в полном отчаянии соглашаются на это! А потом эти извращенцы угрожают убийством тем, кто пытается этим бедолагам как-нибудь помочь и их накормить! И это при том, что на вокзале присутствует полиция, время реагирования сотрудников которой на возникновение противоправных ситуаций не более двух минут! Вы сознательно попускаете это?!
Полковник опешил. Затем он включил кофемашину, налил Серафиму кофе и, поставив чашечку на фарфоровое блюдце, сразу положил три кусочка сахара и протянул ему.
– Как вы вышли на это? – спросил он.
– Через социальный эксперимент, – ответил Серафим, с благодарностью приняв чашечку с кофе. Больно он ему вчера понравился. Он отпил глоточек и уже более спокойно продолжал:
– Я предлагаю, во-первых, немедленно создать на вокзалах круглосуточные пункты питания. Во-вторых, организовать мероприятия по поимке всех бесцельно шатающихся на вокзалах и отправить их в пункты принудительной социализации, с выявлением причины их бедственного положения. Может быть, кого-то ещё и удастся спасти. Ну и, в третьих, прошу вынести благодарность вашему соглядатаю, который со своим спидбордом умудрялся поспевать за мной везде, где я бы ни был. В его лице я имею свидетеля на суде, что я не нападал, а наоборот, напали на меня. Я – потерпевший.
Полковник пил свой кофе и с приятной улыбкой смотрел на Серафима.
– Сынок, – с теплотой сказал он. – Ты мне всё больше и больше нравишься. Если у тебя что-то не срастётся с твоим епископом – айда ко мне в команду! Ты, конечно, безрассудный, но я бы направил твою энергию в мирное русло.
– Спасибо великодушное за такое прекрасное предложение, – чуть поклонился ему Серафим. – Но вы, поди, будете требовать с меня красивых публичных письменных отчётов, а я привык к тайной устной исповеди.
– Для вас я смогу создать специальные условия, с учётом особенностей вашей психики, – усмехнулся полковник.
– Боюсь, что вам не под силу учесть все особенности моей психики, – вздохнул Серафим. – Вы даже не представляете, как со мной мучается мой Наставник – отец Александр. А он – кроткий и святой жизни человек.
Серафим потёр рукой синяк на подбородке. Ему взгрустнулось. Полковник заметил это, но сказал другое:
– Хорошо, послушник Серафим. Тогда наша аудиенция закончена. В дальнейшем, прошу вас, во избежание инцидентов, больше не посещать объекты федерального назначения без моего личного разрешения.
– А если мне нужно будет куда-нибудь поехать? – подняв брови, спросил Серафим.
– Действуйте через меня. Управление купит вам билет.
– Ладно, – нехотя согласился Серафим. – Но не обещаю, что исполню, уж извините. У меня там осталось одно недоделанное дельце.
Он поблагодарил полковника и, через рукопожатие распрощавшись с ним, вышел в приёмную и, наконец, одарив взглядом секретаршу за все её терзания и муки, вышел из Управления. Там он сразу глазами нашёл парня в пси-очках и направился к нему. Парень в замешательстве встал со спидборда и снял пси-очки.
– Привет! Меня зовут Серафим, – представился Серафим и подал парню руку. – А тебя как?
– М-меня? Меня зовут Альберт. – Парень сконфуженно ответил на рукопожатие.
– Ты в каком звании, Альберт? – спросил Серафим. – Лейтенант ещё?
– Сержант, – опустив глаза, совсем смутился тот.
– Сержант Альберт, – торжественно сказал Серафим, – благодарю тебя за работу. Спасибо, что вчера ты был рядом. Мне бывает одиноко тут, в полисе, а я – человек общительный. Если тебе позволяет инструкция, давай сегодня перекусим где-нибудь вместе. Расскажешь, что тут у вас в провинциальном городишке творится!
– Простите, Серафим, – сдержано ответил Альберт, – но инструкция не позволяет.
– Я понял, – хитро прищурился Серафим. – Мы что-нибудь придумаем и как-нибудь нашу встречу конспиративно обставим.
