почему так случается, вот жил-жил мужик, трахал красоток, боролся за место под солнцем с альфа-самцами, может даже в регби играл, а потом бах — и захотелось, чтоб ему другой мужик булки мял, и дальше все эти женские штучки, чтобы быть привлекательным. И вот ты уже видишь, как он целует парня или идёт с ним за ручку, как будто так и положено. Я никогда не была ни феминисткой, ни нацисткой, ни гомофобкой, но, возможно, когда это так близко и касается тебя, первая реакция — держаться подальше. Хэйл, Хэйл… А может он просто не встретил подходящую женщину? А что если пойти сейчас к нему? Голой… Нет, это не моя война.
Ночь была тяжёлой. Снилось, что я лечу в Москву, я такая маленькая, что сама не могу даже забраться в кресло. А самолёт уже взлетает, рядом мама, пытается меня поднять, но её руки постоянно соскальзывают, и вдруг, в полу самолёта открывается люк. Я падаю в пропасть, в бесконечность, отчего просыпаюсь. Потом снился лес, деревья, похожие на секвойи, только вместо ветвей у них — руки. Они пытаются меня схватить, но прилетает орёл, размером с меня, и хватает своими когтями, вознося к самым верхушкам деревьев. Я понимаю, что деревья эти рукастые, сверху выглядят совсем безобидно. И тут орёл отпускает меня…
Утром была разбитая, но настроенная на важную встречу. Что я ему скажу, как он примет меня? Почему сменил имя? И тысяча самых важных вопросов.
Хэйл ведёт себя как и раньше, соблюдая наше соглашение. Завтракаем, болтаем. По телевизору — прогноз погоды. Обещают густой туман, который рассеется к обеду.
Мы едем в район Hunters Point, возле залива. Как сказал Хэйл: «Это одно из самых тихих мест Фриско».
Одноэтажная Америка за время моего пребывания уже стала казаться довольно скучной, но я всё равно неотрывно смотрела за окно, прикидывая, хотела бы я здесь жить или нет.
В своих мыслях я и не заметила, что мы остановились.
— Эй, Мари, приехали. Вот его дом. С тобой сходить?
— Нет, Хэйл. Но ты же меня дождись.
— Как верный пёс.
Ничем не примечательный двухэтажный бежевый домик с низким забором. Звонок. Нужно нажать. Разворачиваюсь, бегу к машине. Останавливаюсь на полпути. Соберись. Иду обратно.
Звонок. Нажимаю.
Дверь открывается через секунд десять. Высокий чернокожий мужчина выходит, прихрамывая, за ним бежит рыжий пёс.
— Чем могу помочь? не дойдя до двери спрашивает он.
— Тэрри Спаркс? — дрожащим высоким голосом спрашиваю я.
Он наконец открывает дверь, со словами «наверное вы ошиблись», пытается рассмотреть меня в тумане и замолкает.
И мы так и стоим.
Во рту пересохло, лицо будто ошпарено, ладони холодные.
Наконец он, смотря на меня обездвиженными выпученными глазами, шепчет:
— Эмили.
И вдруг начинает плакать, беззвучно. Падает на колени, обхватывая мои ноги.
— Эмилиии.
— Ну, ну, пожалуйста, встаньте.
Я сама еле сдерживаюсь, чтобы не разреветься. Присаживаюсь к нему.
— Пожалуйста, мы можем пройти в дом?
Мы медленно встаём, он вытирает слёзы, расправляет усы, пропускает меня вперёд. Пёс прыгает рядом с нами, явно озадаченный появлением незнакомки.
Когда мы вошли, Тэрри Спаркс предложил сесть на кухне. Несколько раз пытался что-то сказать, но как-то сбивался. Наконец я говорю:
— У меня много вопросов. И я думаю нам не стоит откладывать их надолго. У вас есть время для меня?
— Я не верю, я не верю, прости меня, девочка моя, я хочу рассказать тебе всё не меньше, чем ты узнать.
Он рассматривает моё лицо.
