– Послушай, Максимилиан… приходи позже, – оскалился охранник. – Я бы, на твоём месте, не мешал бы сейчас родителям.
– Костас… но я очень хочу к папе и маме!
Костас присел к нему, вытащил пистолет и сказал:
– Лучше посмотри, что у меня есть! – Он разрядил пистолет и дал подержать ему. Пистолет был очень тяжёлый и Максим с трудом мог его поднять. – Не расстраивайся! – похлопал его по плечу Костас. – Когда ты вырастешь, то будешь держать его одной рукой.
В другой раз он был бы и счастлив поболтать с Костасом, но был очень испуган и ещё слабый спросонья.
– Я хочу к папе и маме! – настойчиво просил Максимилиан. – Мне приснился страшный сон. Мне очень больно и холодно. Я боюсь темноты.
– Мне твой отец голову отрежет за это, – со смехом сказал Костас и, поднявшись, постучал в дверь.
– Алексиос, Василики! – позвал Костас. Ему не ответили. – Господин! Госпожа! Простите, но к вам пришёл наследник! Не могу его отговорить, он отобрал у меня пистолет, угрожает им и рвётся к вам!
– Впусти его! – услышал Максимилиан голос отца. Костас отпер дверь, и Максимилиан с благодарностью отдал ему пистолет и, шлёпая босыми ногами, побежал к отцу. Отец лежал в постели, а мать в облаке чёрных волос, прикрыв длинными чёрными ресницами сине-зелёные глаза, покоилась на его груди. Увидев его, они заулыбались; а он с разбегу запрыгнул в постель, перелез через отца и, ёрзая, уютно устроился между ними. Они его обняли и с двух сторон поцеловали, он же таял в блаженстве их любви к нему и друг к другу.
– Что случилось, малыш? – спросила мама.
– Мне приснилось, что я потерял вас. Я был один, и мне стало очень страшно! Я искал вас и не мог найти…
– Харитомэно 1, – произнесла мать и погладила его по голове. – Это просто плохой сон. Мы здесь, мы рядом с тобой.
Он прижался к ней, успокаиваясь от её восхитительного запаха, обнял за шею и поцеловал, потом повернулся к отцу и, также прижавшись к нему, тоже поцеловал.
– Папа, я люблю тебя! Прошу тебя, не надо отрезать голову Костасу. Он хороший. Это я попросил его меня впустить.
Мама засмеялась и сказала:
– Что ты сынок! Костас просто шутит. Разве может твой папа кого-нибудь обидеть? Он просто не знает своего господина так, как знаем его мы.
– Максимилиан! Как же ты похож на маму! Как я люблю вас! – воскликнул отец и прижал их обоих к себе. Потом огромной ладонью погладил его по щеке и спросил: – Хочешь, я отнесу тебя в твою постель и побуду с тобой? – Максимилиан был очень рад, он так редко был с отцом вместе, и он кивнул. – Поцелуй маму, пусть она отдохнёт ещё немного...
Отец, как волшебник, укрылся с головы до ног покрывалом и, взяв его на руки, понес к двери. Когда они проходили мимо охраника, Максимилиан сказал ему:
– Не бойся! Я поговорил с папой насчёт тебя!
– Мой спаситель! Я буду помнить твою доброту вечно! – загоготал Костас.
Отец уложил его в постель и лёг рядом.
– Откуда приходят плохие сны? – спросил Максим.
– Не знаю, сын… но знаю, как защититься от них. Хочешь я тебе открою тайну?
Максимилиан с восторгом кивнул. Отец заговорил загадочным шёпотом:
– Там высоко на небесах есть Бог. Он сильный и Царь всего мира. Когда ты засыпаешь, то попроси, чтобы Он тебя защитил. И он пошлёт ангелов Своих, чтобы они защитили тебя. А когда проснёшься, то поблагодари Его. И не случится с тобой никакого зла.
Отец провёл пальцем ему по лбу, рисуя крест.
– Только ты не говори об этой тайне маме.
– Почему, пап?
– Мама в Него не верит. А я верю.
Отец повернул его на бочок и прижал лицом к себе.