Альберт, сжав губы, тихо засмеялся и отвернулся. Серафим похлопал его по плечу.
– Сегодня я буду бегать потише, – пообещал он ему и отправился по улице.
Он вернулся на вокзал и, заняв позицию на лавке у магнетрассы, стал ждать. Он просидел битых три часа, а обещанный магнекар так и не появился. Но возможно, он был здесь с утра, когда Серафим ждал полковника. И ведь не у кого было спросить, бездомных как сдуло. Может быть, испугались вчерашнего инцидента? Завтра надо будет прийти сюда пораньше.
Серафим на подземке вернулся в центр полиса. Там кипела обычная жизнь. Куча гуляющего весёлого народа. Его внимание привлекла доносящаяся до его слуха музыка, и он пошёл в том направлении. Он вывернул на широкую красивую липовую аллею, протянувшуюся вдоль магнерельса, залитую лучами низкого осеннего солнца, и пошёл по ней. Тут он и увидел уличного музыканта, который стоял около беломраморного памятника «Всем влюблённым», возвышающегося посреди аллеи и изображающего счастливую молодую пару, усыпанную с ног до головы лепестками роз. Он играл на электрогитаре и неплохо в микрофон пел блюз. Перед ним стояла коробочка, в которой был установлен считыватель для электронных платежей. Иногда кто-то к ней подходил и прикладывал пси-браслет. Серафиму нравилось его пение, он стоял и долго слушал. Когда наконец, парень решил сделать перерыв, Серафим шагнул к нему и сказал:
– Спасибо, брат, ты хорошо играешь и неплохо поёшь. Жаль только мне дать тебе нечего. Где научился так играть?
– Не поверишь, брат, – в том же тоне ответил человек, – в консерватории. Жаль, что сейчас это никому не нужно.
– И что, ты нигде не работаешь?
– Почему же. Но постоянного заработка нет, так, перебиваюсь случайными приглашениями на концерты. И улицей.
У Серафима зачесалось в горле.
– Слушай, если ты решил сейчас отдохнуть, можно я поработаю пока на тебя? – спросил его Серафим.
Парень засмеялся, снял гитару с шеи и протянул ему.
– Давай. Только постарайся не испортить мне репутацию.
Серафим с дрожью в руках взял гитару и погладил её гриф. Как он давно не держал в руках гитару! Он проверил её строй и немного подтянул струну. Парень услышал его настройку и одобрительно прищёлкнул языком. Серафим подошёл к микрофону и с волнением, закрыв глаза, начал переборами играть то, что разрывало уже столько времени его сердце: песнопение, которое хотелось во весь голос петь каждую минуту, а ему приходилось каждое мгновение удерживать его в себе. Это была молитва Пречистой. И он запел своим сочным драматическим тенором песню, в которой были всего два святых слова: Ave Maria.
У парня-музыканта поползли брови вверх. Прохожие замедляли ход и останавливались, услышав неподражаемое произведение Каччини, поражённые красоте обертонов и силе голоса исполнителя, к ним присоединялись другие. Вокруг образовалась многорядная толпа, которая с замиранием сердца ловила каждый звук, у многих в глазах стояли слёзы. Когда он завершил пение и открыл глаза, он с изумлением обвёл взглядом собравшихся, они же все смотрели на него. И вдруг взорвались аплодисментами. Выстроилась очередь, чтобы внести пожертвования. Серафим поблагодарил Пречистую Деву и, дав знак толпе, чтобы она успокоилась, закрыл глаза и, медитативно перебирая струнами гитары, запел снова. Это была стихира Благовещения на музыку Чеснокова:
Совет превечный
открывая Тебе, Отроковице,
Гавриил предста,
Тебе лобзая и вещая:
радуйся, земле ненасеянная;
радуйся, купино неопалимая;
радуйся, глубино неудобозримая;
радуйся, мосте, к Небесем преводяй,
и лествице высокая,
юже Иаков виде;
радуйся, Божественная стамно манны;
радуйся, разрешение клятвы;
радуйся, Адамово воззвание:
с Тобою Господь.