— Боже, как ты на неё похожа… Я заварю чай. С чего бы начать?
— Почему вы меня бросили, отдали каким-то людям и пропали на столько лет? Почему они скрывали? Почему…?
— Давай начнём сначала и по порядку. Я должен рассказать эту историю. А ты уж сама решишь, кто прав, кто виноват… И что делать со всем этим.
35. ДОЛГАЯ ИСТОРИЯ ТЭРРИ СПАРКСА
— Я родился в самом прекрасном месте Америки — Сан-Франциско. Родился в удивительное время — тут зарождался новый мир. 1950 год. Начало человеческой революции. Или революции человека. Тут пылала и торжествовала борьба чернокожих за право быть равными, за право вообще быть. Здесь берут начало известные битники, великие гуманисты своего времени, свободные мысли, вера в фантастическое будущее и всеобщее счастье. Я родился в эпоху обновления. Моя мать, твоя бабушка Гвен — школьная учительница, более двадцати лет учила чёрных старшеклассников из неблагополучных семей. Ещё та работёнка, скажу тебе, но, как говорили все вокруг, да и она сама, когда забывала о скромности: «Это божий дар найти подход к этим ребятам, но видимо этого дара хоть отбавляй, раз я ещё жива и не свихнулась». Но самым трудным ребёнком для неё оказался я, нужных слов для меня, видимо, бог ей не дал. Отец — Сэмуэль Спаркс — лучшие годы провёл ввязываясь в разные авантюры: от добычи золота до работы помощником ветеринара, от стройки до торговли наркотиками. О своих метаниях часто рассказывал, когда мне исполнилось четырнадцать. Наверное зря. Я волей-неволей следовал его примеру. Но, нужно сказать, уже когда исполнилось шестнадцать, мы оба нашли своё настоящее призвание — стали делать кое-какую простенькую мебель: ну там столы, стулья. Кстати, ты сейчас сидишь на одном из них.
Я поёрзала, оглядывая резные узоры на спинке стула.
— Хорошая работа, — только и сказала я.
— Потихоньку стали продавать её соседям. И не только. В общем, какие-то центы у нас имелись. В колледж поступать не собирался, чем сильно расстраивал мать. К наукам душа не лежала, понимаешь, хватило школы. В школе ведь оно как — из хорошего только тусовки с друзьями-подругами, верно? Остальное было не круто. Ну так вот, жили мы, каждый в своих заботах. Если захочешь, могу подробнее рассказать о детстве, но выдающегося там ничего не происходило. Обычная борьба за выживание в отголосках сегрегации. Мы ведь не за этим здесь собрались.
— Верно, не за этим.
Он долил нам из заварника чёрный чай. Посмотрел на часы. Было уже около двенадцати. Туман за окном достиг своей предельной густоты. Тэрри Спаркс вздохнул.
— С чего бы начать…
— С начала меня. С мамы. Кто она, где она?
— Хорошо.
Это было 17 августа 1969-го в Вудстоке. Такое не забывается. Шёл третий день фестиваля. Джо Коккер вывалил на сцену. Молодой кудрявый Джо своим неповторимым голосом начал с бодрой «Dear Landlord». Тогда-то я её и увидел. Чуть правее, спина грациозно извивалась, бёдра что надо, а когда она повернулась в профиль, я понял, что эта штучка то, что я искал все свои почти двадцать лет… У тебя такая же линия скул. Высеченная, выверенная… Глаза. И ушки, маленькие, слегка оттопыренные. Короче, я влюбился. Этому, конечно, способствовало выпитое за два дня. И вот, подкатываю к ней. «Привет я Тэрри, мне нравится этот парень — киваю на сцену, — а ты ещё больше». Говорить я не особо мастак всегда был, тогда вообще кажется потерялся. Но, как потом она сама сказала, я тоже сразу ей понравился и вообще пофиг было, что я несу. «Элизабет Грейсон — представилась она. А это моя подруга Долорес». Долорес была чёрной с пышными формами. А твоя мать белой худышкой — забавное сочетание.