– Спи, малыш. Никогда ничего не бойся. Ты никогда нас не потеряешь. Потерять можно только тогда, когда перестал любить. Если ты любишь, то помнишь. Пока ты помнишь, мы будем живы, мы будем рядом…
Он начал гладить его по спинке и тихо-тихо очень красиво запел:
Deite laoi, apantes sumphonos,
Hriston animnesomen,
Ton en to baptismati... pantas hmas ekafaranta. 2
– Христон анимнэсомэн… Тон эн то баптисмати… пантас хмас экафаранта… 3 – тихо и красиво пропел Максим.
Арден, вскинул голову и быстро перекрестился.
– Вы слышали? Что это? Что за песня?
– Это Византийский гимн! – воскликнул Владимир.
Максим медленно открыл глаза и увидел Ардена, стоящего рядом с его постелью на коленях. Ему казалось, что он не видел его уже целую вечность и даже соскучился по нему. Внутри голос отца ещё повторял и повторял слова этой замечательной песни. И Максим улыбнулся ему.
– Арден Гарриевич… – тихо сказал он. – Вы здесь? Я рад вас видеть…
Арден промакивал рукой мокрые глаза и сосредоточенно смотрел на него.
Максим с удивлением обвёл глазами незнакомых братьев, стоящих на коленях у его постели, и, увидев Кира, хотел было сесть, но что-то его удержало. Он приподнял голову и увидел, что стянут по рукам и ногам широкими ремнями. Он поднял испуганные глаза на Кира и прошептал:
– Кир... Зачем?!
Кир со вздохом перекрестился, вскочил на ноги и начал трясущимися руками отстёгивать ремни. Максим искал его взгляда, но он, пряча глаза, не смотрел на него, только приговаривал:
– Прости, Максим, потерпи, сейчас всё это уберем. Немедленно всё уберем!
Освободив его, Кир поднял изголовье кровати так, чтобы Максим мог полулежать или полусидеть, затем стал растирать его холодные затёкшие руки. Максим молча смотрел на него. Арден сел на постель в его ногах, а незнакомые братья встали с колен и стояли рядом. Все молчали. От этого Максиму стало жутко. Он посмотрел на Ардена и спросил:
– Почему вы так на меня смотрите? Я что-то страшное сделал здесь, в Вознесенке? Я… я… на кого-то напал?
Арден глубоко и облегчённо вздохнул и, наконец, улыбнулся.
– Нет, дорогой Максим. Но мы за тебя страшно волновались. Давай не будем сейчас об этом. Ты как себя чувствуешь? Ты можешь встать?
Максим попробовал сесть, затем свесил ноги с постели.
– Со мной всё в порядке, – сказал он.
Арден удивлённо снова перекрестился. За ним это сделали и все остальные.
– Велик Господь, – воскликнул один из них, за ним славили Бога все. Он протянул Максиму руку и представился. – Брат Владимир. Можно просто Володя.
– Брат Игорь, – представился другой. – Мы видели тебя вчера на богослужении.
– Я что-то смутно помню вчерашний день, – признался Максим. – Но богослужение я помню… Да! – вдруг озарило его. – Мы же говорили со Стефаном, и я обещал ему, что буду на утреннем богослужении. Сколько времени? Я опоздал?
Братья переглянулись. Максим посмотрел на Кира, ему показалось, что тот онемел. Наконец, Кир опомнился и сказал:
– Нет, Максим, не опоздал. Сейчас раннее утро. – А ты что… ты хочешь пойти на богослужение?!
Максим удивился его вопросу.
– Да… Я же обещал… – он, холодея, всматривался в их изумлённые лица. – Мне же можно? Или я… взаперти?
Кир посмотрел на Ардена, как будто спрашивая его о чём-то. Арден в замешательстве посмотрел на Кира, и Кир, так и не получив ответа, сказал:
– Конечно! Если ты чувствуешь в себе силы!
Максим чувствовал слабость, но, в целом, всё было хорошо. Он испытывал сильное томление в душе, так всегда было, когда его душа жаждала молитвы. Он опасливо заглянул в глаза Ардену и тихо спросил:
– Можно ли мне немного помолиться до богослужения? Можно ли побыть в уединении?