Серафим пел и как будто слышал рядом ещё три голоса: отца Александра, брата Савватия и брата Максима. Их отсутствие он пытался компенсировать гитарными аккордами, но это было невосполнимо. От боли потери у него потекли слёзы, и его молитва стала огненной. И он в молитве о брате Максиме, о таком непостижимом в своём благородстве «византийском принце», запел ту же стихиру на древнегреческом языке.
Когда он закончил петь и открыл глаза, казалось, вокруг него стояли все люди мегаполиса, казалось, остановился весь мир. Никто даже не хлопал, как будто понимали, что это больше неуместно.
«Бедные люди, – подумал Серафим. – Они никогда не слышали этой красоты. Пречистая Дева, если бы рядом со мной были братья мои...»
Его сердце горело, как на литургии. Ощущая, что богослужение свершается здесь и сейчас, он внутри воззвал ко Господу и совершил последнее дерзновение. Он коснулся струн гитары, мысленно вслушиваясь в голоса братьев и встраиваясь в них, запел Херувимскую песнь простым обиходным напевом, который он так любил:
– Иже херувимы тайно образующе… – сначала тихо протяжно и медитативно, а потом, громко, изо всех сил, быстро, как музыку ангельского сражения:
Яко да Царя всех подымем,
ангельскими невидимо
дориносима чинми,
Аллилуйя,
Аллилуйя,
Аллилуйя…
Он открыл глаза и обвёл всех взглядом. У людей были другие лица. Люди в тишине подходили и прикладывались браслетами, подошли детишки и оставили какие-то игрушки. Он молча отдал гитару и, кивнув изумлённому музыканту, пошёл сквозь толпу в печали. Все расступались, пропуская его.
– Спасибо! Спасибо! – слышал он со всех сторон.
– Во славу Божию! Во славу Божию! – каждому отвечал он.
Он надвинул на глаза капюшон, засунул озябшие руки в карманы и быстро пошёл по аллее. Его сердце разрывалось от тоски по погибшему брату Савве, по предавшему его отцу Александру, по брошенному им раненому Максиму… Как получилось, что он остался один? Мысль о том, что ничего уже не исправить, ввергла его в уныние. Он сел на лавку, опустил голову и закрыл глаза. Он продолжал слышать голоса братьев, сладко упиваться ими и тосковать по ним. Не прошло и пяти минут, как к нему подошли двое полицейских.
– Простите, – один тронул его за плечо, и Серафим открыл глаза и поднял голову. – Вы арестованы.
– За что?! – ошарашено вскрикнул Серафим. – Сейчас-то за что?! Я что, пока спал, кого-нибудь нечаянно убил?!
– Вы арестованы за массовую религиозную пропаганду в общественном месте по закону о запрете несанкционированной миссионерской деятельности. Пожалуйста протяните вперёд руки, чтобы...
– Боже мой! – в изнеможении произнёс Серафим и возвёл глаза к небу. – Почему Ты меня оставил?! Я же просил Тебя: один день без наручников и без полиции!
Он протянул руки, и на него надели браслеты. Ему было уже невмоготу от этого колеса сансары. Он без сопротивления встал и, как овца на убой, дал себя отвести к полицейскому магнекару. Когда его сажали в него, он заметил, что неподалёку стоит и смотрит на него тоненькая девушка в тёплом пальто, он хотел разглядеть её получше, но ему нагнули голову и впихнули в мобильную камеру.
Привезли его в другой полицейский участок. Серафима направили в кабинет на идентификацию и там всё, как в дурном сне, повторилось снова. Серафим сидел, закатив глаза, когда растерянный полицейский безуспешно сканировал его лицо. Серафим сидел, закатив глаза, когда другой полицейский с удивлением рассматривал его ладони. Когда решали, что же с ним делать, он устало посоветовал связаться с полковником Прохановым, и снова через пять минут, он уже был свободен под обещание срочно посетить Управление, и шёл по коридору, растирая затёкшие после наручников запястья. На контрольно-пропускном пункте, когда забирал своё оружие, он вдруг увидел ту самую девушку, а затем услышал голос охранника:
– А вот и он! Забирайте своего жениха!