«Можешь просто Доре, ну знаешь, как ноты: до-ре-ми. А ты один?»
Я был один, все мои кореша уже свалили…
Надо сказать: борьба негров за равноправие была плодотворной, спасибо Мартину Лютеру Кингу, но я никак не ожидал, что прекрасное создание Элизабет Грейсон с таким интересом посмотрит на меня и будет улыбаться, будто я её давний знакомый. После я спрашивал, что она подумала в тот момент. И знаешь что она отвечала?
Я кивнула головой, мол ну и что же?
«Я подумала, что настало время перемен».
В общем, вечером мы поехали домой вместе с Лиз на пикапе отца. Оказалось, что нам по пути.
Вот так и познакомились. В ту ночь у нас случился секс в пикапе под открытым небом, возле моста Золотые ворота. В ту ночь было волшебно. И, кажется, в ту ночь мы зачали твоего брата. Ещё, кажется, в ту ночь мы были накуренные…
Я хотела спросить, неужели у меня ещё и брат есть? Интересно, какой он? Но не стала перебивать.
— Ты же представляешь, что такое негр и белая в то время — это было табу, это порицалось больше, чем смертные грехи.
Когда пришёл к её родителям знакомиться, мама Лиз была наиграно добра, но весь вечер странно косилась, а отец и вовсе сказал лишь пару слов.
Они были белые, хорошая семья, переехали из Нью-Йорка. А я — всего лишь чёрный работяга.
Они так и не смогли её простить…
Ну да ладно, я ведь про мать рассказывал. В ней уживались крайности: сегодня мы шли на концерт Doors, а завтра она тащила меня на балет.
— На балет? Она любила балет?
— О, Эми, детка, не просто любила — это была её несбыточная мечта. Когда приезжал советский балет, мы могли на одно и то же представление ходить по пять раз.
— А сама она танцевала?
— В том-то и трагедия, понимаешь, у твоей мамы был, так сказать, дефект один, физический: одна нога немного короче другой. Совсем чуть-чуть. При ходьбе и незаметно почти, а танцевать не могла. Но пыталась. Упорная дико. Брала частные уроки на сэкономленные деньги. Ноги в кровь стирала.
— У-ди-вительно, — протянула я.
— Что?
— Я восемь лет занималась балетом.
Большой чёрный старик улыбается и отворачивается. Вижу слезу, стекающую к уголку рта. Он накрывает своё лицо пятерней, проводит по усам. И говорит:
— Наверное её мечта отчасти сбылась.
В комнате тихо, только стулья наши поскрипывают, и где-то на другом конце вселенной шумят автомобили.
— Рассказывай дальше.
— Родители Лиз были влиятельными людьми с хорошей репутацией, жили довольно богато и придерживались консервативных взглядов. Короче, после последней ссоры они выгнали родную дочь с проклятьями в мой адрес. Денег на своё жильё у нас не было, но дом моих родителей был большой, как и их сердца. Стали жить все вместе. Мои, наоборот, с радостью взяли на себя новые роли бабушки и дедушки.
К сожалению, Джо был не совсем здоров. В год нам поставили диагноз «задержка развития», а позже «ДЦП». Да, вот как-то так.
Никто вида не подавал, но всем было немного не по себе. Я знаю. Мы с Лиз любили друг друга ещё больше и нам было плевать, что говорят вокруг.
Негр, белая и больной ребёнок.
Я смотрел, как Лиз нянчится с Джо, таким похожим на меня, таким особенным, но родным, чувство счастья переполняло мою душу и я верил, что всё не так плохо, как кажется на первый взгляд.
Джо рос в любви, бабушка и мама сделали всё, чтобы к пяти годам он догнал своих сверстников в умственном развитии. Проблемы оставались с движением: ноги не слушались его. Вообще, эта болезнь — отдельная тема, можно долго рассказывать, через что мы прошли. Но в какой-то момент уже не воспринимали болезнь как катастрофу.