Арден встал и заходил по комнате, сложив руки на груди. Максим с грустью следил за ним глазами, пытаясь понять, что его так взволновало. Наконец, он опустил голову и расстроено проговорил:
– Если нельзя… хорошо, я как-нибудь постараюсь без этого обойтись…
Арден остановился и со вздохом сказал:
– Можно, конечно, можно, Максим! О чём ты вообще говоришь? Помолись! Если мы понадобимся, то мы тут рядом, в соседней комнате отдыха.
– Я зайду за тобой, – сказал ему Кир.
Все направились к двери. Последним выходил Кир, он осторожно закрыл за собой дверь.
Наступила тишина. Максим сполз на пол, встал на одно колено и, прикрыв глаза, вылил из себя то, что звучало в нём тихо, шёпотом, что переполняло его сердце. Он запел сначала негромко и медитативно, затем все увереннее и громче:
Deite laoi, apantes sumphonos,
Hriston anumnosomen,
Ton en to baptismati...
Он пел и пел, не останавливаясь, заканчивая и начиная петь снова. Он слышал внутри себя голос, который подсказывал ему слова… Это была та колыбельная, как из детства. Она говорила ему о том, что надо любить, чтобы помнить, а пока помнишь, все, кого любишь, будут живы, будут рядом. Он вспомнил мужественный голос отца, тепло матери, их объятия и безмятежную нежность. Вдруг он услышал знакомый звонкий смех и губами ощутил прикосновение к глазам любимой Эвридики. Она прижала его руку к своей щеке. Пока любишь – помнишь. Пока помнишь – они будут живы… Они ушли… но Максим всё равно ещё мог любить. Он вспомнил всегда серьёзное лицо Савватия и ощутил его присутствие рядом, совсем рядом с ним. Он увидел его за любимым занятием – чтением книг. Он увидел неунывающего мощного Серафима в своём любимом состоянии – в выполнении жима лёжа, и улыбнулся ему. А для Максима не было ничего желаннее пребывания в молитве. Наставник же был идеалом во плоти. Он превосходил физической силой и боевой подготовкой Серафима, начитанностью – Савватия и силой молитвы – Максима. Удивительно, насколько разными были они. Но любовь их всех объединяла вместе. Теперь нет никого. Он остался один… Серафим и Наставник, наверное, погибли во время той ужасной грозы… Все, кого он любил, на небесах... Но разве боль утраты может заставить его разучиться любить? Сейчас он дотронулся до каждого из них через память и молитву. Память о них – это единственная звезда, которая продолжает гореть, так ярко! Это – последний свет, который исчезнет в лучах восходящего солнца. Ещё немного времени он будет жив, и пока он может дотянуться и притронуться к ним – они не умрут. Пока живёшь – любишь. Пока любишь – помнишь. Пока помнишь – они будут живы. Они будут рядом. Они будут вместе.
Пришли трое братьев на смену, но Арден отослал их, так как не мог отойти от Максима. Он пребывал в таком изумлении, был так взбудоражен, что спать ему не хотелось совсем. Он смотрел на Кира, который, прислонившись спиной к дверям, в восторге с закрытыми глазами слушал изумительной красоты пение Максима, без устали благодаря Господа, и всё время крестился. Владимир, измучившись, спал, склонив голову на подголовник кресла, Игорь же наоборот, терзался кучей вопросов, которые хотел задать Ардену и Киру, но считал это пока неуместным. Наконец, Игорь решился. Он напомнил Ардену и Киру их разговор насчёт одержимости и благодати и спросил, не будет ли опасно Максиму снова оказаться на братском богослужении, на что Арден ему ответил:
– Я об этом только и думаю. Я бы сказал: «Нет», но тогда кто ответит мне, что значит всё это!!! – и он указал рукой на дверь, за которой пел Максим. – Я вижу только благодать и действие Господа в нём и не вижу ничего, что могло бы даже напомнить мне о том, что с ним произошло вчера вечером! Сам-то он хоть помнит об этом?!
Кир всё время смотрел на часы, ему казалось, что время просто застыло. Преграда в виде двери, отделяющая его от Максима, была ему невыносима. Внутри него сплёлся клубок сложных переживаний, начиная от страха, что Максим снова совершит попытку самоубийства, заканчивая шоком от того смирения, которое он увидел в его бесконечно добрых глазах. Когда Максим заканчивал петь, Кир весь сжимался от ужаса и был готов вломиться к нему в комнату, чтобы предотвратить беду, когда же Максим начинал петь снова, он прерывисто выдыхал и начинал креститься.
