В каждом классе находились такие ребята, которые срывали навязанные им маски. Бунтовщиков признавали, меняя о них мнение, надевали следующий образ. Таня не «престижная» девушка, она из тех, кого считают странными, несовременными, себе на уме. С ней не получится легко гулять, вести себя вольно, так как считается удобно в отношении других. Васильевой не расскажешь сальный анекдот, она не станет пить вино из горлышка, пуская бутылку по кругу.
«Скучный экземпляр, – считали его друзья. – С ней только всерьёз? А какой дурак в семнадцать лет дружит всерьёз? Только трудности с такими девушками».
«Нет, Таня явно неудачный выбор», – объясняли ему парни.
Когда она находилась рядом, Лукьянов не обращал внимания на шуточки друзей. Ему было всё равно, что они думают. Но сейчас её не было, и он лишился той уверенности, которую она придавала. Почти физически ощущал, как раздваивается: в школе прежний, уверенный, циничный умник, а наедине с собой растерянный, страдающий человек.
Вечерами ему не хотелось никуда идти. Он слушал музыку в своей комнате, надев наушники, чтобы мать не приставала с расспросами. В уме прокручивал разговоры с Таней. Порой так увлекался, что видел её объемно, ярко. Даже начинал говорить вслух. Вспоминал, как изучал девушку. Пытался понять главное: различие между ней и Ларисой. Хотел разобраться: почему всё пошло не так, как он планировал? Почему его тянет к этой Васильевой? Чем она так волнует? Ведь раньше он не замечал её. Если бы не тот договор, то и не обратил бы внимание. Эта мысль испугала Сашку. Он мог не узнать, что способен на такие сильные чувства. «С Васильком хотелось говорить стихами».
Словно вокруг неё образовалось особое, сильное, притягивающее его поле. Лукьянов раньше не общался с такими девушками. Они казались ему отсталыми, нудными, книжными червями. В душе уважал их за чистоту: такие были недотрогами. Но предпочитал веселых, красивых девиц без предрассудков.
«И вообще, – думал Сашка, – некрасивой девушке легко быть недотрогой. На неё просто не покушается никто. А с симпатичной тихоней не хотят связываться. А будь у них возможность, вряд ли бы остались скромницами. Конечно, бывают и исключения, почему нет. Их девичья гордость – это что-то давно не нужное, древнее».
Так он думал. В шумных компаниях не смущался, когда кто-нибудь при нём целовался. Не тяготился развязных речей при девушках. Считал, раз слушают – значит, нравится. На вечеринках, выпив вина или чего-нибудь покрепче, ребята устраивали с девочками игры на раздевание. Лариса и её подруги подходили по всем параметрам его друзьям.
И вдруг Таня. Она была совсем другой. В её присутствии неловко ругаться матом. Самое удивительное: она оказалась совсем не скучной. У неё был свой взгляд, свое мнение по многим вопросам. Она много знала. Интересовалась происходящим в мире, стране, спорте. Сашке было интересно поговорить с ней на такие темы, которые в его кругу даже не затрагивались. Девушка умела пошутить, подурачиться, рядом с ней хотелось стать лучше. Расстояние, на котором Таня держала всех, стало ему заметным. Его она подпустила ближе всех. Это было доверие. К ней относились все те понятия, которые Лукьянов считал устаревшими: честь, чистота, гордость. Не только он вёл себя иначе в её обществе. Его друзья тоже общались с ней совсем не так, как с подругами Ларисы. Не такие уж они идиоты.
Ещё в самом начале их встреч Александр почувствовал интерес к девушке. Потом заметил: ему хотелось быть с ней всё чаще. Почти каждый вечер они гуляли по улицам поселка. Ходили в кино. Она так искренне реагировала на происходящее на экране, что он больше наблюдал за ней, чем за сюжетом фильма. Иногда катались на мотоцикле. Лукьянов обожал чувствовать прикосновение её тела к своей спине. Дыхание девушки щекотало ему затылок, волосы касались его лица, пахли терпким молодым виноградом. Стоило огромного труда удержаться и не поцеловать ее. Таня вызывала у него бурлящий вулкан сильнейших эмоций и чувств. Как он мог считать её незаметной? Слепой был что ли?
