Тэрри Спаркс 1950 г.р, гражданин США, осуждён по ст. 105 ч. 1 УК РФ. в 1992 г. С отбытием наказания в исправительной колонии строгого режима №22, Мордовия, посёлок Леплей, сроком 15 лет.
Освобождён условно-досрочно за примерное поведение и общественно полезный труд 18.11.2006.
По оперативной информации, прибыл в США 20.11.06
— Интересно, но ничего не даёт. Прибыл в США. А куда именно, догадайтесь сами.
— Им важно, что он убрался из нашей страны, а дальше всем плевать, видимо, — говорит очевидное Андрей.
— Спасибо, офицер.
Он кивает, провожая нас взглядом.
— Думаю он рассчитывал на большее.
— Обойдётся.
— Я тоже так думаю…
Мы вышли.
— Куда дальше?
— У меня нет вариантов.
В тот вечер позвонили на счёт квартиры.
Перед продажей я спросила Андрея:
— Ты правда считаешь, что нам лучше в Питере?
— Нам? Неужели я теперь удостоен чести? Ты согласна жить со мной в Питере?
— Пожалуй, мы должны, как говорится, начать новую жизнь. Может это не так сложно. Я вдруг поняла, что усердие только мешает. Если я не могу найти этого Тэрри Спаркса — значит ещё не время.
— Ты так легко сдашься? Это на тебя не похоже.
— Я хочу вернуть свою жизнь. Хочу быть как все. Семья, дети, понимаешь? Просто спокойствие и уют. И вообще, меня от Всеволожска уже тошнит. Ты сможешь жить в Питере, ты же говорил, что не переносишь больших городов?
— Он не такой, как Москва. Справлюсь. Сейчас я хочу, чтобы тебе было хорошо.
Андрей обнял меня. Всегда, когда обнимал, он долго держал, словно хотел стать со мной одним целым, чтобы разделить все волнения. И мне действительно становилось легче, туман слегка рассеивался и беда не казалась уже непреодолимой.
— Значит решено.
— Давай поедем выпьем.
— Мне нужно написать письмо.
— Успеешь.
30. ПИТЕР. ЧУЖИЕ РАНЫ. ИДЕАЛЬНЫЙ ШАР
— Ты должна кое-что знать обо мне.
— Прямо должна?
— Думаю, без этого у нас ничего не выйдет.
Ну вот, сейчас раскроется, что всё это время Андрей любил мужчин, а семья была лишь прикрытием, или Андрей любит садо-мазо, и жить без этого не может, или…
— Я убивал людей.
Он смотрит на меня, зная какое впечатление производят такие слова.
— На войне. В Афгане.
Я молчу. Он смотрит в одну точку впереди. Понимаю, что должна что-то сказать. Он был в аду. Я видела людей после Чечни, после Афгана — при взгляде на них, казалось, что они оставили там души: глаза были пусты, а все желания сводились к тому, чтобы забыться. Они спивались, теряли семьи, сгорали в своих квартирах от недокуренной сигареты, вешались, прыгали с мостов и крыш, становились психами и маньяками. Ничего этого в Андрее я не видела.
— Ну, это война. Не ты — значит тебя. Так?
Андрей кривится, слегка качая головой.
— Там другое. Страшнее всего вспоминать безвыходность. Тотальное подчинение командам сверху.
При чём порой мы даже не знали, кто этот «сверху». И ты стреляешь в человека. И можешь себе врать, что это враг, и он убьёт тебя, если не ты его… но…
— Но?
Андрей отводит взгляд.
— Это было в одном ауле, в нескольких десятках километров от Кабула. Из главного штаба пришло распоряжение зачистить поселение, сообщалось, что там скрывается и готовит нападение отряд Бердоева, известный своими особыми зверствами. Был приказ расстреливать всех. Всех без разбора. Просто уничтожить каждую живую афганскую душу.
Андрей встаёт, подходит к окну.
Я замерев жду.
— Там были дети. Одиннадцать чумазых детишек, девять женщин, несколько мужчин-стариков… А Бердоева не было.
