– Да знаю я, что это не моё дело. Но я не хочу быть твоей марионеткой.
Он убрал телефон и ударил кулаком по подоконнику. Я замерла, сердце колотилось. Это был второй раз, когда я видела его таким – не королём лицея, а кем-то, кто борется с чем-то внутри. Но я тут же напомнила себе: он – причина моего ада. Его боль не отменяет того, что он делает со мной.
Я тихо отошла, стараясь не издать ни звука. Весь день я избегала его и Маши, держалась ближе к Лере. Но слухи не утихали. На перемене я услышала, как две девчонки из параллельного класса шептались: «Говорят, её вообще выгонят скоро. Она тут только из жалости». Я ускорила шаг, чтобы не слышать продолжения.
Дома я сидела в своей комнате, глядя на учебники, которые так и не открыла. Мама вернулась поздно, усталая, как всегда. Она заметила моё лицо и нахмурилась.
– Крис, что случилось? Ты какая-то бледная.
– Ничего, – солгала я. – Просто устала.
Я не могла рассказать ей про директора, про слухи, про Алекса. Она и так работала до изнеможения, чтобы я могла учиться в этом лицее. Если она узнает, что меня могут выгнать, это её убьёт. Я заставила себя улыбнуться и ушла в свою комнату.
Лежа на кровати, я думала о том, что видела в коридоре. Сообщение от Виктории. Его злость. Его слова о марионетке. Может, он и правда ненавидит свою жизнь? Может, поэтому он срывается на мне? Но это не меняло ничего. Он делал всё, чтобы я чувствовала себя ничтожеством. И я не знала, как с этим бороться.
Лера написала мне: «Крис, мы что-нибудь придумаем. Он не победит». Я ответила: «Спасибо». Но в глубине души я не верила, что мы можем выиграть. Не против него. Не против его мира.
Лицей решил устроить конкурс талантов – якобы для сплочения старшеклассников в начале учебного года. Я узнала об этом за три дня до мероприятия, когда мисс Павлова, наша классная руководительница, поймала меня в коридоре и сказала, что я должна участвовать. «Кристина, ты хорошо пишешь, можешь прочитать стихи. Это покажет, что ты часть нашего сообщества», – ее голос был мягким, но я чувствовала подвох. После разговора с директором я знала: это их способ проверить, «достойна» ли я лицея. Отказаться было нельзя.
Я сидела в своей комнате, перечитывая старое стихотворение, которое написала год назад. Оно было о море, о свободе – о том, чего у меня никогда не было. Руки дрожали, когда я представляла, как буду стоять на сцене перед всем лицеем. Слухи, начатые Алексом, уже сделали меня посмешищем. А теперь я должна выйти и дать им новый повод смеяться?
В день конкурса актовый зал был набит до отказа. Ученики, учителя, даже несколько родителей – все собрались, чтобы посмотреть на «таланты». Я видела, как мама Алекса – высокая женщина в строгом костюме – сидела в первом ряду, переписываясь с кем-то по телефону. Моя мама не смогла прийти – у нее была смена, и я была этому рада. Не хотела, чтобы она видела, как все может обернуться.
Когда ведущий объявил мое имя, я почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Я встала, стараясь не споткнуться, и пошла к сцене. Свет софитов бил в глаза, и я едва видела лица в зале. Но я знала, что Алекс там. Его присутствие чувствовалось, как холодный ветер. Я начала читать, стараясь не запинаться, но голос дрожал.
– Море шепчет о свободе, о волнах, что рвутся ввысь... – слова звучали тихо, почти терялись в шуме зала.
И тут я услышала его голос. Алекс. Громкий, насмешливый, перебивающий меня.
– Серьезно, Кристина? Стихи про свободу? Ты бы лучше про свой двор написала!
Зал захихикал. Я замерла, слова застряли в горле. Маша, сидевшая в первых рядах, добавила:
– Да, или про мамину швабру! Это твой настоящий талант!