Серафим, как вкопанный, остановился. Девушка бросилась к нему и обняла его.
– Пойдём, дорогой! – сказала она ему и, взяв за руку, повлекла за собой на улицу.
Когда они вышли, Серафим выдернул свою руку из её руки.
– Объясните мне, что это всё значит?!
– Простите меня, – мягко сказала девушка. – Я подумала, что вам нужна помощь. Я стала свидетелем вашего прекрасного пения и ареста, и решила просто помочь вам. Я сказала в полицейском участке, что вы – мой жених, чтобы они вас отпустили, и я очень рада, что всё получилось. Простите мне мою дерзость!
– Прощаю, – холодно сказал Серафим. – Только зря вы подумали, что мне была нужна ваша помощь, и зря вы успех моего быстрого освобождения приписали себе.
Девушка сконфузилась и сказала:
– Да, наверное, это было очень глупо с моей стороны...
– Глупо, потому что романтично. Романтика всегда глупа.
– Почему же? На правах невесты я могла бы вам носить в тюрьму передачи.
– Не зная даже, как меня зовут?
– Я бы смогла узнать ваше имя по результатам вашей идентификации.
Серафим вздохнул над её безнадёжной наивностью.
– Вы – прекрасный, жертвенный человек, – с едва уловимым сарказмом произнёс он.
Но девушка, похоже, приняла это за чистую монету и очень серьёзно ответила:
– А вы – человек духовный. Такое редко встретишь в наше время. Вы… ортодоксальный христианин истинной церкви?
Серафим внимательно посмотрел на неё.
– Да, естественно, – сказал он.
– Поёте на клиросе?
– Приходится иногда, – напряжённо кивнул Серафим.
– А в каком храме?
– Храм не здесь… он в другом мегаполисе.
– То есть вы у нас в гостях? – обрадовалась девушка.
– Можно сказать и так, – хмуро произнёс Серафим.
– О, тогда разрешите вас пригласить сегодня в нашу картинную галерею! Будет замечательная лекция об искусстве нового времени!
Серафиму начал надоедать этот разговор. Он спешил в Управление.
– Вы переоцениваете мои интеллектуальные способности, – с пренебрежением сказал он. – Если бы на моём месте был мой друг – византийский принц, то он бы с радостью пошёл бы с вами. А лично меня совершенно не интересует живопись. Травма детства. Родители по выставкам затаскали. В музеях мне душно и скучно до обморока. Поэтому я премного благодарен вам за ваше участие ко мне и поспешу откланяться.
Он гипер-учтиво поклонился и вдруг замер. Он увидел, что из её пухлой дамской сумочки, которую она носила через плечо, настолько пухлой, что даже не застёгивалась застёжка, торчит корешок книги. И это была Библия! Он с удивлением поднял на неё глаза и начал внимательно рассматривать, как будто только в эту секунду в первый раз и увидел. Как же он сразу не понял? Где же была его интуиция? Мягкое благородное лицо, лишённое даже следов макияжа, серьёзный чистый взгляд, опрятно убранные в элегантную причёску не крашенные волосы. Не красивая, но очень симпатичная. Его настроение тут же изменилось. Он радостно улыбнулся и начал говорить, но язык его не слушался:
– Эээ... знаете... эээ… хотя… ааа… если подумать… эээ… я бы мог бы… иии… – Он остановился, чтобы, наконец, собраться, и с выдохом проговорил: – Вы же, в конце концов, меня спасли!
Девушка повеселела. Она протянула ему руку в перчатке, между указательным и средним пальцами держа визитку.
– Сегодня в семь вечера у входа в галерею. Свяжитесь со мной.
Серафим взял визитку, но покачал головой.
– Я не смогу связаться с вами. У меня псифона нет.
Девушка удивилась, но тут же быстро сказала:
– Тогда я просто буду ждать вас в семь часов у входа в картинную галерею. Улица Живописная, первое здание. Мимо него не пройдёте.
Она развернулась и пошла по аллее, а он смотрел ей вслед. Она почувствовала его взгляд, снова повернулась к нему и крикнула:
– В семь у картинной галереи!