Признаться, мы безуспешно пытались зачать второго ребёнка. Мать ходила по докторам, но внятного ответа не получала. Сильно из-за этого переживала, бывало плакала вечерами. Когда спрашивал, что случилось, она молчала, уходя в другую комнату. Но я-то понимал. Когда женщина хочет ребёнка, она не готова слышать от судьбы или от своего тела отказ. Я тоже хотел, но скорее потому, что для неё это было важно. Я рассуждал так: у нас до сих пор нет своего жилья, стеснять своих уже становится стыдно, Джо нужно личное пространство. Что это за детство без своей комнаты? Я сам хорошо помнил детство у всех на виду, когда порой хотело закрыться за своей дверью и заниматься своими делами. Ты ведь понимаешь?
Я молча киваю. У меня была своя комната, со своей атмосферой, с игрушками, тайными знаками на полу, рисунками, своим запахом, потом плакатами, музыкальным центром, столом для уроков, местом для танцев.
— Как-то вечером мы с отцом сидели за бутылкой виски. Только что выполнили крупный заказ и решили отметить.
«Морганы продают свой дом, Тэрри».
«Слышал. Считаешь что мы можем его себе позволить?»
Отец улыбнулся.
«Сын, я слышал Джо одному скучно живётся. И я знаю, что ты думаешь».
Старик достаёт из своего чемоданчика кипу банкнот.
«Вот, Тэрри. Этого хватит».
«Папа…»
«Бери молча, а завтра иди к Морганам».
Тут пришли мама с бабулей, и мы закатили настоящий пир.
Оказывается, отец пять лет копил, чтобы нам помочь.
Я не был примерным сыном, но он хотел быть примерным отцом.
У нас появился дом. С просторной детской. Морганы жили в трёх домах от отцовского, так что мы всё равно проводили много времени вместе. И это лучшая пора, Эмили. Родители — это самые близкие люди, кто бы что не говорил.
Проблема с жильём отпала. Мы старались днём и ночью, но месячные у твоей мамы приходили точно в срок.
Зимой 75-го отец перенёс инфаркт и любящая его мать немного свихнулась на этой почве. Кажется, сейчас это называют «гиперопека» — слыхал это слово от одного учёного в тюрьме. Но об этом потом.
Как-то вечером, собрав нас в гостиной, мама рассказала о своих планах. Надо сказать, что мать моя была верующей, но никогда не навязывала нам свои взгляды. У нас кроме Библии и не было никаких церковных книг, да и икон не было. Жила она в соответствии со своими христианскими убеждениями, любила повторять, что бог во всём и во всех, и когда-нибудь мы увидим справедливый мир, построенный по его законам.
«Вы слышали о Джиме Джонсе? А о Храме Народов?»
Что-то знакомое — мелькнуло у меня в голове, но я продолжала слушать.
«Это какая-то религиозная секта?» — спросил тогда я.
Мне припомнилось, что я слышал о ней от одного знакомого. Он жаловался, что жена стала тратить много денег на благотворительность. Секта поддерживала политических деятелей, борющихся за права чернокожих, детские дома и разные общественные организации. Плохого в этом ничего не видел, — ну могут и хотят люди помогать друг другу — это их решение. Однако, как там вплетался ещё и бог — этого я не понимал.
Мать рассказала, что побывала уже на двух собраниях, ей очень понравилось, и мы просто обязаны следующий раз сходить с ней. Отец, как и я, из уважения и любви к матери, согласился, что разок сходить послушать, что же так понравилось матери, пожалуй можно. Честно, ещё мне было просто любопытно. Это как сходить на концерт неизвестной группы. А вдруг понравится?
А Лиз, я понял, согласилась без раздумий. Ведь раздумья на эту тему уже давно её посещали.
«Раз врачи не помогают, может пойти другим путём?» — спрашивала она скорее саму себя.
«Ты внезапно стала верующей?»
«Если поможет молитва и церковь, то видимо придётся».
Такие разговоры случались у нас с твоей матерью. Я видел в её глазах какой-то страх и отчаяние.