Смех стал громче. Я стиснула листок, чувствуя, как он мнется в руках. Хотела убежать, но ноги не слушались. Мисс Павлова поднялась со своего места, но ее взгляд был скорее раздраженным, чем поддерживающим. Я заставила себя дочитать последние строки, почти шепотом, и спустилась со сцены, не глядя в зал. Смех все еще звенел в ушах.
Я пробралась к выходу, надеясь спрятаться в коридоре, но, торопясь, уронила листок со стихами. Я не заметила этого сразу и почти выбежала из зала. У дверей меня перехватил Макс. Он стоял, скрестив руки, с той же ухмылкой, что всегда.
– Ну что, поэтесса? Думала, тебя тут похвалят? – сказал он, блокируя проход. – Возвращайся в свою дыру, там тебе место.
Я хотела пройти мимо, но он шагнул ближе, и я отступила. В этот момент я заметила Алекса, выходящего из зала. Его глаза встретились с моими, и он замер на секунду. В его взгляде не было привычного презрения – было что-то другое, будто он смотрел на меня впервые. Это длилось мгновение, но я почувствовала, как сердце сжалось. Он шагнул ко мне, держа в руке мой смятый листок со стихами.
– Это твое, – сказал он, протягивая бумагу. Его голос был ровным, но с лёгкой насмешкой. – Не мусори в нашем лицее, Кристина.
Я взяла листок, не глядя на него, и пробормотала:
– Спасибо.
Он задержал взгляд на мне ещё на секунду, потом повернулся и ушёл. Макс хмыкнул, но отошёл, не сказав больше ничего. Я стояла, сжимая листок, не понимая, что только что произошло. Почему он это сделал? Зачем вернул мне стихи? Это была просто ещё одна насмешка, или что-то другое? Его взгляд, без привычной злости, путал меня.
Я вышла в коридор, чувствуя, как ноги дрожат. Этот момент не выходил из головы. Алекс, который всегда был жестоким, вдруг сделал что-то... обычное? Но его слова всё ещё жгли – про двор, про швабру, про всё, что он и его дружки использовали против меня. Я не знала, что думать. Может, это просто новая игра? Ещё один способ заставить меня чувствовать себя хуже?
Утро в лицее началось с обычного гула — звонки, шаги, смех, но для меня каждый звук был как предупреждение. После конкурса талантов я чувствовала себя ещё более чужой. Смех зала, слова Маши, насмешка Алекса — всё это въелось в память, как пятно, которое не отстирать. А тот момент, когда он вернул мне листок со стихами, только путал. Его взгляд — без привычной злости — был как загадка, которую я не хотела разгадывать. Но он не давал мне покоя.
Я сидела на алгебре, стараясь не смотреть по сторонам. Мисс Соколова, наша учительница, объясняла уравнения, но я едва слышала её. Вчера вечером я получила записку от секретаря директора: меня снова вызвали в кабинет. «Обсудить ваше положение в лицее», — было написано. Я сжала ручку, чувствуя, как пальцы холодеют. Это не могло быть просто совпадением. Слухи, начатые Алексом, уже дошли до соседей, до учителей, до директора. А теперь, похоже, они решили сделать следующий шаг.
На перемене я направилась к кабинету директора, стараясь держаться подальше от толпы. Но у лестницы меня догнала Маша. Она была с подружкой, как всегда, и её улыбка была острой, как лезвие.
– О, Кристина, опять к директору? – сказала она громко, чтобы все слышали. – Что, уже выгоняют? Пора паковать рюкзак в свою муниципальную школу.
Её подружка засмеялась, а несколько ребят рядом замедлили шаг, прислушиваясь. Я опустила голову, чувствуя, как щеки горят.
– Отстань, Маша, – пробормотала я, но мой голос был таким тихим, что она, кажется, даже не услышала.
– Серьезно, зачем ты вообще здесь? – продолжала она, шагая за мной. – Все знают, что ты тут только из-за какой-то жалости. Твоя мама моет полы, а ты притворяешься, что можешь быть одной из нас?