Как-то вечером они проходили мимо старой водонапорной башни. Весной он написал на ней имя Ларисы. Тогда вот также шёл по улице с Ледовской. Чтобы сделать ей приятное, предложил написать мелом её имя на самом верху башни.
Она прекрасно знала, что железные скобы башни давно проржавели, но не колебалась ни минуты:
– Попробуй, может, не струсишь.
И в ожидании остановилась возле подножия железного монстра.
Лукьянов чуть не сорвался тогда, чудом остался цел. Написанное мелом имя скоро смыли дожди. Пока оно виднелось, Лариса гордо говорила подружкам:
– Совсем сумасшедший, я его так просила не рисковать. Но куда там, разве послушает!
Когда он по скобам спустился на землю, руки и ноги дрожали. Ледовская поцеловала его в награду за смелость.
Башня снова напомнила ему тот случай. Сашка посмотрел на Таню и спросил:
– Хочешь, там, наверху, будет теперь твое имя?
– Нет! Совсем не хочу, – сердито ответила девушка.
В Лукьянова, словно бес вселился. Он свернул на тропинку и зашагал к башне. Таня тотчас догнала и схватила за руку:
– Не смей! Из-за такой ерунды рисковать жизнью – это глупо и никому не нужно!
Он почувствовал себя идиотом.
– Я думал: девчонкам нравятся подвиги.
– Это не подвиг, а дурость и глупость! – вскипела она. – Сам не понимаешь?
В этой тихоне было столько негодования.
– Я совершу эту глупость, – разозлился Александр.
– Тогда это сделаешь без меня, – пробормотала Таня напряжённым голосом. Повернулась и пошла от него прочь.
Он не любил уступать, но потом увидел её побелевшее сердитое лицо.
– Подожди, слышишь, я не буду. Правда – дурость. Ну, подожди. – Лукьянов догнал её и неожиданно для себя сказал: – А у меня мать снова замуж хотела выйти, но я запретил. – Он помассировал лоб рукой, как будто прогонял назойливые мысли.
– Очень интересно. Как ты можешь решать судьбу матери единолично? – удивилась Таня. – Как можно запретить взрослому человеку?
– Можно, если этот взрослый ведёт себя, как несмышленый ребенок. «Зря я сказал это Тане… Всё так сложно», – подумал Сашка.
– Любому человеку, если он оступился один раз, нужно дать второй шанс. Ты не знаешь на сто процентов, что лучше для матери, – она сама не понимала, почему, так близко к сердцу приняла ситуацию с матерью Лукьянова.
Он остановился и заглянул ей в глаза.
– Очень не хочется, чтобы в нашем доме распоряжался чужой мужчина. Пойми это, – объяснил свое решение Сашка.
Девушка укоризненно покачала головой.
– Получается, тобой движет эгоизм.
– Нет. Просто я хорошо помню, как мать угробила жизнь моему не настоящему отцу. И заодно превратила моё детство в кошмар, – рассердился он и пошёл вперёд.
Таня двинулась за ним и спокойно сказала в его напряжённую спину.
– Ты не знаешь, почему она так поступила. Может, боялась остаться одна с ребенком на руках?
– Ох уж эта мне женская солидарность. – Он снова остановился и повернулся к ней. Его лицо было чужим и сумрачным. – Моя милая мамочка сначала что-нибудь натворит, а потом плачет и раскаивается. Разве ты можешь понять меня? У тебя нормальные отношения с родителями, – горячился он.
Цвет его глаз из синего оттенка стал дымно-серым.
– Я понимаю твою боль. Мне очень жаль, – прошептала она и положила обе руки ему на грудь. Сердце Сашки громко стучало под её ладонями. – Через полгода ты уедешь учиться. Мама и сестра останутся вдвоём. Если она такая беспомощная, как ты говоришь, то лучше, если кто-то ответственный будет рядом.
Лукьянов взял её руки в свои.
– Об этом я не подумал. Мужчина, за которого она собиралась замуж, хирург из той же больницы, где она работает медсестрой. – Сашка улыбнулся. – Ты умница. Я должен взглянуть на этого человека. Если он адекватный, можно со спокойной душой доверить ему маму. Пусть нянчится.