Но вот время подошло. Кир тактично постучал в дверь. Максим оборвал пение. Кир приоткрыл дверь и спросил, можно ли войти. Максим неуклюже поднялся с пола, и смущённо повернулся к нему.
– Спасибо, Кир, за это время тишины, которое вы дали мне, – произнёс он. – Я только сейчас понял, как же соскучился по медитации и молитве.
Кир обернулся к Ардену с глазами полными изумления. Максим сам быстро надел тунику, куртку, застегнул ботинки и приладил к ноге экзопротез. Он немного посидел на кровати, глядя на него, испытывая в душе непонятный трепет, потом внутренне встряхнулся, поднял лицо, озарённое доброй улыбкой, и проговорил:
– Кир, почему ты так на меня смотришь? Я как-то не так оделся?
Кир в растерянности отрицательно помотал головой. Максим еще больше улыбнулся и сказал:
– Тогда я готов!
Максим встал и быстро пошёл к выходу. Проходя мимо Кира, он обнял его за плечи и потащил за собой. Кир, увлекаемый Максимом, потрясённо оглянулся на Ардена и Игоря. Арден пожал плечами и бросил Игорю:
– Разбуди срочно Владимира.
Максим бодро шагал по дорожке, экзопротез бесшумно помогал ему делать каждый новый шаг. За ним, молча, шли Кир и Арден, а далеко позади их пытались догнать Игорь и Владимир. Они быстро добрались до храма, в который, как и вечером стекались люди. Максим первый здоровался со всеми, и все радостно здоровались с ним. Он вошёл в храм и замер, подняв глаза на изображение Христа на противоположной стене. Взгляд Иисуса пронзил его душу, как солнечный свет радужное стекло, и всё внутри заиграло богатством цвета. В нём снова зазвучала песня, которую шептал тихий голос. "Христон анимнэсомэн…" Он с трепетом перекрестился и, посмотрев на Кира, с сомнением спросил:
– Кир… как ты думаешь, если я попрошусь, позволят ли мне и сегодня петь?
– Какие у тебя сомнения на этот счёт? – вопросом на вопрос ответил Кир. – Пойдем!
Они прошли к возвышению, на котором уже собрался хор. Когда регент увидел Максима, он протянул ему руку, и когда тот подал свою, крепко пожал её.
– Спасибо, что вы пришли. Признаюсь, я даже не ожидал, думал, вы уже не придёте!
– Почему же? – спросил Максим. – Раз, по вашим же словам, во мне есть то, что прекрасно, разве это не повод, чтобы сразу же этим послужить Господу? Если вы позволите мне с вашим хором петь утреню, то я, грешный и недостойный, дерзну попроситься к вам в хор и на вечерню.
Регент с восхищением посмотрел на него, и только и смог произнести:
– Конечно! Вы приглашены в наш хор на все будущие богослужения!
Максим с улыбкой обернулся к Киру, а тот для ободрения его обнял и сказал:
– Ну вот, а ты боялся!
Старшим на утренней молитве был другой брат. Максим поискал глазами среди молящихся Стефана и, найдя его, улыбнулся и кивнул ему. Тот ответил таким же приветствием.
Богослужение началось. Максим, прикрыв глаза, отдался целиком пению и молитве. И снова в центре богослужения было чтение Писания. Читали текст одного из Евангелий о Воскресении Христовом. Прочитав Евангелие, проповедник заговорил о божественной Любви, которая пришла на землю, умалив себя, в образе человека. Любовь стала плотью и кровью. Она стала настоящим человеком и жила среди нас. Туда, где были боль и отчаяние – она приносила надежду, где было равнодушие – приносила милость, где была ложь – приносила правду, где была слепота – приносила свет, где была боль – приносила утешение… И даже распятая на кресте, в конвульсиях жестоких страданий, Любовь совершала дела любви, прощая врагов своих. Но потом для Того, кто принёс свет, наступила тьма, но ненадолго. Он воскрес. Воскресение Христово – это победа любви, и значит, любовь, принимая смерть, становится сильнее смерти. Она становится бессмертной.