Перед нами лежали трупы ни в чём не повинных людей. Мне хотелось блевать, потом застрелиться, потом застрелить командира, блевать, плакать, биться головой, орать, блевать, уткнуться в землю и лежать.
Слеза стекает по щетинистой щеке Андрея.
Я кладу свою руку на его.
— Если бы мне снились сны, как моим сослуживцам или такие как тебе, я бы давно свихнулся. Мне не снятся. Почти. Иногда, раз в полгода, возможно, мне снится красный тюльпан. Одинокий красный тюльпан в зелени травы. Мирное небо, тишина… Только мне дико страшно… Пытки душманов порой не укладывались в границы реальности. Отрубить руки, ноги — для них это было раз плюнуть. Однажды, мы нашли пропавшего накануне нашего сержанта. Вся кожа с живота и спины была натянута ему на голову и завязана шнурком. Он лежал в овраге. Мёртвый. Ещё недавно курили с ним траву перед боем, а теперь — вот он. Те, кто постарше, рассказали мне про красный тюльпан. Это вот такое зверство душманы так называли. Пленному вводили героин. Когда его отпускало, он обнаруживал себя в агональных муках, с кожей, натянутой на башку. С тех пор я носил в нагрудном кармане гранату, в случае чего готовый уйти в один миг, а не вот так.
Я налила Андрею воды. Он выпил стакан двумя глотками.
— От окончательного разрушения меня спасла контузия и ранение.
— Это те шрамы на груди?
— Да. Меня демобилизовали после госпиталя. Так что моя война длилась десять месяцев. Но я постоянно возвращаюсь туда, переделываю историю. Представляю, что всё сложилось иначе. И я, как некоторые, не убил на войне ни одного человека, не стрелял в детей и женщин. Ну вот так.
Я обнимаю его. Хочу сказать что-то в поддержку, что-то успокаивающее, но выходит:
— Эм, война… мммм… эээ… Ты н-н-не виноват… Прости, я не знаю, что сказать. Для меня это ничего не меняет, наверное… Ты спас много жизней на работе… Я люблю тебя за то, кто ты есть сейчас.
— Надеюсь, что когда-нибудь хорошее перевесит плохое. Вот поэтому работа — моё спасение. И я так ненавижу тех, кто решает сам уйти из жизни. Жизни, за которую некоторые готовы жрать землю.
Андрей уладил дела с переводом в Питер. Мы нашли квартиру с мебелью в Калининском районе — до Всеволожска недалеко. Рассчитали, что маминых денег нам хватит примерно на полгода, за это время я устроюсь на работу. Заживём как люди, ещё успею родить и вырастить ребёночка…
Менять место жительства всегда тяжело, обычно мы оставляем на старых местах много приятных воспоминаний, запахов, звуков. Привыкнуть к новому. Наполнить пространство своими любимыми элементами. Знакомыми, родными. У меня это было несколько картин каких-то неизвестных художников, настенные часы треугольной формы, десяток книг по медицине, фото в балетной пачке, коробки с кроссовками. У Андрея вещей побольше: львиную долю всех коробок и пакетов занимали книги. На наведение порядка ушло пару дней.
Позже связалась со старой хозяйкой, она очень тепло ко мне относилась, поэтому я могла просить у неё периодически приезжать к Сашиному дому, заглядывать в почтовый ящик и пересылать письма, если они вообще будут, на новый адрес. Встретилась в доме у Саши с ней, заодно написала Марку и наконец дописала письмо Саше.
Рассказала про психушку, Андрея, маму. Написала про орлов, спросила, что он думает об этих мистических совпадениях. Передала привет от Марка, рассказала, что всё у сына хорошо и он надеется, что папа вернётся к его приезду. А я? «Я уже не жду, прости, ты выбрал свой путь».
Старый Питер как будто всегда ждёт чего-то. Величественный, но с опаской поглядывающий на бездушные расфуфыренные новостройки, с романтикой белых ночей, речных трамвайчиков и разводящихся мостов. Его крыши знают всех бродяг, влюблённых парочек и депрессивных одиночек.
Мы смотрели на город по-новому. Прошло несколько недель после переезда.