Я ускорила шаг, но её слова догоняли меня. В коридоре я заметила Алекса, стоявшего у стены с Максом. Он смотрел на меня, но не с привычной ухмылкой. Его взгляд был спокойным, почти внимательным, как тогда, когда он вернул мне листок. Я отвернулась, боясь встретиться с ним глазами. Почему он так смотрит? Это была не злость, не насмешка — что-то, чего я не могла понять. Но я знала: доверять ему нельзя.
В кабинете директора было холодно, несмотря на солнечный свет за окном. Игорь Петрович сидел за столом, листая какие-то документы, а рядом стояла мисс Григорьева, учительница истории, с тем же строгим выражением лица.
– Кристина, садись, – сказал директор, не глядя на меня.
Я села, сжимая руки на коленях. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться.
– Мы получили новые жалобы, – начал он, наконец подняв глаза. – Анонимные письма и сообщения в школьном чате. В них говорится, что твое присутствие в лицее... подрывает репутацию. Утверждают, что твоя семья не платит за обучение, и это вызывает вопросы.
Я почувствовала, как горло сжимается.
– Это неправда, – сказала я, стараясь говорить твердо. – Мое обучение оплачено. Я уже говорила... из-за моего отца.
Мисс Григорьева кашлянула.
– Мы знаем эту историю, Кристина. Но слухи не утихают. Родители некоторых учеников тоже начали задавать вопросы. Мы не можем игнорировать это.
– Что это значит? – спросила я, чувствуя, как голос дрожит.
Игорь Петрович вздохнул.
– Это значит, что мы даем тебе испытательный срок. До конца семестра ты должна доказать, что заслуживаешь быть здесь. Никаких нарушений, отличные оценки, участие в школьной жизни. Если будут проблемы, мы будем вынуждены пересмотреть твое место в лицее.
Я кивнула, не в силах говорить. Испытательный срок. Это было как клеймо, как доказательство, что я здесь чужая. Я вышла из кабинета, чувствуя, как ноги подкашиваются. В коридоре было пусто, но я всё равно оглядывалась, боясь встретить Машу или её подружек. Или Алекса.
На следующем уроке, английском, я сидела в углу, стараясь не привлекать внимания. Но мисс Павлова, наша классная, решила устроить обсуждение в группах. Меня поставили с двумя девочками из класса и... Алексом. Я сжалась, когда он сел напротив, небрежно бросив рюкзак на парту. Его взгляд снова скользнул по мне, и я опустила глаза, притворяясь, что читаю задание.
– Ну что, Кристина, опять молчать будешь? – сказал он, и его голос был пропитан привычной насмешкой. – Или у тебя только стихи про море получаются?
Девочки хихикнули, но я заметила, что он смотрел на меня дольше, чем нужно. Его глаза были не такими холодными, как обычно. Это было почти незаметно, но я почувствовала, как что-то внутри сжалось. Я пробормотала что-то про текст, который мы обсуждали, и он неожиданно кивнул, будто соглашаясь.
– Неплохо, – сказал он тихо, почти для себя. – Для дочки уборщицы.
Я замерла. Это была его обычная жестокость, но тон был другой. Не злой, а... задумчивый? Я не понимала, что происходит. Остаток урока я старалась не смотреть на него, но чувствовала его взгляд. Когда звонок прозвенел, он ушёл, не сказав больше ничего, а я осталась сидеть, сжимая ручку.
После уроков я шла к выходу, когда Маша снова появилась, как будто поджидала меня. Она стояла с подружкой у школьных ворот, держа телефон.
– Кристина, посмотри, – сказала она, сунув мне экран под нос. Это был школьный чат, где кто-то выложил фото моего листка со стихами – того самого, который я уронила на конкурсе. Под ним было десятки комментариев: «Поэтесса двора», «Когда уже её выгонят?», «Стихи для швабры». Я узнала стиль – это было дело рук Алекса или его компании.
– Тебе нравится? – спросила Маша с фальшивой улыбкой. – Мы подумали, что твои стихи достойны публики.
Я хотела что-то сказать, но горло сжалось. Я отвернулась и почти побежала к автобусной остановке. В автобусе я сидела у окна, глядя на проносящиеся дома. Слухи, письмо, испытательный срок, теперь это фото. Всё это было как сеть, которая затягивалась вокруг меня. И Алекс – в центре всего этого. Но его взгляд, его странное «неплохо» на уроке... Почему он так себя ведёт? Это была просто новая насмешка, или что-то ещё?