– Костас… но я очень хочу к папе и маме!
Костас присел к нему, вытащил пистолет и сказал:
– Лучше посмотри, что у меня есть! – Он разрядил пистолет и дал подержать ему. Пистолет был очень тяжёлый и Максим с трудом мог его поднять. – Не расстраивайся! – похлопал его по плечу Костас. – Когда ты вырастешь, то будешь держать его одной рукой.
В другой раз он был бы и счастлив поболтать с Костасом, но был очень испуган и ещё слабый спросонья.
– Я хочу к папе и маме! – настойчиво просил Максимилиан. – Мне приснился страшный сон. Мне очень больно и холодно. Я боюсь темноты.
– Мне твой отец голову отрежет за это, – со смехом сказал Костас и, поднявшись, постучал в дверь.
– Алексиос, Василики! – позвал Костас. Ему не ответили. – Господин! Госпожа! Простите, но к вам пришёл наследник! Не могу его отговорить, он отобрал у меня пистолет, угрожает им и рвётся к вам!
– Впусти его! – услышал Максимилиан голос отца. Костас отпер дверь, и Максимилиан с благодарностью отдал ему пистолет и, шлёпая босыми ногами, побежал к отцу. Отец лежал в постели, а мать в облаке чёрных волос, прикрыв длинными чёрными ресницами сине-зелёные глаза, покоилась на его груди. Увидев его, они заулыбались; а он с разбегу запрыгнул в постель, перелез через отца и, ёрзая, уютно устроился между ними. Они его обняли и с двух сторон поцеловали, он же таял в блаженстве их любви к нему и друг к другу.
– Что случилось, малыш? – спросила мама.
– Мне приснилось, что я потерял вас. Я был один, и мне стало очень страшно! Я искал вас и не мог найти…
– Харитомэно 1, – произнесла мать и погладила его по голове. – Это просто плохой сон. Мы здесь, мы рядом с тобой.
Он прижался к ней, успокаиваясь от её восхитительного запаха, обнял за шею и поцеловал, потом повернулся к отцу и, также прижавшись к нему, тоже поцеловал.
– Папа, я люблю тебя! Прошу тебя, не надо отрезать голову Костасу. Он хороший. Это я попросил его меня впустить.
Мама засмеялась и сказала:
– Что ты сынок! Костас просто шутит. Разве может твой папа кого-нибудь обидеть? Он просто не знает своего господина так, как знаем его мы.
– Максимилиан! Как же ты похож на маму! Как я люблю вас! – воскликнул отец и прижал их обоих к себе. Потом огромной ладонью погладил его по щеке и спросил: – Хочешь, я отнесу тебя в твою постель и побуду с тобой? – Максимилиан был очень рад, он так редко был с отцом вместе, и он кивнул. – Поцелуй маму, пусть она отдохнёт ещё немного...
Отец, как волшебник, укрылся с головы до ног покрывалом и, взяв его на руки, понес к двери. Когда они проходили мимо охраника, Максимилиан сказал ему:
– Не бойся! Я поговорил с папой насчёт тебя!
– Мой спаситель! Я буду помнить твою доброту вечно! – загоготал Костас.
Отец уложил его в постель и лёг рядом.
– Откуда приходят плохие сны? – спросил Максим.
– Не знаю, сын… но знаю, как защититься от них. Хочешь я тебе открою тайну?
Максимилиан с восторгом кивнул. Отец заговорил загадочным шёпотом:
– Там высоко на небесах есть Бог. Он сильный и Царь всего мира. Когда ты засыпаешь, то попроси, чтобы Он тебя защитил. И он пошлёт ангелов Своих, чтобы они защитили тебя. А когда проснёшься, то поблагодари Его. И не случится с тобой никакого зла.
Отец провёл пальцем ему по лбу, рисуя крест.
– Только ты не говори об этой тайне маме.
– Почему, пап?
– Мама в Него не верит. А я верю.
Отец повернул его на бочок и прижал лицом к себе.