Серафим перекрестился и сокрушённо произнёс:
– Господи, прости меня, что я роптал на Тебя! Ты устроил всё просто идеально!
Полковник опешил. Затем он включил кофемашину, налил Серафиму кофе и, поставив чашечку на фарфоровое блюдце, сразу положил три кусочка сахара и протянул ему.
– Как вы вышли на это? – спросил он.
– Через социальный эксперимент, – ответил Серафим, с благодарностью приняв чашечку с кофе. Больно он ему вчера понравился. Он отпил глоточек и уже более спокойно продолжал:
– Я предлагаю, во-первых, немедленно создать на вокзалах круглосуточные пункты питания. Во-вторых, организовать мероприятия по поимке всех бесцельно шатающихся на вокзалах и отправить их в пункты принудительной социализации, с выявлением причины их бедственного положения. Может быть, кого-то ещё и удастся спасти. Ну и, в третьих, прошу вынести благодарность вашему соглядатаю, который со своим спидбордом умудрялся поспевать за мной везде, где я бы ни был. В его лице я имею свидетеля на суде, что я не нападал, а наоборот, напали на меня. Я – потерпевший.
Полковник пил свой кофе и с приятной улыбкой смотрел на Серафима.
– Сынок, – с теплотой сказал он. – Ты мне всё больше и больше нравишься. Если у тебя что-то не срастётся с твоим епископом – айда ко мне в команду! Ты, конечно, безрассудный, но я бы направил твою энергию в мирное русло.
– Спасибо великодушное за такое прекрасное предложение, – чуть поклонился ему Серафим. – Но вы, поди, будете требовать с меня красивых публичных письменных отчётов, а я привык к тайной устной исповеди.
– Для вас я смогу создать специальные условия, с учётом особенностей вашей психики, – усмехнулся полковник.
– Боюсь, что вам не под силу учесть все особенности моей психики, – вздохнул Серафим. – Вы даже не представляете, как со мной мучается мой Наставник – отец Александр. А он – кроткий и святой жизни человек.
Серафим потёр рукой синяк на подбородке. Ему взгрустнулось. Полковник заметил это, но сказал другое:
– Хорошо, послушник Серафим. Тогда наша аудиенция закончена. В дальнейшем, прошу вас, во избежание инцидентов, больше не посещать объекты федерального назначения без моего личного разрешения.
– А если мне нужно будет куда-нибудь поехать? – подняв брови, спросил Серафим.
– Действуйте через меня. Управление купит вам билет.
– Ладно, – нехотя согласился Серафим. – Но не обещаю, что исполню, уж извините. У меня там осталось одно недоделанное дельце.
Он поблагодарил полковника и, через рукопожатие распрощавшись с ним, вышел в приёмную и, наконец, одарив взглядом секретаршу за все её терзания и муки, вышел из Управления. Там он сразу глазами нашёл парня в пси-очках и направился к нему. Парень в замешательстве встал со спидборда и снял пси-очки.
– Привет! Меня зовут Серафим, – представился Серафим и подал парню руку. – А тебя как?
– М-меня? Меня зовут Альберт. – Парень сконфуженно ответил на рукопожатие.
– Ты в каком звании, Альберт? – спросил Серафим. – Лейтенант ещё?
– Сержант, – опустив глаза, совсем смутился тот.
– Сержант Альберт, – торжественно сказал Серафим, – благодарю тебя за работу. Спасибо, что вчера ты был рядом. Мне бывает одиноко тут, в полисе, а я – человек общительный. Если тебе позволяет инструкция, давай сегодня перекусим где-нибудь вместе. Расскажешь, что тут у вас в провинциальном городишке творится!
– Простите, Серафим, – сдержано ответил Альберт, – но инструкция не позволяет.
– Я понял, – хитро прищурился Серафим. – Мы что-нибудь придумаем и как-нибудь нашу встречу конспиративно обставим.
Альберт, сжав губы, тихо засмеялся и отвернулся. Серафим похлопал его по плечу.
– Сегодня я буду бегать потише, – пообещал он ему и отправился по улице.