Дома я сидела в своей комнате, глядя на учебники, которые так и не открыла. Мама вернулась поздно, усталая, с красными от химии руками. Она заметила мое лицо и нахмурилась.
– Крис, что с тобой? Ты опять какая-то бледная.
– Просто устала, – солгала я, заставляя себя улыбнуться. – Много заданий.
Я не могла рассказать ей про испытательный срок, про фото в чате, про конкурс. Она работала до изнеможения, чтобы я могла учиться в этом лицее. Если она узнает, как всё плохо, это её сломает. Я ушла в свою комнату, легла на кровать и закрыла глаза. В голове крутились слова Маши, смех зала, тот листок, который вернул Алекс. Его взгляд. Его «неплохо». Я не понимала, что он задумал, и это пугало больше, чем его обычная злость. Я просто хотела, чтобы этот день закончился. Чтобы всё закончилось.
С момента разговора с директором прошло две недели, и каждый день был как повтор предыдущего – унижения, шепотки, косые взгляды. Алекс не останавливался. Перед компанией он был главным в издевательствах: на переменах подговаривал Макса подставить мне ногу в коридоре, так что я спотыкалась на глазах у всех, или комментировал мою одежду громко, чтобы весь класс слышал. «Кристина, твои кеды из прошлого века? Попроси маму помыть полы за новые», – говорил он, и смех разносился по залу. Маша всегда поддакивала, добавляя свои колкости, а Макс хохотал, как будто это была лучшая шутка в мире. Я молчала, опускала голову и шла дальше, чувствуя, как внутри всё сжимается.
Но наедине он был другим. Не добрым – нет, – но не таким жестоким. Однажды в пустом коридоре, когда я шла к классу, он случайно задел меня плечом, проходя мимо. Я замерла, ожидая новой насмешки, но он остановился и посмотрел на меня. Его взгляд был не злым, а странно внимательным, будто он видел меня впервые. Это длилось секунду, но мое сердце сжалось. Он ничего не сказал, просто пошел дальше, а я осталась стоять, не понимая, что это было. Ещё раз он стоял у шкафчиков, когда я проходила мимо, и не сказал ничего, просто смотрел, дольше, чем нужно. Это путало меня. Почему он не издевается, когда мы одни? Это была новая игра? Я не понимала, но эти моменты застревали в голове, мешая ненавидеть его полностью.
Слухи не утихали. Теперь они были везде – в школьном чате, в разговорах родителей, даже в соседском дворе. Директор дал мне испытательный срок, и я старалась быть идеальной: не опаздывать, отвечать на уроках, выполнять все задания. Но давление давило. Я плохо спала, мало ела, и мама начала замечать.
– Крис, ты похудела, – сказала она однажды вечером, ставя тарелку с ужином. – Что в школе? Всё нормально?
– Да, мам, – солгала я, ковыряя еду. – Просто много заданий.
Она не поверила, но не стала давить. Она работала на двух работах, и её собственная усталость не позволяла копать глубже. Я не могла рассказать ей про срок, про слухи, про Алекса. Это сломало бы её.
В понедельник всё пошло наперекосяк. Я проспала – будильник не зазвенел, потому что телефон разрядился ночью. Я вскочила, оделась на бегу и побежала к автобусу, но опоздала на пять минут. Когда я вбежала в класс истории, мисс Григорьева уже начала урок. Она посмотрела на меня с раздражением.
– Кристина, ты опоздала, – сказала она, записывая что-то в журнал. – Это нарушение. Садись.
Я села, чувствуя, как класс шепчется. Маша наклонилась к подружке и прошептала: «Вот, даже на уроки не может вовремя прийти. Когда её уже исключат?» Я опустила голову, стараясь не плакать. Это было мелкое опоздание, но под испытательным сроком любое нарушение могло стать проблемой. Я знала, что мисс Григорьева доложит директору.
