Александр встретился с ним взглядом. Вопрос был откровенным и по-своему честным. Джинн не спрашивал «кто она» — он спрашивал «что она». И Александр, который сам только начинал собирать разрозненные куски пазла — полковник, сирена, соседка, смертельно опасная и одинокая женщина, — понял, что правдивого ответа у него нет. Была только смутная догадка, что все эти грани — часть одного целого.
— Ты сам лучше понимаешь во всей этой мистике и потустороннем, — сказал он наконец осторожно. — Ты существо иной природы, чувствуешь то, чего я не чувствую и не вижу. Я лишь знаю, что она живёт в соседней квартире и имеет привычку ломать джиннами мебель, ну и вообще не прочь отвесить мужчине затрещину. Остальное… Остальное выясняй сам.
Он не стал ничего придумывать. Про сирен ему рассказать было пока нечего. Просто отдал вопрос на откуп тому, кому и следовало на него отвечать. Джинн, внимательно изучив его лицо, медленно кивнул, будто получил важную информацию — информацию о незнании самого хозяина.
Когда дверь за ушедшим джинном закрылась, Александр остался один в непривычной тишине. Мысли путались. Сирены. Какие-то сказочные персонажи из давно исчезнувшего мира. Ему срочно нужны факты. Он сел за ноутбук и стал вбивать в поиск всё, что приходило в голову. Сначала — «сирены, античные источники». Потом — «сирены в фольклоре, славянские аналоги». Потом, отдельно, — «психология доминантного поведения у женщин». Он методично, как хороший менеджер перед сложным проектом, стал собирать информацию, пытаясь отделить зёрна мифа от плевел современной ерунды. Картинки с русалками и птицами-девами казались теперь жалкой пародией на то, с чем он столкнулся в реальности. Постепенно он выстраивал схему, которую нужно было заполнить, чтобы на выходе получить ответ — кто такая Жанна. При этом он не забывал и про ещё более актуальный и по-своему страшный вопрос, а он-то кто такой, нахрен. Может, папа с мамой или даже бабушка с дедушкой ему не рассказали? Какие-то семейные предания, легенды, странные случаи с родней? Может, что-то есть в архивах? С другой стороны, что сейчас трепыхаться, в самое ближайшее время надо проконсультироваться у руководства, Жанны или кто там в конторе за это отвечает.
Звонок Лизы стал глотком чистого воздуха.
— Алло, Саш? — её голос был тёплым и живым. — Как ты? Отпускные впечатления не выветрились, меня ещё не забыл?
— Привет, — он невольно улыбнулся, откидываясь на спинку стула. — Впечатлений, можно сказать, прибавилось, очень ярких, прям-таки болезненно ярких. Немного специфических. Можно сказать, волшебных. А ты как, как поживает мой цветочек аленькой в заснеженном городе?
— Да так, работа, — она вздохнула, но в её голосе не было нытья, лишь лёгкая, знакомая усталость. — Соскучилась, знаешь ли. По тебе. По тому, как ты несёшь какую-то околесицу и смешишь меня. Когда увидимся? На неделе как-нибудь выкроим вечер?
Они договорились встретиться через пару дней, просто поужинать в тихом месте. Александр сказал, что он знает пару мест, но с удовольствием сводит её и туда, где ей особенно хорошо, надо же узнавать друг друга ближе. Этот разговор, простой и человечный, стал тем самым освежающим глотком, который дал ему свежих сил преодолевать безумие происходящего.
Неожиданно пришло сообщение от Жанны, пришло, как и ожидалось, без лишних слов.
«Завтра первый раб. день. В 8:00 у подъезда чёрный внедорожник. Не опаздывай. Оформление, инструктаж, медкомиссия. Дресс-код — без излишеств. На всякий случай захвати что-то походное».
Александр прикинул. Брюки, рубашка, пиджак. Без галстуков. И «медкомиссия»… Это настораживало. Что они там будут проверять? На предмет заражения магией? Но в любом случае парадное нижнее бельё и носки без дырок.
Поздно вечером раздался негромкий, но настойчивый звонок в дверь. Александр открыл. На пороге стоял Аладдин. Он был… Каким-то уставшим, даже можно сказать, потускневшим, как дорогой ковёр, долго пролежавший на солнце. В его осанке не было ни прежней горделивой пластики, ни даже подавленной ярости — лишь глубокая усталость.