– Очень интересно. Как ты определишь адекватность Алексея Романовича? Будешь следить за ним? – засмеялась Таня.
Лукьянов удивился:
– Ты его знаешь?
– Конечно. Помнишь, я руку поломала? Месяц ходила с гипсом. Вот тогда и познакомилась с ним.
– Ещё бы не помнить: все требовали вытащить бриллианты из гипса. – Он ласково погладил правую руку девушки, как будто она ещё болела.
– Ты не думал, что твоя мама могла измениться за те шесть лет, что живет одна без мужа?
– Сомневаюсь. С одной стороны, я завидую её детскому отношению к жизни. С другой, злюсь, потому что она заставляет меня чувствовать себя старым ворчуном. – Лукьянов хмыкнул и привлёк девушку к себе.
Таня любовалась его ямочкой на щеке.
– Ты очень симпатичный ворчун.
Глаза Сашки постепенно возвращали себе синий цвет.
– Ты больше не сердишься, – уверенно сказала она.
– Это ты на меня так действуешь. – Он провел пальцем по брови девушки. – Как шёлк, – Потом прикоснулся губами к закрытым глазам Тани.
Они целовались на дороге, освещённой луной, пока у обоих не стали подкашиваться ноги. Лукьянов не мог сдержать дрожь, сотрясающую всё его тело. Он с трудом заставил себя отстраниться от девушки и подставил разгорячённое лицо холодному осеннему ветру. Таня отступила от него на пару шагов и посмотрела на него загадочным взглядом. Сашка залюбовался её нежным лицом, глазами, наполненными таинственным светом и ощутил к ней щемящую нежность.
Вспоминая это, он почувствовал боль и тоску. Где теперь его Василёк? Что она делает? Думает ли о нём?
После разговора с Таней он пришёл домой. Мать ещё не спала. Она сидела на кухне со своей лучшей подругой соседкой Светланой. Увидев его, женщины попытались спрятать бутылку вишневой наливки под стол. Но неудачно: она покатилась по полу, разливая содержимое.
– Мы немного засиделись, вспоминая молодость. Выпили по капельке, – оправдывалась мать. – Сынок, кушать будешь? Сейчас разогрею. – Она неловко покачнулась. Бокал, стоящий на столе звякнул и, соскользнув с гладкой столешницы, рассыпался на осколки.
– Блин… Соня! Сиди уже. Я сама накормлю твоего сына, – предложила соседка.
– Я не хочу есть. Не надо ничего разогревать. Шли бы вы домой тётя Света. Завтра маме рано на работу. – Александр чувствовал, как глухое раздражение начинает подниматься в нём.
– Ты гляди, какие мы гордые! Не буду есть. Мы сами знаем, когда нам расходиться по домам! – визгливым пьяным голосом закричала соседка.
Юноша поморщился. Он терпеть не мог материнских посиделок с выпивкой. Утром у неё болела голова. Весь следующий день мать ходила хмурая и недовольная. Сашка не стал больше разговаривать с нетрезвыми женщинами, ушёл к себе в комнату.
На следующий день после школы Сашка явился в больницу. Врач в регистратуре сообщила: хирург скоро закончит приём больных. Он сел у кабинета на стул. Спустя полчаса вышел последний пациент. Медсестра выглянула в коридор:
– Молодой человек, на сегодня приём окончен. Приходите завтра. – Женщина хотела закрыть дверь.
– Подождите, я не больной. Скажите Алексею Романовичу: пришел сын Лукьяновой по личному делу.
Через пару минут дверь снова открылась. Медсестра, покидая кабинет, кивнула:
– Иди. Он тебя ждет.
В её глазах горело любопытство. Дважды оглянувшись, она медленно побрела по коридору.
Сашка немного волновался, заходя к врачу. За небольшим столом спокойно сидел подтянутый, аккуратный мужчина лет сорока. Взгляд зеленовато-карих глаз был умным, но жёстким. Только его руки выдавали волнение: в пальцах он крутил шариковую ручку.