Он убрал телефон и ударил кулаком по подоконнику. Я замерла, сердце колотилось. Это был второй раз, когда я видела его таким – не королём лицея, а кем-то, кто борется с чем-то внутри. Но я тут же напомнила себе: он – причина моего ада. Его боль не отменяет того, что он делает со мной.
Я тихо отошла, стараясь не издать ни звука. Весь день я избегала его и Маши, держалась ближе к Лере. Но слухи не утихали. На перемене я услышала, как две девчонки из параллельного класса шептались: «Говорят, её вообще выгонят скоро. Она тут только из жалости». Я ускорила шаг, чтобы не слышать продолжения.
Дома я сидела в своей комнате, глядя на учебники, которые так и не открыла. Мама вернулась поздно, усталая, как всегда. Она заметила моё лицо и нахмурилась.
– Крис, что случилось? Ты какая-то бледная.
– Ничего, – солгала я. – Просто устала.
Я не могла рассказать ей про директора, про слухи, про Алекса. Она и так работала до изнеможения, чтобы я могла учиться в этом лицее. Если она узнает, что меня могут выгнать, это её убьёт. Я заставила себя улыбнуться и ушла в свою комнату.
Лежа на кровати, я думала о том, что видела в коридоре. Сообщение от Виктории. Его злость. Его слова о марионетке. Может, он и правда ненавидит свою жизнь? Может, поэтому он срывается на мне? Но это не меняло ничего. Он делал всё, чтобы я чувствовала себя ничтожеством. И я не знала, как с этим бороться.
Лера написала мне: «Крис, мы что-нибудь придумаем. Он не победит». Я ответила: «Спасибо». Но в глубине души я не верила, что мы можем выиграть. Не против него. Не против его мира.
Глава 8: На сцене
Лицей решил устроить конкурс талантов – якобы для сплочения старшеклассников в начале учебного года. Я узнала об этом за три дня до мероприятия, когда мисс Павлова, наша классная руководительница, поймала меня в коридоре и сказала, что я должна участвовать. «Кристина, ты хорошо пишешь, можешь прочитать стихи. Это покажет, что ты часть нашего сообщества», – ее голос был мягким, но я чувствовала подвох. После разговора с директором я знала: это их способ проверить, «достойна» ли я лицея. Отказаться было нельзя.
Я сидела в своей комнате, перечитывая старое стихотворение, которое написала год назад. Оно было о море, о свободе – о том, чего у меня никогда не было. Руки дрожали, когда я представляла, как буду стоять на сцене перед всем лицеем. Слухи, начатые Алексом, уже сделали меня посмешищем. А теперь я должна выйти и дать им новый повод смеяться?
В день конкурса актовый зал был набит до отказа. Ученики, учителя, даже несколько родителей – все собрались, чтобы посмотреть на «таланты». Я видела, как мама Алекса – высокая женщина в строгом костюме – сидела в первом ряду, переписываясь с кем-то по телефону. Моя мама не смогла прийти – у нее была смена, и я была этому рада. Не хотела, чтобы она видела, как все может обернуться.
Когда ведущий объявил мое имя, я почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Я встала, стараясь не споткнуться, и пошла к сцене. Свет софитов бил в глаза, и я едва видела лица в зале. Но я знала, что Алекс там. Его присутствие чувствовалось, как холодный ветер. Я начала читать, стараясь не запинаться, но голос дрожал.
– Море шепчет о свободе, о волнах, что рвутся ввысь... – слова звучали тихо, почти терялись в шуме зала.
И тут я услышала его голос. Алекс. Громкий, насмешливый, перебивающий меня.
– Серьезно, Кристина? Стихи про свободу? Ты бы лучше про свой двор написала!
Зал захихикал. Я замерла, слова застряли в горле. Маша, сидевшая в первых рядах, добавила:
– Да, или про мамину швабру! Это твой настоящий талант!
Смех стал громче. Я стиснула листок, чувствуя, как он мнется в руках. Хотела убежать, но ноги не слушались. Мисс Павлова поднялась со своего места, но ее взгляд был скорее раздраженным, чем поддерживающим. Я заставила себя дочитать последние строки, почти шепотом, и спустилась со сцены, не глядя в зал. Смех все еще звенел в ушах.