Он вернулся на вокзал и, заняв позицию на лавке у магнетрассы, стал ждать. Он просидел битых три часа, а обещанный магнекар так и не появился. Но возможно, он был здесь с утра, когда Серафим ждал полковника. И ведь не у кого было спросить, бездомных как сдуло. Может быть, испугались вчерашнего инцидента? Завтра надо будет прийти сюда пораньше.
Серафим на подземке вернулся в центр полиса. Там кипела обычная жизнь. Куча гуляющего весёлого народа. Его внимание привлекла доносящаяся до его слуха музыка, и он пошёл в том направлении. Он вывернул на широкую красивую липовую аллею, протянувшуюся вдоль магнерельса, залитую лучами низкого осеннего солнца, и пошёл по ней. Тут он и увидел уличного музыканта, который стоял около беломраморного памятника «Всем влюблённым», возвышающегося посреди аллеи и изображающего счастливую молодую пару, усыпанную с ног до головы лепестками роз. Он играл на электрогитаре и неплохо в микрофон пел блюз. Перед ним стояла коробочка, в которой был установлен считыватель для электронных платежей. Иногда кто-то к ней подходил и прикладывал пси-браслет. Серафиму нравилось его пение, он стоял и долго слушал. Когда наконец, парень решил сделать перерыв, Серафим шагнул к нему и сказал:
– Спасибо, брат, ты хорошо играешь и неплохо поёшь. Жаль только мне дать тебе нечего. Где научился так играть?
– Не поверишь, брат, – в том же тоне ответил человек, – в консерватории. Жаль, что сейчас это никому не нужно.
– И что, ты нигде не работаешь?
– Почему же. Но постоянного заработка нет, так, перебиваюсь случайными приглашениями на концерты. И улицей.
У Серафима зачесалось в горле.
– Слушай, если ты решил сейчас отдохнуть, можно я поработаю пока на тебя? – спросил его Серафим.
Парень засмеялся, снял гитару с шеи и протянул ему.
– Давай. Только постарайся не испортить мне репутацию.
Серафим с дрожью в руках взял гитару и погладил её гриф. Как он давно не держал в руках гитару! Он проверил её строй и немного подтянул струну. Парень услышал его настройку и одобрительно прищёлкнул языком. Серафим подошёл к микрофону и с волнением, закрыв глаза, начал переборами играть то, что разрывало уже столько времени его сердце: песнопение, которое хотелось во весь голос петь каждую минуту, а ему приходилось каждое мгновение удерживать его в себе. Это была молитва Пречистой. И он запел своим сочным драматическим тенором песню, в которой были всего два святых слова: Ave Maria.
У парня-музыканта поползли брови вверх. Прохожие замедляли ход и останавливались, услышав неподражаемое произведение Каччини, поражённые красоте обертонов и силе голоса исполнителя, к ним присоединялись другие. Вокруг образовалась многорядная толпа, которая с замиранием сердца ловила каждый звук, у многих в глазах стояли слёзы. Когда он завершил пение и открыл глаза, он с изумлением обвёл взглядом собравшихся, они же все смотрели на него. И вдруг взорвались аплодисментами. Выстроилась очередь, чтобы внести пожертвования. Серафим поблагодарил Пречистую Деву и, дав знак толпе, чтобы она успокоилась, закрыл глаза и, медитативно перебирая струнами гитары, запел снова. Это была стихира Благовещения на музыку Чеснокова:
Совет превечный
открывая Тебе, Отроковице,
Гавриил предста,
Тебе лобзая и вещая:
радуйся, земле ненасеянная;
радуйся, купино неопалимая;
радуйся, глубино неудобозримая;
радуйся, мосте, к Небесем преводяй,
и лествице высокая,
юже Иаков виде;
радуйся, Божественная стамно манны;
радуйся, разрешение клятвы;
радуйся, Адамово воззвание:
с Тобою Господь.
Серафим пел и как будто слышал рядом ещё три голоса: отца Александра, брата Савватия и брата Максима. Их отсутствие он пытался компенсировать гитарными аккордами, но это было невосполнимо. От боли потери у него потекли слёзы, и его молитва стала огненной. И он в молитве о брате Максиме, о таком непостижимом в своём благородстве «византийском принце», запел ту же стихиру на древнегреческом языке.