– Значит ты, сын Сони. Что ж, приятно познакомиться. – Алексей Романович поднялся и протянул руку.
Юноша пожал, ощутив твердую сильную ладонь.
– Я пришел сказать, что не возражаю вашей женитьбе на моей маме, – он не удержался и фыркнул: – Как-то смешно прозвучало.
– Соня говорила мне, что ты категорически против наших планов. Почему изменил свое мнение?
Хирург показал рукой на стул, приглашая присесть.
Сашка уселся на неудобный скрипучий стул.
– Вы хорошо знаете мою мать?
Алексей Романович поднял брови.
– Думаю, что хорошо. Мы знакомы четыре года. – Он внимательно и серьезно посмотрел посетителю в глаза. «Интересный у Сони сын и совсем взрослый».
«Да, недолго горевала мамаша без мужа», – Сашке отчего-то стало неприятно, и он пробурчал:
– Значит, вы знаете, что вас ждёт. Вам придется взять всю заботу о ней и моей сестре на себя. Я ведь скоро уеду учиться, – он не стал лукавить, сказал правду о цели своего прихода.
– Твоя мама – замечательный добрый человек. Она просто не приспособлена к суровой прозе жизни, – вздохнул с облегчением Алексей Романович и широко улыбнулся: – Спасибо, Саша. Я очень люблю твою мать и, действительно, хочу на ней жениться.
– Хотелось бы верить, что вы понимаете, на что соглашаетесь. Рад был с вами познакомиться. Пойду, обрадую мать. – Он снова пожал руку, протянутую хирургом, и вышел из кабинета.
В начале декабря они расписались. Стали мужем и женой. С Алексеем Романовичем оказалось легко ладить. Сашке понравилось беседовать с ним на разные темы. Он был очень умным, эрудированным собеседником. Юноша видел: мать счастлива с этим мужчиной. В один из дней, когда было особенно тяжело на душе, Саша рассказал Алексею Романовичу о своём договоре с Таней. И коротко о том, что за ним последовало. Мужчина воспринял его рассказ всерьёз, хотя юноша преподнёс его в шутливой форме.
– Смотри, так шутя, ненароком, и потеряешь самое важное для тебя. Ты хоть намекнул ей о своих чувствах?
– Именно, намекнул, не более, – расстроился Сашка.
– В чём проблема? Расскажи сейчас. Заодно выяснишь, как она к тебе относится. – Алексей Романович озадаченно посмотрел на него.
– Так не кому рассказывать. Таня на Украине ухаживает за больным дедом. – Он в волнении стал мерить комнату шагами.
– Голубиной почтой не надо посылать весточку. Обычное письмо мог написать? – с сарказмом спросил мужчина.
– Я об этом не подумал. Не люблю писать письма.
– Боишься глупо выглядеть, – догадался Алексей Романович. – Но поверь, лучше попасть впросак, чем сходить с ума от неизвестности.
В последней трети декабря вместо ожидаемого снега пошли дожди, промозглые, колючие, навевающие тоску. С обеда снова начал моросить мелкий, ледяной дождь. Мокрые ветви берез, как флаги, трепетали на ветру. Таня сидела у печи, смотрела на огонь. Ветер выл в трубе, пригоршнями бросая в окна звонкие капли. Под напором водяных струй шумели деревья.
В комнате тепло и уютно. Она с дедом только что пообедала. Ему снова нездоровилось. Он прилёг, а девушка подсела к огню. Сегодня снова не было писем, наверно: не стоит больше ждать. Сашка, вероятно, думает, что она скоро вернётся. А как оставить деда одного? Вот и сегодня пришлось звать медсестру. Хорошо, что тётя Галя живет рядом. Таня сильно испугалась. Дед начал задыхаться. Она прямо босиком, в одном платье выскочила на улицу и помчалась за помощью. Соседка сделала несколько уколов. Теперь ему легче, смог даже поесть. Внучка настороженно прислушалась к его дыханию – кажется, заснул. Страх утих, но не прошёл. Немного рассеялся и заполз подальше в душу. Несколько раз подходила послушать. Дышит ли? Она стала ощущать деда, как родного близкого человека. Волновалась и переживала за него. Дед никогда не жаловался, не брюзжал, хотя иногда ему было очень плохо. Таня поинтересовалась у тети Гали:
– Чем болен дедушка?