Я пробралась к выходу, надеясь спрятаться в коридоре, но, торопясь, уронила листок со стихами. Я не заметила этого сразу и почти выбежала из зала. У дверей меня перехватил Макс. Он стоял, скрестив руки, с той же ухмылкой, что всегда.
– Ну что, поэтесса? Думала, тебя тут похвалят? – сказал он, блокируя проход. – Возвращайся в свою дыру, там тебе место.
Я хотела пройти мимо, но он шагнул ближе, и я отступила. В этот момент я заметила Алекса, выходящего из зала. Его глаза встретились с моими, и он замер на секунду. В его взгляде не было привычного презрения – было что-то другое, будто он смотрел на меня впервые. Это длилось мгновение, но я почувствовала, как сердце сжалось. Он шагнул ко мне, держа в руке мой смятый листок со стихами.
– Это твое, – сказал он, протягивая бумагу. Его голос был ровным, но с лёгкой насмешкой. – Не мусори в нашем лицее, Кристина.
Я взяла листок, не глядя на него, и пробормотала:
– Спасибо.
Он задержал взгляд на мне ещё на секунду, потом повернулся и ушёл. Макс хмыкнул, но отошёл, не сказав больше ничего. Я стояла, сжимая листок, не понимая, что только что произошло. Почему он это сделал? Зачем вернул мне стихи? Это была просто ещё одна насмешка, или что-то другое? Его взгляд, без привычной злости, путал меня.
Я вышла в коридор, чувствуя, как ноги дрожат. Этот момент не выходил из головы. Алекс, который всегда был жестоким, вдруг сделал что-то... обычное? Но его слова всё ещё жгли – про двор, про швабру, про всё, что он и его дружки использовали против меня. Я не знала, что думать. Может, это просто новая игра? Ещё один способ заставить меня чувствовать себя хуже?
Глава 9: Испытательный срок
Утро в лицее началось с обычного гула — звонки, шаги, смех, но для меня каждый звук был как предупреждение. После конкурса талантов я чувствовала себя ещё более чужой. Смех зала, слова Маши, насмешка Алекса — всё это въелось в память, как пятно, которое не отстирать. А тот момент, когда он вернул мне листок со стихами, только путал. Его взгляд — без привычной злости — был как загадка, которую я не хотела разгадывать. Но он не давал мне покоя.
Я сидела на алгебре, стараясь не смотреть по сторонам. Мисс Соколова, наша учительница, объясняла уравнения, но я едва слышала её. Вчера вечером я получила записку от секретаря директора: меня снова вызвали в кабинет. «Обсудить ваше положение в лицее», — было написано. Я сжала ручку, чувствуя, как пальцы холодеют. Это не могло быть просто совпадением. Слухи, начатые Алексом, уже дошли до соседей, до учителей, до директора. А теперь, похоже, они решили сделать следующий шаг.
На перемене я направилась к кабинету директора, стараясь держаться подальше от толпы. Но у лестницы меня догнала Маша. Она была с подружкой, как всегда, и её улыбка была острой, как лезвие.
– О, Кристина, опять к директору? – сказала она громко, чтобы все слышали. – Что, уже выгоняют? Пора паковать рюкзак в свою муниципальную школу.
Её подружка засмеялась, а несколько ребят рядом замедлили шаг, прислушиваясь. Я опустила голову, чувствуя, как щеки горят.
– Отстань, Маша, – пробормотала я, но мой голос был таким тихим, что она, кажется, даже не услышала.
– Серьезно, зачем ты вообще здесь? – продолжала она, шагая за мной. – Все знают, что ты тут только из-за какой-то жалости. Твоя мама моет полы, а ты притворяешься, что можешь быть одной из нас?