Когда он закончил петь и открыл глаза, казалось, вокруг него стояли все люди мегаполиса, казалось, остановился весь мир. Никто даже не хлопал, как будто понимали, что это больше неуместно.
«Бедные люди, – подумал Серафим. – Они никогда не слышали этой красоты. Пречистая Дева, если бы рядом со мной были братья мои...»
Его сердце горело, как на литургии. Ощущая, что богослужение свершается здесь и сейчас, он внутри воззвал ко Господу и совершил последнее дерзновение. Он коснулся струн гитары, мысленно вслушиваясь в голоса братьев и встраиваясь в них, запел Херувимскую песнь простым обиходным напевом, который он так любил:
– Иже херувимы тайно образующе… – сначала тихо протяжно и медитативно, а потом, громко, изо всех сил, быстро, как музыку ангельского сражения:
Яко да Царя всех подымем,
ангельскими невидимо
дориносима чинми,
Аллилуйя,
Аллилуйя,
Аллилуйя…
Он открыл глаза и обвёл всех взглядом. У людей были другие лица. Люди в тишине подходили и прикладывались браслетами, подошли детишки и оставили какие-то игрушки. Он молча отдал гитару и, кивнув изумлённому музыканту, пошёл сквозь толпу в печали. Все расступались, пропуская его.
– Спасибо! Спасибо! – слышал он со всех сторон.
– Во славу Божию! Во славу Божию! – каждому отвечал он.
Он надвинул на глаза капюшон, засунул озябшие руки в карманы и быстро пошёл по аллее. Его сердце разрывалось от тоски по погибшему брату Савве, по предавшему его отцу Александру, по брошенному им раненому Максиму… Как получилось, что он остался один? Мысль о том, что ничего уже не исправить, ввергла его в уныние. Он сел на лавку, опустил голову и закрыл глаза. Он продолжал слышать голоса братьев, сладко упиваться ими и тосковать по ним. Не прошло и пяти минут, как к нему подошли двое полицейских.
– Простите, – один тронул его за плечо, и Серафим открыл глаза и поднял голову. – Вы арестованы.
– За что?! – ошарашено вскрикнул Серафим. – Сейчас-то за что?! Я что, пока спал, кого-нибудь нечаянно убил?!
– Вы арестованы за массовую религиозную пропаганду в общественном месте по закону о запрете несанкционированной миссионерской деятельности. Пожалуйста протяните вперёд руки, чтобы...
– Боже мой! – в изнеможении произнёс Серафим и возвёл глаза к небу. – Почему Ты меня оставил?! Я же просил Тебя: один день без наручников и без полиции!
Он протянул руки, и на него надели браслеты. Ему было уже невмоготу от этого колеса сансары. Он без сопротивления встал и, как овца на убой, дал себя отвести к полицейскому магнекару. Когда его сажали в него, он заметил, что неподалёку стоит и смотрит на него тоненькая девушка в тёплом пальто, он хотел разглядеть её получше, но ему нагнули голову и впихнули в мобильную камеру.
Привезли его в другой полицейский участок. Серафима направили в кабинет на идентификацию и там всё, как в дурном сне, повторилось снова. Серафим сидел, закатив глаза, когда растерянный полицейский безуспешно сканировал его лицо. Серафим сидел, закатив глаза, когда другой полицейский с удивлением рассматривал его ладони. Когда решали, что же с ним делать, он устало посоветовал связаться с полковником Прохановым, и снова через пять минут, он уже был свободен под обещание срочно посетить Управление, и шёл по коридору, растирая затёкшие после наручников запястья. На контрольно-пропускном пункте, когда забирал своё оружие, он вдруг увидел ту самую девушку, а затем услышал голос охранника:
– А вот и он! Забирайте своего жениха!
Серафим, как вкопанный, остановился. Девушка бросилась к нему и обняла его.
– Пойдём, дорогой! – сказала она ему и, взяв за руку, повлекла за собой на улицу.