Андрей потихоньку вливался в движение большого города. Мы гуляли, ездили на Васильевский, в Петергоф, любили пройтись по Московскому проспекту, ходили в театр и на балет. К удивлению, однажды обнаружила, что сидящий рядом на постановке в Мариинке, Андрей с открытым ртом безотрывно смотрит на сцену. Вот уж не думала, что ему понравится — открыла в нём новую грань. С каждым днём влюбляясь будто заново, я стала ценить его личность ещё больше. Любить все его заморочки и чудачества. Чувствовала, что нашла наконец точку опоры в этом нестабильном мирке. Нам было хорошо. Гуляя, мы могли весь день питаться в забегаловках и кафешках, и даже наступающие холода и непогода нам не мешали. Возвращаясь домой, мы занимались сексом, потом долго ещё разговаривали, сидя на подоконнике или на балконе.
— Андрей, я хочу стать матерью.
— Ты хочешь ребёнка от меня?
— Видишь здесь кого-то ещё?
— Не уверен, что мои бойцы ещё в строю, не забывай, мне уж полвека скоро. А вообще, знаешь, чувствую, что проживу-то я долго. В моём роду все долгожители, так что, если получится, я только за.
— Значит решено.
В своём сне я ходила по длинным коридорам с решётками, то справа, то слева возникали Андрей и Саша, потом мама махала мне рукой, блестящий шар выкатывался навстречу, но как только я пыталась его потрогать, шар растворялся в воздухе, как мираж. Падала в песок, а поднимая голову, видела всё тот же знакомый пейзаж — тела людей, пёстрым ковром до горизонта. Но я знала, что могу обрести счастье, если когда-нибудь коснусь этого шара, стану с ним одним целым…
Когда наутро рассказала Андрею о своём сне, он как-то серьёзно задумался и сказал:
— Знаешь, о чём я недавно как раз думал? При рождении мы все представляем собой идеальный шар. Кто-то считает, что этот шар из глины (с земли родившись, в землю уйдём), кто-то видит этот шар как сгусток энергии жизни: ровный, струящийся, горящий шар — прообраз солнца, отщеплённая часть. В любом случае, он идеален. Взрослеем. Жизнь бьёт, бросает, ломает. И в итоге вот — шар помят, выщерблен, запачкан, разломан, потрескан. Мы все, каждый по-своему, деформированы. Кое-как катимся, пока совсем не развалимся.
Знаешь, я хоть не фанат книг по философии и тому подобному, но мне кажется, в таком вопросе лучший учитель — жизнь. Все попытки обрести смысл жизни — это стремление вернуться к изначальному состоянию идеального шара.
— В этом что-то есть. А идеальный шар — это и есть счастье? Это вообще достижимо?
— Кому-то достаточно просто быть подобием шара, даже таким переломанным и пошарпанным, просто быть, довольствоваться малым, — может они и счастливы.
— Я так хочу научиться довольствоваться тем, что есть. Но для этого нужно обрести корни. Обрести корни — значит обрести равновесие.
— Может быть. А может обрести корни — всего лишь значит остановиться на одном месте. Идеальный шар, находящийся в покое — вот мы и придумали формулу счастья.
— У одного дзен-мастера я прочитала: «Покончить с мирским покоем и счастьем означает найти настоящий покой и настоящее счастье». Как думаешь, может он прав?
— Ты ступила на скользкий путь. Прекращай читать Сашины книги.
Через паузу Андрей добавил.
— Может он и прав. Так легко запутаться в важных вопросах.
31. ЕСТЬ ОБЪЯСНЕНИЕ ЛУЧШЕ?
— Мариночка, привет! — телефон оторвал меня от готовки. Ждала Андрея с работы, негромко, слегка манерничая и похрипывая, пела Билли Холидей — Lover Man
— Здравствуйте, Зоя Петровна, — сразу узнала свою бывшую хозяйку, — не ожидала вас услышать. Что-то случилось?