«Скучный экземпляр, – считали его друзья. – С ней только всерьёз? А какой дурак в семнадцать лет дружит всерьёз? Только трудности с такими девушками».
«Нет, Таня явно неудачный выбор», – объясняли ему парни.
Когда она находилась рядом, Лукьянов не обращал внимания на шуточки друзей. Ему было всё равно, что они думают. Но сейчас её не было, и он лишился той уверенности, которую она придавала. Почти физически ощущал, как раздваивается: в школе прежний, уверенный, циничный умник, а наедине с собой растерянный, страдающий человек.
Вечерами ему не хотелось никуда идти. Он слушал музыку в своей комнате, надев наушники, чтобы мать не приставала с расспросами. В уме прокручивал разговоры с Таней. Порой так увлекался, что видел её объемно, ярко. Даже начинал говорить вслух. Вспоминал, как изучал девушку. Пытался понять главное: различие между ней и Ларисой. Хотел разобраться: почему всё пошло не так, как он планировал? Почему его тянет к этой Васильевой? Чем она так волнует? Ведь раньше он не замечал её. Если бы не тот договор, то и не обратил бы внимание. Эта мысль испугала Сашку. Он мог не узнать, что способен на такие сильные чувства. «С Васильком хотелось говорить стихами».
Словно вокруг неё образовалось особое, сильное, притягивающее его поле. Лукьянов раньше не общался с такими девушками. Они казались ему отсталыми, нудными, книжными червями. В душе уважал их за чистоту: такие были недотрогами. Но предпочитал веселых, красивых девиц без предрассудков.
«И вообще, – думал Сашка, – некрасивой девушке легко быть недотрогой. На неё просто не покушается никто. А с симпатичной тихоней не хотят связываться. А будь у них возможность, вряд ли бы остались скромницами. Конечно, бывают и исключения, почему нет. Их девичья гордость – это что-то давно не нужное, древнее».
Так он думал. В шумных компаниях не смущался, когда кто-нибудь при нём целовался. Не тяготился развязных речей при девушках. Считал, раз слушают – значит, нравится. На вечеринках, выпив вина или чего-нибудь покрепче, ребята устраивали с девочками игры на раздевание. Лариса и её подруги подходили по всем параметрам его друзьям.
И вдруг Таня. Она была совсем другой. В её присутствии неловко ругаться матом. Самое удивительное: она оказалась совсем не скучной. У неё был свой взгляд, свое мнение по многим вопросам. Она много знала. Интересовалась происходящим в мире, стране, спорте. Сашке было интересно поговорить с ней на такие темы, которые в его кругу даже не затрагивались. Девушка умела пошутить, подурачиться, рядом с ней хотелось стать лучше. Расстояние, на котором Таня держала всех, стало ему заметным. Его она подпустила ближе всех. Это было доверие. К ней относились все те понятия, которые Лукьянов считал устаревшими: честь, чистота, гордость. Не только он вёл себя иначе в её обществе. Его друзья тоже общались с ней совсем не так, как с подругами Ларисы. Не такие уж они идиоты.
Ещё в самом начале их встреч Александр почувствовал интерес к девушке. Потом заметил: ему хотелось быть с ней всё чаще. Почти каждый вечер они гуляли по улицам поселка. Ходили в кино. Она так искренне реагировала на происходящее на экране, что он больше наблюдал за ней, чем за сюжетом фильма. Иногда катались на мотоцикле. Лукьянов обожал чувствовать прикосновение её тела к своей спине. Дыхание девушки щекотало ему затылок, волосы касались его лица, пахли терпким молодым виноградом. Стоило огромного труда удержаться и не поцеловать ее. Таня вызывала у него бурлящий вулкан сильнейших эмоций и чувств. Как он мог считать её незаметной? Слепой был что ли?
Как-то вечером они проходили мимо старой водонапорной башни. Весной он написал на ней имя Ларисы. Тогда вот также шёл по улице с Ледовской. Чтобы сделать ей приятное, предложил написать мелом её имя на самом верху башни.