«Лиз, не забывай, у нас есть Джо, ты выполнила свою биологическую роль на этой земле. Может смиришься уже и немного расслабишься? Мне кажется, ты немного двинулась на этой теме».
Когда я это сказал, в тот вечер мы впервые сильно поругались. Странно, казалось, я был тактичен и рационален. Но она этого не оценила. Психолог с меня плохой, да.
Ночь была тяжёлой. Снилось, что я лечу в Москву, я такая маленькая, что сама не могу даже забраться в кресло. А самолёт уже взлетает, рядом мама, пытается меня поднять, но её руки постоянно соскальзывают, и вдруг, в полу самолёта открывается люк. Я падаю в пропасть, в бесконечность, отчего просыпаюсь. Потом снился лес, деревья, похожие на секвойи, только вместо ветвей у них — руки. Они пытаются меня схватить, но прилетает орёл, размером с меня, и хватает своими когтями, вознося к самым верхушкам деревьев. Я понимаю, что деревья эти рукастые, сверху выглядят совсем безобидно. И тут орёл отпускает меня…
Утром была разбитая, но настроенная на важную встречу. Что я ему скажу, как он примет меня? Почему сменил имя? И тысяча самых важных вопросов.
Хэйл ведёт себя как и раньше, соблюдая наше соглашение. Завтракаем, болтаем. По телевизору — прогноз погоды. Обещают густой туман, который рассеется к обеду.
Мы едем в район Hunters Point, возле залива. Как сказал Хэйл: «Это одно из самых тихих мест Фриско».
Одноэтажная Америка за время моего пребывания уже стала казаться довольно скучной, но я всё равно неотрывно смотрела за окно, прикидывая, хотела бы я здесь жить или нет.
В своих мыслях я и не заметила, что мы остановились.
— Эй, Мари, приехали. Вот его дом. С тобой сходить?
— Нет, Хэйл. Но ты же меня дождись.
— Как верный пёс.
***
Ничем не примечательный двухэтажный бежевый домик с низким забором. Звонок. Нужно нажать. Разворачиваюсь, бегу к машине. Останавливаюсь на полпути. Соберись. Иду обратно.
Звонок. Нажимаю.
Дверь открывается через секунд десять. Высокий чернокожий мужчина выходит, прихрамывая, за ним бежит рыжий пёс.
— Чем могу помочь? не дойдя до двери спрашивает он.
— Тэрри Спаркс? — дрожащим высоким голосом спрашиваю я.
Он наконец открывает дверь, со словами «наверное вы ошиблись», пытается рассмотреть меня в тумане и замолкает.
И мы так и стоим.
Во рту пересохло, лицо будто ошпарено, ладони холодные.
Наконец он, смотря на меня обездвиженными выпученными глазами, шепчет:
— Эмили.
И вдруг начинает плакать, беззвучно. Падает на колени, обхватывая мои ноги.
— Эмилиии.
— Ну, ну, пожалуйста, встаньте.
Я сама еле сдерживаюсь, чтобы не разреветься. Присаживаюсь к нему.
— Пожалуйста, мы можем пройти в дом?
Мы медленно встаём, он вытирает слёзы, расправляет усы, пропускает меня вперёд. Пёс прыгает рядом с нами, явно озадаченный появлением незнакомки.
Когда мы вошли, Тэрри Спаркс предложил сесть на кухне. Несколько раз пытался что-то сказать, но как-то сбивался. Наконец я говорю:
— У меня много вопросов. И я думаю нам не стоит откладывать их надолго. У вас есть время для меня?
— Я не верю, я не верю, прости меня, девочка моя, я хочу рассказать тебе всё не меньше, чем ты узнать.
Он рассматривает моё лицо.
— Боже, как ты на неё похожа… Я заварю чай. С чего бы начать?
— Почему вы меня бросили, отдали каким-то людям и пропали на столько лет? Почему они скрывали? Почему…?
— Давай начнём сначала и по порядку. Я должен рассказать эту историю. А ты уж сама решишь, кто прав, кто виноват… И что делать со всем этим.