— Девочка моя, вспомнила, что ты просила заглядывать в ящик, прости, память уже не та. Так вот, сегодня заехала в твой дом, нашла там письмо. Уж не знаю давно ли там. Завтра я сама буду в Петербурге, так я подвезу. Прости, ещё раз. Может там что важное?
— Не беспокойтесь, Зоя Петровна. Не утруждайтесь, давайте я сама заеду сегодня, — голос мой слегка дрогнул. Мне не терпелось прочесть.
— Хорошо, я буду ждать. Я как раз собиралась испечь пирог.
Ни о каком пироге думать не могла. Как только конверт оказался у меня в руках, я, возможно, даже не совсем культурно покинула Зою Петровну. Пошла на своё старое любимое место в парке.
Знакомая бумага, знакомый почерк, знакомый запах.
Посмотрела в самый конец. Там стояла дата. Письмо пришло уже месяц назад, сразу после того, как мы переехали. Да уж, Петровна, с памятью у тебя не ахти.
«Привет.
Я больше не боюсь слепоты, ведь можно видеть гораздо больше с закрытыми глазами.
Мои соболезнования.
В твоём мире произошла война, но правда всегда так приходит.
Человек, которого ты ищешь, называет твоё имя каждый день. Будь уверена, он хочет сказать что-то важное. Ты на правильном пути.
Ты не поверишь, чему я уже научился. Помнишь, я писал про орла? Так вот, входя в определённое состояние, могу видеть его глазами, могу вселяться в него, чувствовать полёт. Я могу видеть глазами любого животного. Представляешь? Зрение орла феноменально не только остротой, когда я смотрю через него, то могу фокусироваться сразу на двух предметах, этого не передать словами. Но это игрушки, шаман умеет перемещаться вместе с духом птицы в любую точку Земли, при этом наш орёл сидит рядом бездвижной статуей. По моей просьбе мы проделали такой трюк. Когда шаман вернулся, он рассказал о тебе. Сказал, что помог найти что-то важное. Но найти кого-то важного без твоего участия он не может. Шаман не всемогущ, он видит только то, что происходит сейчас, он не может заглянуть в прошлое и увидеть будущее. Но сказал, что чувствует такие силы глубоко во мне. Во мне, ещё пару месяцев назад, думающем, что моё призвание — медитация и мысли об освобождении всех живых существ.
Я пишу, перечитываю своё письмо и понимаю, что ещё год назад назвал бы это бредом сумасшедшего эзотерика, но всё это происходит на моих глазах.
Шаман рассказал про Андрея. Это твой фельдшер? Вы теперь вместе? Я не в обиде. Ревность — это гордыня, гордыня — это страдания, а я избавляюсь от страданий, тяжело, болезненно, долго, но избавляюсь.
Как ты уже поняла, я принял предложение шамана. Я здесь и должен исполнить свою миссию. То, чему и как меня учит шаман, не выражается словами, об этом нельзя писать непосвящённым, но когда-нибудь я тебе всё расскажу. Уверен, даже ты оценишь.
Надеюсь ты счастлива.
Я счастлив.
Но кое-что меня всё чаще беспокоит. Шаман чем-то болен. Он уже не скрывает свою головную боль и что страшнее — у него периодически случаются потери сознания. Не знаю, я в этом не разбираюсь, но кажется похоже на эпилепсию. Врачей он уважает, но обращаться не желает. Что мне делать? Напиши, что думаешь.
P.S. Держи рядом своего орла, следуй за ним и проси о помощи.
Жду твоего письма.
Андрею спасибо».
— Ты где была? Я пришёл, увидел недоделанный салат, не нашёл тебя. Звонил. Ты чего не отвечала? Что случилось?
— Письмо. Петровна позвонила. Прости, я будто провалилась куда-то. В мир Монголии, шаманов и песков пустыни. Хочешь прочесть?
— Нет.
— Я думаю ты должен. Оно кое-что объясняет. Наверное…
Протягиваю листы. Он быстро пробегает глазами, немного задерживаясь посередине. Предполагаю где именно.
— Шаман помог найти что-то важное? Мамину записку и кулон?
— Наверное.
— Хм. Шаман вселился в дух орла и показал, где лежало, что мы искали? Что за…?