Она прекрасно знала, что железные скобы башни давно проржавели, но не колебалась ни минуты:
– Попробуй, может, не струсишь.
И в ожидании остановилась возле подножия железного монстра.
Лукьянов чуть не сорвался тогда, чудом остался цел. Написанное мелом имя скоро смыли дожди. Пока оно виднелось, Лариса гордо говорила подружкам:
– Совсем сумасшедший, я его так просила не рисковать. Но куда там, разве послушает!
Когда он по скобам спустился на землю, руки и ноги дрожали. Ледовская поцеловала его в награду за смелость.
Башня снова напомнила ему тот случай. Сашка посмотрел на Таню и спросил:
– Хочешь, там, наверху, будет теперь твое имя?
– Нет! Совсем не хочу, – сердито ответила девушка.
В Лукьянова, словно бес вселился. Он свернул на тропинку и зашагал к башне. Таня тотчас догнала и схватила за руку:
– Не смей! Из-за такой ерунды рисковать жизнью – это глупо и никому не нужно!
Он почувствовал себя идиотом.
– Я думал: девчонкам нравятся подвиги.
– Это не подвиг, а дурость и глупость! – вскипела она. – Сам не понимаешь?
В этой тихоне было столько негодования.
– Я совершу эту глупость, – разозлился Александр.
– Тогда это сделаешь без меня, – пробормотала Таня напряжённым голосом. Повернулась и пошла от него прочь.
Он не любил уступать, но потом увидел её побелевшее сердитое лицо.
– Подожди, слышишь, я не буду. Правда – дурость. Ну, подожди. – Лукьянов догнал её и неожиданно для себя сказал: – А у меня мать снова замуж хотела выйти, но я запретил. – Он помассировал лоб рукой, как будто прогонял назойливые мысли.
– Очень интересно. Как ты можешь решать судьбу матери единолично? – удивилась Таня. – Как можно запретить взрослому человеку?
– Можно, если этот взрослый ведёт себя, как несмышленый ребенок. «Зря я сказал это Тане… Всё так сложно», – подумал Сашка.
– Любому человеку, если он оступился один раз, нужно дать второй шанс. Ты не знаешь на сто процентов, что лучше для матери, – она сама не понимала, почему, так близко к сердцу приняла ситуацию с матерью Лукьянова.
Он остановился и заглянул ей в глаза.
– Очень не хочется, чтобы в нашем доме распоряжался чужой мужчина. Пойми это, – объяснил свое решение Сашка.
Девушка укоризненно покачала головой.
– Получается, тобой движет эгоизм.
– Нет. Просто я хорошо помню, как мать угробила жизнь моему не настоящему отцу. И заодно превратила моё детство в кошмар, – рассердился он и пошёл вперёд.
Таня двинулась за ним и спокойно сказала в его напряжённую спину.
– Ты не знаешь, почему она так поступила. Может, боялась остаться одна с ребенком на руках?
– Ох уж эта мне женская солидарность. – Он снова остановился и повернулся к ней. Его лицо было чужим и сумрачным. – Моя милая мамочка сначала что-нибудь натворит, а потом плачет и раскаивается. Разве ты можешь понять меня? У тебя нормальные отношения с родителями, – горячился он.
Цвет его глаз из синего оттенка стал дымно-серым.
– Я понимаю твою боль. Мне очень жаль, – прошептала она и положила обе руки ему на грудь. Сердце Сашки громко стучало под её ладонями. – Через полгода ты уедешь учиться. Мама и сестра останутся вдвоём. Если она такая беспомощная, как ты говоришь, то лучше, если кто-то ответственный будет рядом.
Лукьянов взял её руки в свои.
– Об этом я не подумал. Мужчина, за которого она собиралась замуж, хирург из той же больницы, где она работает медсестрой. – Сашка улыбнулся. – Ты умница. Я должен взглянуть на этого человека. Если он адекватный, можно со спокойной душой доверить ему маму. Пусть нянчится.
– Очень интересно. Как ты определишь адекватность Алексея Романовича? Будешь следить за ним? – засмеялась Таня.