35. ДОЛГАЯ ИСТОРИЯ ТЭРРИ СПАРКСА
— Я родился в самом прекрасном месте Америки — Сан-Франциско. Родился в удивительное время — тут зарождался новый мир. 1950 год. Начало человеческой революции. Или революции человека. Тут пылала и торжествовала борьба чернокожих за право быть равными, за право вообще быть. Здесь берут начало известные битники, великие гуманисты своего времени, свободные мысли, вера в фантастическое будущее и всеобщее счастье. Я родился в эпоху обновления. Моя мать, твоя бабушка Гвен — школьная учительница, более двадцати лет учила чёрных старшеклассников из неблагополучных семей. Ещё та работёнка, скажу тебе, но, как говорили все вокруг, да и она сама, когда забывала о скромности: «Это божий дар найти подход к этим ребятам, но видимо этого дара хоть отбавляй, раз я ещё жива и не свихнулась». Но самым трудным ребёнком для неё оказался я, нужных слов для меня, видимо, бог ей не дал. Отец — Сэмуэль Спаркс — лучшие годы провёл ввязываясь в разные авантюры: от добычи золота до работы помощником ветеринара, от стройки до торговли наркотиками. О своих метаниях часто рассказывал, когда мне исполнилось четырнадцать. Наверное зря. Я волей-неволей следовал его примеру. Но, нужно сказать, уже когда исполнилось шестнадцать, мы оба нашли своё настоящее призвание — стали делать кое-какую простенькую мебель: ну там столы, стулья. Кстати, ты сейчас сидишь на одном из них.
Я поёрзала, оглядывая резные узоры на спинке стула.
— Хорошая работа, — только и сказала я.
— Потихоньку стали продавать её соседям. И не только. В общем, какие-то центы у нас имелись. В колледж поступать не собирался, чем сильно расстраивал мать. К наукам душа не лежала, понимаешь, хватило школы. В школе ведь оно как — из хорошего только тусовки с друзьями-подругами, верно? Остальное было не круто. Ну так вот, жили мы, каждый в своих заботах. Если захочешь, могу подробнее рассказать о детстве, но выдающегося там ничего не происходило. Обычная борьба за выживание в отголосках сегрегации. Мы ведь не за этим здесь собрались.
— Верно, не за этим.
Он долил нам из заварника чёрный чай. Посмотрел на часы. Было уже около двенадцати. Туман за окном достиг своей предельной густоты. Тэрри Спаркс вздохнул.
— С чего бы начать…
— С начала меня. С мамы. Кто она, где она?
— Хорошо.
Это было 17 августа 1969-го в Вудстоке. Такое не забывается. Шёл третий день фестиваля. Джо Коккер вывалил на сцену. Молодой кудрявый Джо своим неповторимым голосом начал с бодрой «Dear Landlord». Тогда-то я её и увидел. Чуть правее, спина грациозно извивалась, бёдра что надо, а когда она повернулась в профиль, я понял, что эта штучка то, что я искал все свои почти двадцать лет… У тебя такая же линия скул. Высеченная, выверенная… Глаза. И ушки, маленькие, слегка оттопыренные. Короче, я влюбился. Этому, конечно, способствовало выпитое за два дня. И вот, подкатываю к ней. «Привет я Тэрри, мне нравится этот парень — киваю на сцену, — а ты ещё больше». Говорить я не особо мастак всегда был, тогда вообще кажется потерялся. Но, как потом она сама сказала, я тоже сразу ей понравился и вообще пофиг было, что я несу. «Элизабет Грейсон — представилась она. А это моя подруга Долорес». Долорес была чёрной с пышными формами. А твоя мать белой худышкой — забавное сочетание.
«Можешь просто Доре, ну знаешь, как ноты: до-ре-ми. А ты один?»
Я был один, все мои кореша уже свалили…
Надо сказать: борьба негров за равноправие была плодотворной, спасибо Мартину Лютеру Кингу, но я никак не ожидал, что прекрасное создание Элизабет Грейсон с таким интересом посмотрит на меня и будет улыбаться, будто я её давний знакомый. После я спрашивал, что она подумала в тот момент. И знаешь что она отвечала?