— Есть объяснение лучше?
Андрей молча дочитывает, отдаёт мне.
Освобождён условно-досрочно за примерное поведение и общественно полезный труд 18.11.2006.
По оперативной информации, прибыл в США 20.11.06
— Интересно, но ничего не даёт. Прибыл в США. А куда именно, догадайтесь сами.
— Им важно, что он убрался из нашей страны, а дальше всем плевать, видимо, — говорит очевидное Андрей.
— Спасибо, офицер.
Он кивает, провожая нас взглядом.
— Думаю он рассчитывал на большее.
— Обойдётся.
— Я тоже так думаю…
Мы вышли.
— Куда дальше?
— У меня нет вариантов.
В тот вечер позвонили на счёт квартиры.
Перед продажей я спросила Андрея:
— Ты правда считаешь, что нам лучше в Питере?
— Нам? Неужели я теперь удостоен чести? Ты согласна жить со мной в Питере?
— Пожалуй, мы должны, как говорится, начать новую жизнь. Может это не так сложно. Я вдруг поняла, что усердие только мешает. Если я не могу найти этого Тэрри Спаркса — значит ещё не время.
— Ты так легко сдашься? Это на тебя не похоже.
— Я хочу вернуть свою жизнь. Хочу быть как все. Семья, дети, понимаешь? Просто спокойствие и уют. И вообще, меня от Всеволожска уже тошнит. Ты сможешь жить в Питере, ты же говорил, что не переносишь больших городов?
— Он не такой, как Москва. Справлюсь. Сейчас я хочу, чтобы тебе было хорошо.
Андрей обнял меня. Всегда, когда обнимал, он долго держал, словно хотел стать со мной одним целым, чтобы разделить все волнения. И мне действительно становилось легче, туман слегка рассеивался и беда не казалась уже непреодолимой.
— Значит решено.
— Давай поедем выпьем.
— Мне нужно написать письмо.
— Успеешь.
30. ПИТЕР. ЧУЖИЕ РАНЫ. ИДЕАЛЬНЫЙ ШАР
— Ты должна кое-что знать обо мне.
— Прямо должна?
— Думаю, без этого у нас ничего не выйдет.
Ну вот, сейчас раскроется, что всё это время Андрей любил мужчин, а семья была лишь прикрытием, или Андрей любит садо-мазо, и жить без этого не может, или…
— Я убивал людей.
Он смотрит на меня, зная какое впечатление производят такие слова.
— На войне. В Афгане.
Я молчу. Он смотрит в одну точку впереди. Понимаю, что должна что-то сказать. Он был в аду. Я видела людей после Чечни, после Афгана — при взгляде на них, казалось, что они оставили там души: глаза были пусты, а все желания сводились к тому, чтобы забыться. Они спивались, теряли семьи, сгорали в своих квартирах от недокуренной сигареты, вешались, прыгали с мостов и крыш, становились психами и маньяками. Ничего этого в Андрее я не видела.
— Ну, это война. Не ты — значит тебя. Так?
Андрей кривится, слегка качая головой.
— Там другое. Страшнее всего вспоминать безвыходность. Тотальное подчинение командам сверху.
При чём порой мы даже не знали, кто этот «сверху». И ты стреляешь в человека. И можешь себе врать, что это враг, и он убьёт тебя, если не ты его… но…
— Но?
Андрей отводит взгляд.
— Это было в одном ауле, в нескольких десятках километров от Кабула. Из главного штаба пришло распоряжение зачистить поселение, сообщалось, что там скрывается и готовит нападение отряд Бердоева, известный своими особыми зверствами. Был приказ расстреливать всех. Всех без разбора. Просто уничтожить каждую живую афганскую душу.
Андрей встаёт, подходит к окну.
Я замерев жду.
— Там были дети. Одиннадцать чумазых детишек, девять женщин, несколько мужчин-стариков… А Бердоева не было.
Перед нами лежали трупы ни в чём не повинных людей. Мне хотелось блевать, потом застрелиться, потом застрелить командира, блевать, плакать, биться головой, орать, блевать, уткнуться в землю и лежать.