Я ускорила шаг, но её слова догоняли меня. В коридоре я заметила Алекса, стоявшего у стены с Максом. Он смотрел на меня, но не с привычной ухмылкой. Его взгляд был спокойным, почти внимательным, как тогда, когда он вернул мне листок. Я отвернулась, боясь встретиться с ним глазами. Почему он так смотрит? Это была не злость, не насмешка — что-то, чего я не могла понять. Но я знала: доверять ему нельзя.
В кабинете директора было холодно, несмотря на солнечный свет за окном. Игорь Петрович сидел за столом, листая какие-то документы, а рядом стояла мисс Григорьева, учительница истории, с тем же строгим выражением лица.
– Кристина, садись, – сказал директор, не глядя на меня.
Я села, сжимая руки на коленях. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться.
– Мы получили новые жалобы, – начал он, наконец подняв глаза. – Анонимные письма и сообщения в школьном чате. В них говорится, что твое присутствие в лицее... подрывает репутацию. Утверждают, что твоя семья не платит за обучение, и это вызывает вопросы.
Я почувствовала, как горло сжимается.
– Это неправда, – сказала я, стараясь говорить твердо. – Мое обучение оплачено. Я уже говорила... из-за моего отца.
Мисс Григорьева кашлянула.
– Мы знаем эту историю, Кристина. Но слухи не утихают. Родители некоторых учеников тоже начали задавать вопросы. Мы не можем игнорировать это.
– Что это значит? – спросила я, чувствуя, как голос дрожит.
Игорь Петрович вздохнул.
– Это значит, что мы даем тебе испытательный срок. До конца семестра ты должна доказать, что заслуживаешь быть здесь. Никаких нарушений, отличные оценки, участие в школьной жизни. Если будут проблемы, мы будем вынуждены пересмотреть твое место в лицее.
Я кивнула, не в силах говорить. Испытательный срок. Это было как клеймо, как доказательство, что я здесь чужая. Я вышла из кабинета, чувствуя, как ноги подкашиваются. В коридоре было пусто, но я всё равно оглядывалась, боясь встретить Машу или её подружек. Или Алекса.
На следующем уроке, английском, я сидела в углу, стараясь не привлекать внимания. Но мисс Павлова, наша классная, решила устроить обсуждение в группах. Меня поставили с двумя девочками из класса и... Алексом. Я сжалась, когда он сел напротив, небрежно бросив рюкзак на парту. Его взгляд снова скользнул по мне, и я опустила глаза, притворяясь, что читаю задание.
– Ну что, Кристина, опять молчать будешь? – сказал он, и его голос был пропитан привычной насмешкой. – Или у тебя только стихи про море получаются?
Девочки хихикнули, но я заметила, что он смотрел на меня дольше, чем нужно. Его глаза были не такими холодными, как обычно. Это было почти незаметно, но я почувствовала, как что-то внутри сжалось. Я пробормотала что-то про текст, который мы обсуждали, и он неожиданно кивнул, будто соглашаясь.
– Неплохо, – сказал он тихо, почти для себя. – Для дочки уборщицы.
Я замерла. Это была его обычная жестокость, но тон был другой. Не злой, а... задумчивый? Я не понимала, что происходит. Остаток урока я старалась не смотреть на него, но чувствовала его взгляд. Когда звонок прозвенел, он ушёл, не сказав больше ничего, а я осталась сидеть, сжимая ручку.
После уроков я шла к выходу, когда Маша снова появилась, как будто поджидала меня. Она стояла с подружкой у школьных ворот, держа телефон.
– Кристина, посмотри, – сказала она, сунув мне экран под нос. Это был школьный чат, где кто-то выложил фото моего листка со стихами – того самого, который я уронила на конкурсе. Под ним было десятки комментариев: «Поэтесса двора», «Когда уже её выгонят?», «Стихи для швабры». Я узнала стиль – это было дело рук Алекса или его компании.
– Тебе нравится? – спросила Маша с фальшивой улыбкой. – Мы подумали, что твои стихи достойны публики.
Я хотела что-то сказать, но горло сжалось. Я отвернулась и почти побежала к автобусной остановке. В автобусе я сидела у окна, глядя на проносящиеся дома. Слухи, письмо, испытательный срок, теперь это фото. Всё это было как сеть, которая затягивалась вокруг меня. И Алекс – в центре всего этого. Но его взгляд, его странное «неплохо» на уроке... Почему он так себя ведёт? Это была просто новая насмешка, или что-то ещё?