– Спи, малыш. Никогда ничего не бойся. Ты никогда нас не потеряешь. Потерять можно только тогда, когда перестал любить. Если ты любишь, то помнишь. Пока ты помнишь, мы будем живы, мы будем рядом…
Он начал гладить его по спинке и тихо-тихо очень красиво запел:
Deite laoi, apantes sumphonos,
Hriston animnesomen,
Ton en to baptismati... pantas hmas ekafaranta. 2
****
– Христон анимнэсомэн… Тон эн то баптисмати… пантас хмас экафаранта… 3 – тихо и красиво пропел Максим.
Арден, вскинул голову и быстро перекрестился.
– Вы слышали? Что это? Что за песня?
– Это Византийский гимн! – воскликнул Владимир.
Максим медленно открыл глаза и увидел Ардена, стоящего рядом с его постелью на коленях. Ему казалось, что он не видел его уже целую вечность и даже соскучился по нему. Внутри голос отца ещё повторял и повторял слова этой замечательной песни. И Максим улыбнулся ему.
– Арден Гарриевич… – тихо сказал он. – Вы здесь? Я рад вас видеть…
Арден промакивал рукой мокрые глаза и сосредоточенно смотрел на него.
Максим с удивлением обвёл глазами незнакомых братьев, стоящих на коленях у его постели, и, увидев Кира, хотел было сесть, но что-то его удержало. Он приподнял голову и увидел, что стянут по рукам и ногам широкими ремнями. Он поднял испуганные глаза на Кира и прошептал:
– Кир... Зачем?!
Кир со вздохом перекрестился, вскочил на ноги и начал трясущимися руками отстёгивать ремни. Максим искал его взгляда, но он, пряча глаза, не смотрел на него, только приговаривал:
– Прости, Максим, потерпи, сейчас всё это уберем. Немедленно всё уберем!
Освободив его, Кир поднял изголовье кровати так, чтобы Максим мог полулежать или полусидеть, затем стал растирать его холодные затёкшие руки. Максим молча смотрел на него. Арден сел на постель в его ногах, а незнакомые братья встали с колен и стояли рядом. Все молчали. От этого Максиму стало жутко. Он посмотрел на Ардена и спросил:
– Почему вы так на меня смотрите? Я что-то страшное сделал здесь, в Вознесенке? Я… я… на кого-то напал?
Арден глубоко и облегчённо вздохнул и, наконец, улыбнулся.
– Нет, дорогой Максим. Но мы за тебя страшно волновались. Давай не будем сейчас об этом. Ты как себя чувствуешь? Ты можешь встать?
Максим попробовал сесть, затем свесил ноги с постели.
– Со мной всё в порядке, – сказал он.
Арден удивлённо снова перекрестился. За ним это сделали и все остальные.
– Велик Господь, – воскликнул один из них, за ним славили Бога все. Он протянул Максиму руку и представился. – Брат Владимир. Можно просто Володя.
– Брат Игорь, – представился другой. – Мы видели тебя вчера на богослужении.
– Я что-то смутно помню вчерашний день, – признался Максим. – Но богослужение я помню… Да! – вдруг озарило его. – Мы же говорили со Стефаном, и я обещал ему, что буду на утреннем богослужении. Сколько времени? Я опоздал?
Братья переглянулись. Максим посмотрел на Кира, ему показалось, что тот онемел. Наконец, Кир опомнился и сказал:
– Нет, Максим, не опоздал. Сейчас раннее утро. – А ты что… ты хочешь пойти на богослужение?!
Максим удивился его вопросу.
– Да… Я же обещал… – он, холодея, всматривался в их изумлённые лица. – Мне же можно? Или я… взаперти?
Кир посмотрел на Ардена, как будто спрашивая его о чём-то. Арден в замешательстве посмотрел на Кира, и Кир, так и не получив ответа, сказал:
– Конечно! Если ты чувствуешь в себе силы!
Максим чувствовал слабость, но, в целом, всё было хорошо. Он испытывал сильное томление в душе, так всегда было, когда его душа жаждала молитвы. Он опасливо заглянул в глаза Ардену и тихо спросил:
– Можно ли мне немного помолиться до богослужения? Можно ли побыть в уединении?