Слеза стекает по щетинистой щеке Андрея.
Я кладу свою руку на его.
— Если бы мне снились сны, как моим сослуживцам или такие как тебе, я бы давно свихнулся. Мне не снятся. Почти. Иногда, раз в полгода, возможно, мне снится красный тюльпан. Одинокий красный тюльпан в зелени травы. Мирное небо, тишина… Только мне дико страшно… Пытки душманов порой не укладывались в границы реальности. Отрубить руки, ноги — для них это было раз плюнуть. Однажды, мы нашли пропавшего накануне нашего сержанта. Вся кожа с живота и спины была натянута ему на голову и завязана шнурком. Он лежал в овраге. Мёртвый. Ещё недавно курили с ним траву перед боем, а теперь — вот он. Те, кто постарше, рассказали мне про красный тюльпан. Это вот такое зверство душманы так называли. Пленному вводили героин. Когда его отпускало, он обнаруживал себя в агональных муках, с кожей, натянутой на башку. С тех пор я носил в нагрудном кармане гранату, в случае чего готовый уйти в один миг, а не вот так.
Я налила Андрею воды. Он выпил стакан двумя глотками.
— От окончательного разрушения меня спасла контузия и ранение.
— Это те шрамы на груди?
— Да. Меня демобилизовали после госпиталя. Так что моя война длилась десять месяцев. Но я постоянно возвращаюсь туда, переделываю историю. Представляю, что всё сложилось иначе. И я, как некоторые, не убил на войне ни одного человека, не стрелял в детей и женщин. Ну вот так.
Я обнимаю его. Хочу сказать что-то в поддержку, что-то успокаивающее, но выходит:
— Эм, война… мммм… эээ… Ты н-н-не виноват… Прости, я не знаю, что сказать. Для меня это ничего не меняет, наверное… Ты спас много жизней на работе… Я люблю тебя за то, кто ты есть сейчас.
— Надеюсь, что когда-нибудь хорошее перевесит плохое. Вот поэтому работа — моё спасение. И я так ненавижу тех, кто решает сам уйти из жизни. Жизни, за которую некоторые готовы жрать землю.
***
Андрей уладил дела с переводом в Питер. Мы нашли квартиру с мебелью в Калининском районе — до Всеволожска недалеко. Рассчитали, что маминых денег нам хватит примерно на полгода, за это время я устроюсь на работу. Заживём как люди, ещё успею родить и вырастить ребёночка…
Менять место жительства всегда тяжело, обычно мы оставляем на старых местах много приятных воспоминаний, запахов, звуков. Привыкнуть к новому. Наполнить пространство своими любимыми элементами. Знакомыми, родными. У меня это было несколько картин каких-то неизвестных художников, настенные часы треугольной формы, десяток книг по медицине, фото в балетной пачке, коробки с кроссовками. У Андрея вещей побольше: львиную долю всех коробок и пакетов занимали книги. На наведение порядка ушло пару дней.
Позже связалась со старой хозяйкой, она очень тепло ко мне относилась, поэтому я могла просить у неё периодически приезжать к Сашиному дому, заглядывать в почтовый ящик и пересылать письма, если они вообще будут, на новый адрес. Встретилась в доме у Саши с ней, заодно написала Марку и наконец дописала письмо Саше.
Рассказала про психушку, Андрея, маму. Написала про орлов, спросила, что он думает об этих мистических совпадениях. Передала привет от Марка, рассказала, что всё у сына хорошо и он надеется, что папа вернётся к его приезду. А я? «Я уже не жду, прости, ты выбрал свой путь».
***
Старый Питер как будто всегда ждёт чего-то. Величественный, но с опаской поглядывающий на бездушные расфуфыренные новостройки, с романтикой белых ночей, речных трамвайчиков и разводящихся мостов. Его крыши знают всех бродяг, влюблённых парочек и депрессивных одиночек.
Мы смотрели на город по-новому. Прошло несколько недель после переезда.