Лукьянов удивился:
– Ты его знаешь?
– Конечно. Помнишь, я руку поломала? Месяц ходила с гипсом. Вот тогда и познакомилась с ним.
– Ещё бы не помнить: все требовали вытащить бриллианты из гипса. – Он ласково погладил правую руку девушки, как будто она ещё болела.
– Ты не думал, что твоя мама могла измениться за те шесть лет, что живет одна без мужа?
– Сомневаюсь. С одной стороны, я завидую её детскому отношению к жизни. С другой, злюсь, потому что она заставляет меня чувствовать себя старым ворчуном. – Лукьянов хмыкнул и привлёк девушку к себе.
Таня любовалась его ямочкой на щеке.
– Ты очень симпатичный ворчун.
Глаза Сашки постепенно возвращали себе синий цвет.
– Ты больше не сердишься, – уверенно сказала она.
– Это ты на меня так действуешь. – Он провел пальцем по брови девушки. – Как шёлк, – Потом прикоснулся губами к закрытым глазам Тани.
Они целовались на дороге, освещённой луной, пока у обоих не стали подкашиваться ноги. Лукьянов не мог сдержать дрожь, сотрясающую всё его тело. Он с трудом заставил себя отстраниться от девушки и подставил разгорячённое лицо холодному осеннему ветру. Таня отступила от него на пару шагов и посмотрела на него загадочным взглядом. Сашка залюбовался её нежным лицом, глазами, наполненными таинственным светом и ощутил к ней щемящую нежность.
Вспоминая это, он почувствовал боль и тоску. Где теперь его Василёк? Что она делает? Думает ли о нём?
После разговора с Таней он пришёл домой. Мать ещё не спала. Она сидела на кухне со своей лучшей подругой соседкой Светланой. Увидев его, женщины попытались спрятать бутылку вишневой наливки под стол. Но неудачно: она покатилась по полу, разливая содержимое.
– Мы немного засиделись, вспоминая молодость. Выпили по капельке, – оправдывалась мать. – Сынок, кушать будешь? Сейчас разогрею. – Она неловко покачнулась. Бокал, стоящий на столе звякнул и, соскользнув с гладкой столешницы, рассыпался на осколки.
– Блин… Соня! Сиди уже. Я сама накормлю твоего сына, – предложила соседка.
– Я не хочу есть. Не надо ничего разогревать. Шли бы вы домой тётя Света. Завтра маме рано на работу. – Александр чувствовал, как глухое раздражение начинает подниматься в нём.
– Ты гляди, какие мы гордые! Не буду есть. Мы сами знаем, когда нам расходиться по домам! – визгливым пьяным голосом закричала соседка.
Юноша поморщился. Он терпеть не мог материнских посиделок с выпивкой. Утром у неё болела голова. Весь следующий день мать ходила хмурая и недовольная. Сашка не стал больше разговаривать с нетрезвыми женщинами, ушёл к себе в комнату.
На следующий день после школы Сашка явился в больницу. Врач в регистратуре сообщила: хирург скоро закончит приём больных. Он сел у кабинета на стул. Спустя полчаса вышел последний пациент. Медсестра выглянула в коридор:
– Молодой человек, на сегодня приём окончен. Приходите завтра. – Женщина хотела закрыть дверь.
– Подождите, я не больной. Скажите Алексею Романовичу: пришел сын Лукьяновой по личному делу.
Через пару минут дверь снова открылась. Медсестра, покидая кабинет, кивнула:
– Иди. Он тебя ждет.
В её глазах горело любопытство. Дважды оглянувшись, она медленно побрела по коридору.
Сашка немного волновался, заходя к врачу. За небольшим столом спокойно сидел подтянутый, аккуратный мужчина лет сорока. Взгляд зеленовато-карих глаз был умным, но жёстким. Только его руки выдавали волнение: в пальцах он крутил шариковую ручку.
– Значит ты, сын Сони. Что ж, приятно познакомиться. – Алексей Романович поднялся и протянул руку.
Юноша пожал, ощутив твердую сильную ладонь.