Арден встал и заходил по комнате, сложив руки на груди. Максим с грустью следил за ним глазами, пытаясь понять, что его так взволновало. Наконец, он опустил голову и расстроено проговорил:
– Если нельзя… хорошо, я как-нибудь постараюсь без этого обойтись…
Арден остановился и со вздохом сказал:
– Можно, конечно, можно, Максим! О чём ты вообще говоришь? Помолись! Если мы понадобимся, то мы тут рядом, в соседней комнате отдыха.
– Я зайду за тобой, – сказал ему Кир.
Все направились к двери. Последним выходил Кир, он осторожно закрыл за собой дверь.
Наступила тишина. Максим сполз на пол, встал на одно колено и, прикрыв глаза, вылил из себя то, что звучало в нём тихо, шёпотом, что переполняло его сердце. Он запел сначала негромко и медитативно, затем все увереннее и громче:
Deite laoi, apantes sumphonos,
Hriston anumnosomen,
Ton en to baptismati...
Он пел и пел, не останавливаясь, заканчивая и начиная петь снова. Он слышал внутри себя голос, который подсказывал ему слова… Это была та колыбельная, как из детства. Она говорила ему о том, что надо любить, чтобы помнить, а пока помнишь, все, кого любишь, будут живы, будут рядом. Он вспомнил мужественный голос отца, тепло матери, их объятия и безмятежную нежность. Вдруг он услышал знакомый звонкий смех и губами ощутил прикосновение к глазам любимой Эвридики. Она прижала его руку к своей щеке. Пока любишь – помнишь. Пока помнишь – они будут живы… Они ушли… но Максим всё равно ещё мог любить. Он вспомнил всегда серьёзное лицо Савватия и ощутил его присутствие рядом, совсем рядом с ним. Он увидел его за любимым занятием – чтением книг. Он увидел неунывающего мощного Серафима в своём любимом состоянии – в выполнении жима лёжа, и улыбнулся ему. А для Максима не было ничего желаннее пребывания в молитве. Наставник же был идеалом во плоти. Он превосходил физической силой и боевой подготовкой Серафима, начитанностью – Савватия и силой молитвы – Максима. Удивительно, насколько разными были они. Но любовь их всех объединяла вместе. Теперь нет никого. Он остался один… Серафим и Наставник, наверное, погибли во время той ужасной грозы… Все, кого он любил, на небесах... Но разве боль утраты может заставить его разучиться любить? Сейчас он дотронулся до каждого из них через память и молитву. Память о них – это единственная звезда, которая продолжает гореть, так ярко! Это – последний свет, который исчезнет в лучах восходящего солнца. Ещё немного времени он будет жив, и пока он может дотянуться и притронуться к ним – они не умрут. Пока живёшь – любишь. Пока любишь – помнишь. Пока помнишь – они будут живы. Они будут рядом. Они будут вместе.
****
Пришли трое братьев на смену, но Арден отослал их, так как не мог отойти от Максима. Он пребывал в таком изумлении, был так взбудоражен, что спать ему не хотелось совсем. Он смотрел на Кира, который, прислонившись спиной к дверям, в восторге с закрытыми глазами слушал изумительной красоты пение Максима, без устали благодаря Господа, и всё время крестился. Владимир, измучившись, спал, склонив голову на подголовник кресла, Игорь же наоборот, терзался кучей вопросов, которые хотел задать Ардену и Киру, но считал это пока неуместным. Наконец, Игорь решился. Он напомнил Ардену и Киру их разговор насчёт одержимости и благодати и спросил, не будет ли опасно Максиму снова оказаться на братском богослужении, на что Арден ему ответил:
– Я об этом только и думаю. Я бы сказал: «Нет», но тогда кто ответит мне, что значит всё это!!! – и он указал рукой на дверь, за которой пел Максим. – Я вижу только благодать и действие Господа в нём и не вижу ничего, что могло бы даже напомнить мне о том, что с ним произошло вчера вечером! Сам-то он хоть помнит об этом?!
Кир всё время смотрел на часы, ему казалось, что время просто застыло. Преграда в виде двери, отделяющая его от Максима, была ему невыносима. Внутри него сплёлся клубок сложных переживаний, начиная от страха, что Максим снова совершит попытку самоубийства, заканчивая шоком от того смирения, которое он увидел в его бесконечно добрых глазах. Когда Максим заканчивал петь, Кир весь сжимался от ужаса и был готов вломиться к нему в комнату, чтобы предотвратить беду, когда же Максим начинал петь снова, он прерывисто выдыхал и начинал креститься.