Андрей потихоньку вливался в движение большого города. Мы гуляли, ездили на Васильевский, в Петергоф, любили пройтись по Московскому проспекту, ходили в театр и на балет. К удивлению, однажды обнаружила, что сидящий рядом на постановке в Мариинке, Андрей с открытым ртом безотрывно смотрит на сцену. Вот уж не думала, что ему понравится — открыла в нём новую грань. С каждым днём влюбляясь будто заново, я стала ценить его личность ещё больше. Любить все его заморочки и чудачества. Чувствовала, что нашла наконец точку опоры в этом нестабильном мирке. Нам было хорошо. Гуляя, мы могли весь день питаться в забегаловках и кафешках, и даже наступающие холода и непогода нам не мешали. Возвращаясь домой, мы занимались сексом, потом долго ещё разговаривали, сидя на подоконнике или на балконе.
— Андрей, я хочу стать матерью.
— Ты хочешь ребёнка от меня?
— Видишь здесь кого-то ещё?
— Не уверен, что мои бойцы ещё в строю, не забывай, мне уж полвека скоро. А вообще, знаешь, чувствую, что проживу-то я долго. В моём роду все долгожители, так что, если получится, я только за.
— Значит решено.
***
В своём сне я ходила по длинным коридорам с решётками, то справа, то слева возникали Андрей и Саша, потом мама махала мне рукой, блестящий шар выкатывался навстречу, но как только я пыталась его потрогать, шар растворялся в воздухе, как мираж. Падала в песок, а поднимая голову, видела всё тот же знакомый пейзаж — тела людей, пёстрым ковром до горизонта. Но я знала, что могу обрести счастье, если когда-нибудь коснусь этого шара, стану с ним одним целым…
Когда наутро рассказала Андрею о своём сне, он как-то серьёзно задумался и сказал:
— Знаешь, о чём я недавно как раз думал? При рождении мы все представляем собой идеальный шар. Кто-то считает, что этот шар из глины (с земли родившись, в землю уйдём), кто-то видит этот шар как сгусток энергии жизни: ровный, струящийся, горящий шар — прообраз солнца, отщеплённая часть. В любом случае, он идеален. Взрослеем. Жизнь бьёт, бросает, ломает. И в итоге вот — шар помят, выщерблен, запачкан, разломан, потрескан. Мы все, каждый по-своему, деформированы. Кое-как катимся, пока совсем не развалимся.
Знаешь, я хоть не фанат книг по философии и тому подобному, но мне кажется, в таком вопросе лучший учитель — жизнь. Все попытки обрести смысл жизни — это стремление вернуться к изначальному состоянию идеального шара.
— В этом что-то есть. А идеальный шар — это и есть счастье? Это вообще достижимо?
— Кому-то достаточно просто быть подобием шара, даже таким переломанным и пошарпанным, просто быть, довольствоваться малым, — может они и счастливы.
— Я так хочу научиться довольствоваться тем, что есть. Но для этого нужно обрести корни. Обрести корни — значит обрести равновесие.
— Может быть. А может обрести корни — всего лишь значит остановиться на одном месте. Идеальный шар, находящийся в покое — вот мы и придумали формулу счастья.
— У одного дзен-мастера я прочитала: «Покончить с мирским покоем и счастьем означает найти настоящий покой и настоящее счастье». Как думаешь, может он прав?
— Ты ступила на скользкий путь. Прекращай читать Сашины книги.
Через паузу Андрей добавил.
— Может он и прав. Так легко запутаться в важных вопросах.
31. ЕСТЬ ОБЪЯСНЕНИЕ ЛУЧШЕ?
— Мариночка, привет! — телефон оторвал меня от готовки. Ждала Андрея с работы, негромко, слегка манерничая и похрипывая, пела Билли Холидей — Lover Man
— Здравствуйте, Зоя Петровна, — сразу узнала свою бывшую хозяйку, — не ожидала вас услышать. Что-то случилось?
— Девочка моя, вспомнила, что ты просила заглядывать в ящик, прости, память уже не та. Так вот, сегодня заехала в твой дом, нашла там письмо. Уж не знаю давно ли там. Завтра я сама буду в Петербурге, так я подвезу. Прости, ещё раз. Может там что важное?