Дома я сидела в своей комнате, глядя на учебники, которые так и не открыла. Мама вернулась поздно, усталая, с красными от химии руками. Она заметила мое лицо и нахмурилась.
– Крис, что с тобой? Ты опять какая-то бледная.
– Просто устала, – солгала я, заставляя себя улыбнуться. – Много заданий.
Я не могла рассказать ей про испытательный срок, про фото в чате, про конкурс. Она работала до изнеможения, чтобы я могла учиться в этом лицее. Если она узнает, как всё плохо, это её сломает. Я ушла в свою комнату, легла на кровать и закрыла глаза. В голове крутились слова Маши, смех зала, тот листок, который вернул Алекс. Его взгляд. Его «неплохо». Я не понимала, что он задумал, и это пугало больше, чем его обычная злость. Я просто хотела, чтобы этот день закончился. Чтобы всё закончилось.
Глава 10: Последнее предупреждение
С момента разговора с директором прошло две недели, и каждый день был как повтор предыдущего – унижения, шепотки, косые взгляды. Алекс не останавливался. Перед компанией он был главным в издевательствах: на переменах подговаривал Макса подставить мне ногу в коридоре, так что я спотыкалась на глазах у всех, или комментировал мою одежду громко, чтобы весь класс слышал. «Кристина, твои кеды из прошлого века? Попроси маму помыть полы за новые», – говорил он, и смех разносился по залу. Маша всегда поддакивала, добавляя свои колкости, а Макс хохотал, как будто это была лучшая шутка в мире. Я молчала, опускала голову и шла дальше, чувствуя, как внутри всё сжимается.
Но наедине он был другим. Не добрым – нет, – но не таким жестоким. Однажды в пустом коридоре, когда я шла к классу, он случайно задел меня плечом, проходя мимо. Я замерла, ожидая новой насмешки, но он остановился и посмотрел на меня. Его взгляд был не злым, а странно внимательным, будто он видел меня впервые. Это длилось секунду, но мое сердце сжалось. Он ничего не сказал, просто пошел дальше, а я осталась стоять, не понимая, что это было. Ещё раз он стоял у шкафчиков, когда я проходила мимо, и не сказал ничего, просто смотрел, дольше, чем нужно. Это путало меня. Почему он не издевается, когда мы одни? Это была новая игра? Я не понимала, но эти моменты застревали в голове, мешая ненавидеть его полностью.
Слухи не утихали. Теперь они были везде – в школьном чате, в разговорах родителей, даже в соседском дворе. Директор дал мне испытательный срок, и я старалась быть идеальной: не опаздывать, отвечать на уроках, выполнять все задания. Но давление давило. Я плохо спала, мало ела, и мама начала замечать.
– Крис, ты похудела, – сказала она однажды вечером, ставя тарелку с ужином. – Что в школе? Всё нормально?
– Да, мам, – солгала я, ковыряя еду. – Просто много заданий.
Она не поверила, но не стала давить. Она работала на двух работах, и её собственная усталость не позволяла копать глубже. Я не могла рассказать ей про срок, про слухи, про Алекса. Это сломало бы её.
В понедельник всё пошло наперекосяк. Я проспала – будильник не зазвенел, потому что телефон разрядился ночью. Я вскочила, оделась на бегу и побежала к автобусу, но опоздала на пять минут. Когда я вбежала в класс истории, мисс Григорьева уже начала урок. Она посмотрела на меня с раздражением.
– Кристина, ты опоздала, – сказала она, записывая что-то в журнал. – Это нарушение. Садись.
Я села, чувствуя, как класс шепчется. Маша наклонилась к подружке и прошептала: «Вот, даже на уроки не может вовремя прийти. Когда её уже исключат?» Я опустила голову, стараясь не плакать. Это было мелкое опоздание, но под испытательным сроком любое нарушение могло стать проблемой. Я знала, что мисс Григорьева доложит директору.