– Я пришел сказать, что не возражаю вашей женитьбе на моей маме, – он не удержался и фыркнул: – Как-то смешно прозвучало.
– Соня говорила мне, что ты категорически против наших планов. Почему изменил свое мнение?
Хирург показал рукой на стул, приглашая присесть.
Сашка уселся на неудобный скрипучий стул.
– Вы хорошо знаете мою мать?
Алексей Романович поднял брови.
– Думаю, что хорошо. Мы знакомы четыре года. – Он внимательно и серьезно посмотрел посетителю в глаза. «Интересный у Сони сын и совсем взрослый».
«Да, недолго горевала мамаша без мужа», – Сашке отчего-то стало неприятно, и он пробурчал:
– Значит, вы знаете, что вас ждёт. Вам придется взять всю заботу о ней и моей сестре на себя. Я ведь скоро уеду учиться, – он не стал лукавить, сказал правду о цели своего прихода.
– Твоя мама – замечательный добрый человек. Она просто не приспособлена к суровой прозе жизни, – вздохнул с облегчением Алексей Романович и широко улыбнулся: – Спасибо, Саша. Я очень люблю твою мать и, действительно, хочу на ней жениться.
– Хотелось бы верить, что вы понимаете, на что соглашаетесь. Рад был с вами познакомиться. Пойду, обрадую мать. – Он снова пожал руку, протянутую хирургом, и вышел из кабинета.
В начале декабря они расписались. Стали мужем и женой. С Алексеем Романовичем оказалось легко ладить. Сашке понравилось беседовать с ним на разные темы. Он был очень умным, эрудированным собеседником. Юноша видел: мать счастлива с этим мужчиной. В один из дней, когда было особенно тяжело на душе, Саша рассказал Алексею Романовичу о своём договоре с Таней. И коротко о том, что за ним последовало. Мужчина воспринял его рассказ всерьёз, хотя юноша преподнёс его в шутливой форме.
– Смотри, так шутя, ненароком, и потеряешь самое важное для тебя. Ты хоть намекнул ей о своих чувствах?
– Именно, намекнул, не более, – расстроился Сашка.
– В чём проблема? Расскажи сейчас. Заодно выяснишь, как она к тебе относится. – Алексей Романович озадаченно посмотрел на него.
– Так не кому рассказывать. Таня на Украине ухаживает за больным дедом. – Он в волнении стал мерить комнату шагами.
– Голубиной почтой не надо посылать весточку. Обычное письмо мог написать? – с сарказмом спросил мужчина.
– Я об этом не подумал. Не люблю писать письма.
– Боишься глупо выглядеть, – догадался Алексей Романович. – Но поверь, лучше попасть впросак, чем сходить с ума от неизвестности.
ГЛАВА 13
В последней трети декабря вместо ожидаемого снега пошли дожди, промозглые, колючие, навевающие тоску. С обеда снова начал моросить мелкий, ледяной дождь. Мокрые ветви берез, как флаги, трепетали на ветру. Таня сидела у печи, смотрела на огонь. Ветер выл в трубе, пригоршнями бросая в окна звонкие капли. Под напором водяных струй шумели деревья.
В комнате тепло и уютно. Она с дедом только что пообедала. Ему снова нездоровилось. Он прилёг, а девушка подсела к огню. Сегодня снова не было писем, наверно: не стоит больше ждать. Сашка, вероятно, думает, что она скоро вернётся. А как оставить деда одного? Вот и сегодня пришлось звать медсестру. Хорошо, что тётя Галя живет рядом. Таня сильно испугалась. Дед начал задыхаться. Она прямо босиком, в одном платье выскочила на улицу и помчалась за помощью. Соседка сделала несколько уколов. Теперь ему легче, смог даже поесть. Внучка настороженно прислушалась к его дыханию – кажется, заснул. Страх утих, но не прошёл. Немного рассеялся и заполз подальше в душу. Несколько раз подходила послушать. Дышит ли? Она стала ощущать деда, как родного близкого человека. Волновалась и переживала за него. Дед никогда не жаловался, не брюзжал, хотя иногда ему было очень плохо. Таня поинтересовалась у тети Гали:
– Чем болен дедушка?
