губы,
в синей заоблачной скатерти
кутая слов череду.
Глазам открывая истину поздно,
кое-что понял, влюбляясь в закат
на том берегу,
где встреча пустыни и моря.
Песчинкой, как атом разделен,
безгранен, как путь, которым иду.
Тонкой иллюзией в призрачном теле
треплется пульс — пуля попавшая в тьму.
И в этой, на миг осветившейся тьме,
влюбленный и пьяный обманом судьбы,
я рву на куски, бью на осколки
времени звон в сплошных лабиринтах,
без имени бога, без стен, без тоски.
Смешон, перемотан, как старая лента,
про страхи и игры людей на бегу,
просмотрен, проспорен, развинчен и собран,
в итоге — так перепутан, что сам не пойму.
Случайная цепная реакция,
неиспытанная партия сломанных схем.
И смерть — лишь подобие танца,
за стёклами комнат фильтрующих свет.
Это всё кое-что, но всё так же ничто —
постигнутый дзен,
как лёд на дне пустого бокала,
как узаконенный бред.
И мы разбредаемся точками звёзд,
цветы пробираются в космос из ваз.
Кто-то кое-что понял:
что всё не всерьёз,
сжигая придуманный мост
между тогда и сейчас.
Я перечитал. Да, пожалуй неплохо. Показалось, ты оценишь, хоть никогда особо не привлекали тебя все эти эзотерические поиски, метафоры и смыслы.
Шёл дальше. Людей не видел со вчерашнего дня. Только один дикий верблюд медленно брёл по каким-то своим делам. Голод заполнил голову и чтобы отвлечься произносил мантру: «гатэ гатэ парагатэ парасам гатэ бодхи сваха». В состоянии лёгкого транса набрёл на какой-то ручей. Странно, подумал я, мне казалось возвращаюсь той же дорогой, но не мог припомнить, что проходил этот ручеёк. Огляделся по сторонам и вдруг понял, что не знаю где я и куда идти.
В один миг все ориентиры исчезли. Вокруг ни души, одинокий саксаул под ногами на растрескавшейся земле. Вдали — песочные насыпи. Я заблудился? Почувствовал, что ноги стали ватными, присел, чтобы обдумать ситуацию. Вспомнил подарок орла, сейчас казалось, что отведать волчатины, поджаренной на костре — не худшая идея. Орёл, где ты мой проводник? Темнело. И вдруг я услышал знакомый крик, на секунду крылья закрыли заходящее солнце. Орёл опустился ко мне. Я его не боялся. Он сел рядом. Величественная птица. Огромный загнутый клюв жёлтого цвета напоминал какой-то инструмент для обработки метала, его перья блестели и были будто причёсаны…
Не знаю, может ты с медицинской точки зрения объяснишь, почему я посчитал, что этот орёл словно мой хранитель и поводырь, будто послан помочь мне вернуться. Это всё из-за голодания? И я так думал. Но всё же шёл за ним, уже не сверяясь со своими ориентирами.
Ночь. А видят ли орлы ночью?
Вдруг мой поводырь вскрикнул и спикировал где-то впереди. Я увидел там слабый огонёк.
Через десяток минут стоял у юрты шамана.
Он курил на улице. На вытянутой в сторону левой руке сидел мой орёл.
«Так значит…»
«Зачем говорить об очевидном, хухэд. Ты справился со своими камнями?»
«Да».
«И что скажешь?»
Почему-то я не нашёл ничего лучше, чем продекламировать Бадме свои стихи.
Он дослушал до конца, потом скривился и ударил меня своей тростью по заднице.
«Тебе песок в мозги попал? Ты что на поэтический конкурс съездил? Ты видел пустыню?»
«Ну, если считать ту часть, где я был, то да», — пытаюсь отвечать разумно, но это плохо получается.
«А если тебя считать Буддой, то ты просветлённый?… Еда на столе, ты голоден?»
«Конечно».
«Так чего ж ты мне тут стишки читаешь? Я не дед мороз, подарков не дарю».
Его свирепый напускной вид совсем не отражал внутреннее состояние — это было понятно, но чувствовал я себя болваном. Поклонился и пошёл к столу.
Это было самое вкусное мясо в моей жизни. Ел руками, с наслаждением смакуя каждый кусочек.
Возле стены юрты, как домашний пёс, сидел орёл и клевал какого-то маленького зверька.
«Его зовут Аюултай. Просто знай, что у него есть имя. Он стар и требует уважения… Но ты хочешь говорить о своей жизни, правда?»
«Нет. Уже нет. Позвольте мне просто переночевать, а завтра я уйду».
«Не всё так просто, хухэд».
Шаман взял небольшой прямоугольный предмет, похожий на коробочку из кожи. На нём виднелся причудливый орнамент, в центре располагалась голова орла с открытым клювом. Наверное, это было что-то наподобие музыкального инструмента, может импровизированный бубен.
Ударив по нему один раз, вызвав неожиданно благозвучный резонанс, шаман напевно стал произносить слова на монгольском. Потом звук ритмичных ударов заполнил помещение. Мне стало не по себе. Шаман входил в транс. Переодически делая странные жесты руками, кланяясь во все стороны, запрокидывая голову, шаман перемещался по юрте. Глаза его были полуприкрыты, но я видел, как двигаются глазные яблоки, будто следят за теннисным мячом. Это продолжалось минут 5. Постепенно ритм ударов замедлился.