Когда они вышли, Серафим выдернул свою руку из её руки.
– Объясните мне, что это всё значит?!
– Простите меня, – мягко сказала девушка. – Я подумала, что вам нужна помощь. Я стала свидетелем вашего прекрасного пения и ареста, и решила просто помочь вам. Я сказала в полицейском участке, что вы – мой жених, чтобы они вас отпустили, и я очень рада, что всё получилось. Простите мне мою дерзость!
– Прощаю, – холодно сказал Серафим. – Только зря вы подумали, что мне была нужна ваша помощь, и зря вы успех моего быстрого освобождения приписали себе.
Девушка сконфузилась и сказала:
– Да, наверное, это было очень глупо с моей стороны...
– Глупо, потому что романтично. Романтика всегда глупа.
– Почему же? На правах невесты я могла бы вам носить в тюрьму передачи.
– Не зная даже, как меня зовут?
– Я бы смогла узнать ваше имя по результатам вашей идентификации.
Серафим вздохнул над её безнадёжной наивностью.
– Вы – прекрасный, жертвенный человек, – с едва уловимым сарказмом произнёс он.
Но девушка, похоже, приняла это за чистую монету и очень серьёзно ответила:
– А вы – человек духовный. Такое редко встретишь в наше время. Вы… ортодоксальный христианин истинной церкви?
Серафим внимательно посмотрел на неё.
– Да, естественно, – сказал он.
– Поёте на клиросе?
– Приходится иногда, – напряжённо кивнул Серафим.
– А в каком храме?
– Храм не здесь… он в другом мегаполисе.
– То есть вы у нас в гостях? – обрадовалась девушка.
– Можно сказать и так, – хмуро произнёс Серафим.
– О, тогда разрешите вас пригласить сегодня в нашу картинную галерею! Будет замечательная лекция об искусстве нового времени!
Серафиму начал надоедать этот разговор. Он спешил в Управление.
– Вы переоцениваете мои интеллектуальные способности, – с пренебрежением сказал он. – Если бы на моём месте был мой друг – византийский принц, то он бы с радостью пошёл бы с вами. А лично меня совершенно не интересует живопись. Травма детства. Родители по выставкам затаскали. В музеях мне душно и скучно до обморока. Поэтому я премного благодарен вам за ваше участие ко мне и поспешу откланяться.
Он гипер-учтиво поклонился и вдруг замер. Он увидел, что из её пухлой дамской сумочки, которую она носила через плечо, настолько пухлой, что даже не застёгивалась застёжка, торчит корешок книги. И это была Библия! Он с удивлением поднял на неё глаза и начал внимательно рассматривать, как будто только в эту секунду в первый раз и увидел. Как же он сразу не понял? Где же была его интуиция? Мягкое благородное лицо, лишённое даже следов макияжа, серьёзный чистый взгляд, опрятно убранные в элегантную причёску не крашенные волосы. Не красивая, но очень симпатичная. Его настроение тут же изменилось. Он радостно улыбнулся и начал говорить, но язык его не слушался:
– Эээ... знаете... эээ… хотя… ааа… если подумать… эээ… я бы мог бы… иии… – Он остановился, чтобы, наконец, собраться, и с выдохом проговорил: – Вы же, в конце концов, меня спасли!
Девушка повеселела. Она протянула ему руку в перчатке, между указательным и средним пальцами держа визитку.
– Сегодня в семь вечера у входа в галерею. Свяжитесь со мной.
Серафим взял визитку, но покачал головой.
– Я не смогу связаться с вами. У меня псифона нет.
Девушка удивилась, но тут же быстро сказала:
– Тогда я просто буду ждать вас в семь часов у входа в картинную галерею. Улица Живописная, первое здание. Мимо него не пройдёте.
Она развернулась и пошла по аллее, а он смотрел ей вслед. Она почувствовала его взгляд, снова повернулась к нему и крикнула:
– В семь у картинной галереи!
Серафим перекрестился и сокрушённо произнёс:
– Господи, прости меня, что я роптал на Тебя! Ты устроил всё просто идеально!