— Не беспокойтесь, Зоя Петровна. Не утруждайтесь, давайте я сама заеду сегодня, — голос мой слегка дрогнул. Мне не терпелось прочесть.
— Хорошо, я буду ждать. Я как раз собиралась испечь пирог.
Ни о каком пироге думать не могла. Как только конверт оказался у меня в руках, я, возможно, даже не совсем культурно покинула Зою Петровну. Пошла на своё старое любимое место в парке.
Знакомая бумага, знакомый почерк, знакомый запах.
Посмотрела в самый конец. Там стояла дата. Письмо пришло уже месяц назад, сразу после того, как мы переехали. Да уж, Петровна, с памятью у тебя не ахти.
«Привет.
Я больше не боюсь слепоты, ведь можно видеть гораздо больше с закрытыми глазами.
Мои соболезнования.
В твоём мире произошла война, но правда всегда так приходит.
Человек, которого ты ищешь, называет твоё имя каждый день. Будь уверена, он хочет сказать что-то важное. Ты на правильном пути.
Ты не поверишь, чему я уже научился. Помнишь, я писал про орла? Так вот, входя в определённое состояние, могу видеть его глазами, могу вселяться в него, чувствовать полёт. Я могу видеть глазами любого животного. Представляешь? Зрение орла феноменально не только остротой, когда я смотрю через него, то могу фокусироваться сразу на двух предметах, этого не передать словами. Но это игрушки, шаман умеет перемещаться вместе с духом птицы в любую точку Земли, при этом наш орёл сидит рядом бездвижной статуей. По моей просьбе мы проделали такой трюк. Когда шаман вернулся, он рассказал о тебе. Сказал, что помог найти что-то важное. Но найти кого-то важного без твоего участия он не может. Шаман не всемогущ, он видит только то, что происходит сейчас, он не может заглянуть в прошлое и увидеть будущее. Но сказал, что чувствует такие силы глубоко во мне. Во мне, ещё пару месяцев назад, думающем, что моё призвание — медитация и мысли об освобождении всех живых существ.
Я пишу, перечитываю своё письмо и понимаю, что ещё год назад назвал бы это бредом сумасшедшего эзотерика, но всё это происходит на моих глазах.
Шаман рассказал про Андрея. Это твой фельдшер? Вы теперь вместе? Я не в обиде. Ревность — это гордыня, гордыня — это страдания, а я избавляюсь от страданий, тяжело, болезненно, долго, но избавляюсь.
Как ты уже поняла, я принял предложение шамана. Я здесь и должен исполнить свою миссию. То, чему и как меня учит шаман, не выражается словами, об этом нельзя писать непосвящённым, но когда-нибудь я тебе всё расскажу. Уверен, даже ты оценишь.
Надеюсь ты счастлива.
Я счастлив.
Но кое-что меня всё чаще беспокоит. Шаман чем-то болен. Он уже не скрывает свою головную боль и что страшнее — у него периодически случаются потери сознания. Не знаю, я в этом не разбираюсь, но кажется похоже на эпилепсию. Врачей он уважает, но обращаться не желает. Что мне делать? Напиши, что думаешь.
P.S. Держи рядом своего орла, следуй за ним и проси о помощи.
Жду твоего письма.
Андрею спасибо».
***
— Ты где была? Я пришёл, увидел недоделанный салат, не нашёл тебя. Звонил. Ты чего не отвечала? Что случилось?
— Письмо. Петровна позвонила. Прости, я будто провалилась куда-то. В мир Монголии, шаманов и песков пустыни. Хочешь прочесть?
— Нет.
— Я думаю ты должен. Оно кое-что объясняет. Наверное…
Протягиваю листы. Он быстро пробегает глазами, немного задерживаясь посередине. Предполагаю где именно.
— Шаман помог найти что-то важное? Мамину записку и кулон?
— Наверное.
— Хм. Шаман вселился в дух орла и показал, где лежало, что мы искали? Что за…?
— Есть объяснение лучше?
Андрей молча дочитывает, отдаёт мне.