Я кивнула головой, мол ну и что же?
«Я подумала, что настало время перемен».
В общем, вечером мы поехали домой вместе с Лиз на пикапе отца. Оказалось, что нам по пути.
Вот так и познакомились. В ту ночь у нас случился секс в пикапе под открытым небом, возле моста Золотые ворота. В ту ночь было волшебно. И, кажется, в ту ночь мы зачали твоего брата. Ещё, кажется, в ту ночь мы были накуренные…
Я хотела спросить, неужели у меня ещё и брат есть? Интересно, какой он? Но не стала перебивать.
— Ты же представляешь, что такое негр и белая в то время — это было табу, это порицалось больше, чем смертные грехи.
Когда пришёл к её родителям знакомиться, мама Лиз была наиграно добра, но весь вечер странно косилась, а отец и вовсе сказал лишь пару слов.
Они были белые, хорошая семья, переехали из Нью-Йорка. А я — всего лишь чёрный работяга.
Они так и не смогли её простить…
Ну да ладно, я ведь про мать рассказывал. В ней уживались крайности: сегодня мы шли на концерт Doors, а завтра она тащила меня на балет.
— На балет? Она любила балет?
— О, Эми, детка, не просто любила — это была её несбыточная мечта. Когда приезжал советский балет, мы могли на одно и то же представление ходить по пять раз.
— А сама она танцевала?
— В том-то и трагедия, понимаешь, у твоей мамы был, так сказать, дефект один, физический: одна нога немного короче другой. Совсем чуть-чуть. При ходьбе и незаметно почти, а танцевать не могла. Но пыталась. Упорная дико. Брала частные уроки на сэкономленные деньги. Ноги в кровь стирала.
— У-ди-вительно, — протянула я.
— Что?
— Я восемь лет занималась балетом.
Большой чёрный старик улыбается и отворачивается. Вижу слезу, стекающую к уголку рта. Он накрывает своё лицо пятерней, проводит по усам. И говорит:
— Наверное её мечта отчасти сбылась.
В комнате тихо, только стулья наши поскрипывают, и где-то на другом конце вселенной шумят автомобили.
— Рассказывай дальше.
— Родители Лиз были влиятельными людьми с хорошей репутацией, жили довольно богато и придерживались консервативных взглядов. Короче, после последней ссоры они выгнали родную дочь с проклятьями в мой адрес. Денег на своё жильё у нас не было, но дом моих родителей был большой, как и их сердца. Стали жить все вместе. Мои, наоборот, с радостью взяли на себя новые роли бабушки и дедушки.
К сожалению, Джо был не совсем здоров. В год нам поставили диагноз «задержка развития», а позже «ДЦП». Да, вот как-то так.
Никто вида не подавал, но всем было немного не по себе. Я знаю. Мы с Лиз любили друг друга ещё больше и нам было плевать, что говорят вокруг.
Негр, белая и больной ребёнок.
Я смотрел, как Лиз нянчится с Джо, таким похожим на меня, таким особенным, но родным, чувство счастья переполняло мою душу и я верил, что всё не так плохо, как кажется на первый взгляд.
Джо рос в любви, бабушка и мама сделали всё, чтобы к пяти годам он догнал своих сверстников в умственном развитии. Проблемы оставались с движением: ноги не слушались его. Вообще, эта болезнь — отдельная тема, можно долго рассказывать, через что мы прошли. Но в какой-то момент уже не воспринимали болезнь как катастрофу.
Признаться, мы безуспешно пытались зачать второго ребёнка. Мать ходила по докторам, но внятного ответа не получала. Сильно из-за этого переживала, бывало плакала вечерами. Когда спрашивал, что случилось, она молчала, уходя в другую комнату. Но я-то понимал. Когда женщина хочет ребёнка, она не готова слышать от судьбы или от своего тела отказ. Я тоже хотел, но скорее потому, что для неё это было важно. Я рассуждал так: у нас до сих пор нет своего жилья, стеснять своих уже становится стыдно, Джо нужно личное пространство. Что это за детство без своей комнаты? Я сам хорошо помнил детство у всех на виду, когда порой хотело закрыться за своей дверью и заниматься своими делами. Ты ведь понимаешь?