Но вот время подошло. Кир тактично постучал в дверь. Максим оборвал пение. Кир приоткрыл дверь и спросил, можно ли войти. Максим неуклюже поднялся с пола, и смущённо повернулся к нему.
– Спасибо, Кир, за это время тишины, которое вы дали мне, – произнёс он. – Я только сейчас понял, как же соскучился по медитации и молитве.
Кир обернулся к Ардену с глазами полными изумления. Максим сам быстро надел тунику, куртку, застегнул ботинки и приладил к ноге экзопротез. Он немного посидел на кровати, глядя на него, испытывая в душе непонятный трепет, потом внутренне встряхнулся, поднял лицо, озарённое доброй улыбкой, и проговорил:
– Кир, почему ты так на меня смотришь? Я как-то не так оделся?
Кир в растерянности отрицательно помотал головой. Максим еще больше улыбнулся и сказал:
– Тогда я готов!
Максим встал и быстро пошёл к выходу. Проходя мимо Кира, он обнял его за плечи и потащил за собой. Кир, увлекаемый Максимом, потрясённо оглянулся на Ардена и Игоря. Арден пожал плечами и бросил Игорю:
– Разбуди срочно Владимира.
Максим бодро шагал по дорожке, экзопротез бесшумно помогал ему делать каждый новый шаг. За ним, молча, шли Кир и Арден, а далеко позади их пытались догнать Игорь и Владимир. Они быстро добрались до храма, в который, как и вечером стекались люди. Максим первый здоровался со всеми, и все радостно здоровались с ним. Он вошёл в храм и замер, подняв глаза на изображение Христа на противоположной стене. Взгляд Иисуса пронзил его душу, как солнечный свет радужное стекло, и всё внутри заиграло богатством цвета. В нём снова зазвучала песня, которую шептал тихий голос. "Христон анимнэсомэн…" Он с трепетом перекрестился и, посмотрев на Кира, с сомнением спросил:
– Кир… как ты думаешь, если я попрошусь, позволят ли мне и сегодня петь?
– Какие у тебя сомнения на этот счёт? – вопросом на вопрос ответил Кир. – Пойдем!
Они прошли к возвышению, на котором уже собрался хор. Когда регент увидел Максима, он протянул ему руку, и когда тот подал свою, крепко пожал её.
– Спасибо, что вы пришли. Признаюсь, я даже не ожидал, думал, вы уже не придёте!
– Почему же? – спросил Максим. – Раз, по вашим же словам, во мне есть то, что прекрасно, разве это не повод, чтобы сразу же этим послужить Господу? Если вы позволите мне с вашим хором петь утреню, то я, грешный и недостойный, дерзну попроситься к вам в хор и на вечерню.
Регент с восхищением посмотрел на него, и только и смог произнести:
– Конечно! Вы приглашены в наш хор на все будущие богослужения!
Максим с улыбкой обернулся к Киру, а тот для ободрения его обнял и сказал:
– Ну вот, а ты боялся!
Старшим на утренней молитве был другой брат. Максим поискал глазами среди молящихся Стефана и, найдя его, улыбнулся и кивнул ему. Тот ответил таким же приветствием.
Богослужение началось. Максим, прикрыв глаза, отдался целиком пению и молитве. И снова в центре богослужения было чтение Писания. Читали текст одного из Евангелий о Воскресении Христовом. Прочитав Евангелие, проповедник заговорил о божественной Любви, которая пришла на землю, умалив себя, в образе человека. Любовь стала плотью и кровью. Она стала настоящим человеком и жила среди нас. Туда, где были боль и отчаяние – она приносила надежду, где было равнодушие – приносила милость, где была ложь – приносила правду, где была слепота – приносила свет, где была боль – приносила утешение… И даже распятая на кресте, в конвульсиях жестоких страданий, Любовь совершала дела любви, прощая врагов своих. Но потом для Того, кто принёс свет, наступила тьма, но ненадолго. Он воскрес. Воскресение Христово – это победа любви, и значит, любовь, принимая смерть, становится сильнее смерти. Она становится бессмертной.