Я молча киваю. У меня была своя комната, со своей атмосферой, с игрушками, тайными знаками на полу, рисунками, своим запахом, потом плакатами, музыкальным центром, столом для уроков, местом для танцев.
— Как-то вечером мы с отцом сидели за бутылкой виски. Только что выполнили крупный заказ и решили отметить.
«Морганы продают свой дом, Тэрри».
«Слышал. Считаешь что мы можем его себе позволить?»
Отец улыбнулся.
«Сын, я слышал Джо одному скучно живётся. И я знаю, что ты думаешь».
Старик достаёт из своего чемоданчика кипу банкнот.
«Вот, Тэрри. Этого хватит».
«Папа…»
«Бери молча, а завтра иди к Морганам».
Тут пришли мама с бабулей, и мы закатили настоящий пир.
Оказывается, отец пять лет копил, чтобы нам помочь.
Я не был примерным сыном, но он хотел быть примерным отцом.
У нас появился дом. С просторной детской. Морганы жили в трёх домах от отцовского, так что мы всё равно проводили много времени вместе. И это лучшая пора, Эмили. Родители — это самые близкие люди, кто бы что не говорил.
Проблема с жильём отпала. Мы старались днём и ночью, но месячные у твоей мамы приходили точно в срок.
Зимой 75-го отец перенёс инфаркт и любящая его мать немного свихнулась на этой почве. Кажется, сейчас это называют «гиперопека» — слыхал это слово от одного учёного в тюрьме. Но об этом потом.
Как-то вечером, собрав нас в гостиной, мама рассказала о своих планах. Надо сказать, что мать моя была верующей, но никогда не навязывала нам свои взгляды. У нас кроме Библии и не было никаких церковных книг, да и икон не было. Жила она в соответствии со своими христианскими убеждениями, любила повторять, что бог во всём и во всех, и когда-нибудь мы увидим справедливый мир, построенный по его законам.
«Вы слышали о Джиме Джонсе? А о Храме Народов?»
Что-то знакомое — мелькнуло у меня в голове, но я продолжала слушать.
«Это какая-то религиозная секта?» — спросил тогда я.
Мне припомнилось, что я слышал о ней от одного знакомого. Он жаловался, что жена стала тратить много денег на благотворительность. Секта поддерживала политических деятелей, борющихся за права чернокожих, детские дома и разные общественные организации. Плохого в этом ничего не видел, — ну могут и хотят люди помогать друг другу — это их решение. Однако, как там вплетался ещё и бог — этого я не понимал.
Мать рассказала, что побывала уже на двух собраниях, ей очень понравилось, и мы просто обязаны следующий раз сходить с ней. Отец, как и я, из уважения и любви к матери, согласился, что разок сходить послушать, что же так понравилось матери, пожалуй можно. Честно, ещё мне было просто любопытно. Это как сходить на концерт неизвестной группы. А вдруг понравится?
А Лиз, я понял, согласилась без раздумий. Ведь раздумья на эту тему уже давно её посещали.
«Раз врачи не помогают, может пойти другим путём?» — спрашивала она скорее саму себя.
«Ты внезапно стала верующей?»
«Если поможет молитва и церковь, то видимо придётся».
Такие разговоры случались у нас с твоей матерью. Я видел в её глазах какой-то страх и отчаяние.
«Лиз, не забывай, у нас есть Джо, ты выполнила свою биологическую роль на этой земле. Может смиришься уже и немного расслабишься? Мне кажется, ты немного двинулась на этой теме».
Когда я это сказал, в тот вечер мы впервые сильно поругались. Странно, казалось, я был тактичен и рационален. Но она этого не оценила. Психолог с меня плохой, да.