— Мастер, — произнёс он, и его бархатный голос звучал сипло, будто он несколько часов подряд читал проповеди на площади.
— Что, совсем замучила? Не била? — спросил Александр, впуская его. — Пару шкафов-то хоть сдвинул?
Джинн лишь бессильно махнул рукой на шутку, отмахиваясь от самой постановки вопроса, как от назойливой глупости.
— Что же такое было-то? — насторожился Александр. — Что она с тобой делала?
Джинн поднял на него взгляд, в котором читалось столь неподдельное, почти человеческое страдание, что Александру стало не по себе.
— Шахматы, — выдавил джинн одно-единственное слово.
Александр замер, переваривая.
— Что?! В смысле, шахматы?
— В прямом. Никто меня не бил. Шкафы пару раз сдвинул. А потом был допрос. Она называла это «базовым тестированием когнитивных функций». Спрашивала о вещах, о которых я и думать забыл и даже думать не думал. Потом… поставила на стол доску в чёрную и белую клетку. Заставила играть. Я знал шатрандж, правила — ерунда, принцип похож. Но она… Она играла не как игрок. Она играла как полководец, ведущий тотальную войну на истощение. Я проигрывал. Раз за разом. Я не привык проигрывать, Мастер. Я пережил династии, правившие столетиями, я помню изнанку истории. Я раб лампы, и мой ум — это единственное, что у меня осталось своего. Нет ни своей воли, ни своего физического облика. А она отняла у меня последнее, заставила меня чувствовать себя… тупым щенком, которого тычут носом в лужу.
Он говорил без пафоса, без витиеватости. Говорил устало и горько. И в этой горькой усталости была страшная, унизительная правда. Его сломили не физически. Его переиграли. И для существа, чья сущность — в обладании знанием и мастерством, это было, возможно, страшнее.
— О, Мастер! Это был не бой! Это была бойня! Резня невинных! — Джинн метался по комнате, размахивая руками, будто отгоняя невидимых шахматных демонов. — Она выставила пешки, эти маленькие, ничтожные камешки, будто рабов перед строем копьеносцев! А я, я, подобно мудрому шаху, вывел вперёд своего слона — величественного, как боевой слон царя Поруса! Думал, смету её строй одним движением хобота!
Он замер, сжимая кулаки у висков.
— И знаешь, что она сделала?! Она... она передвинула какую-то пешку! Совершенно незначительную! Ту, что стояла сбоку, как паж, жующий финик в углу тронного зала! И вдруг мой слон, моя гордость, моя мощь — оказался как бы... в ловушке! Будто его ноги в капкан попали! И она смотрела на меня этими своими прекрасными, зелёными глазами и говорила: «Ходи, красавчик. Не задерживайся». О, Мастер!
Джинн снова забегал, его голос достигал истеричных высоких нот.
— Я, конечно, не растерялся! Я бросил вперёд коня! Стремительного, как всадник из степи! Хитроумный манёвр, я планировал зайти с фланга, ударить там, где её оборона тонка, как папирус! И что?! Она этого коня... она его просто взяла! Маленькой, жалкой пешкой! Как будто богатыря с коня сбил какой-то... кривоногий крестьянин вилами! Это же против всех законов воинского искусства! Против всякой жизненной логики!
Он упал в кресло, драматично заломив руки.
— А потом... потом она выпустила свою королеву. Эту... эту фурию на доске! Она двигала её не как даму, а как саму богиню войны! Она ходила ею туда-сюда зигзагами, будто молния разряжалась! Она отрезала мне пути отхода! Она угрожала моим тылам! Я пытался укрыть своего шаха, своего повелителя, за стеной из верных пешек... но она... она подвела свою ладью! Эту тяжёлую, неповоротливую башню! И поставила её напротив моего правителя! И сказала... — голос джинна сорвался в шёпот, полный ужаса и непонимания, — сказала это страшное слово... «Шах».
Александр смотрел на Аладдина, представляя эту картину. Перед ним вставала не шахматная доска с фигурками, при словах джинна воображение рисовало огромных слонов с металлическими бивнями, коней, закованных в железо, и передвижные боевые башни, что уничтожали перед собой всё живое.
— И что же ты сделал?
— Что я сделал?! — взвыл джинн, вскакивая. — Я бегал своим шахом по всей доске, как перепуганный купец с мешком золота по горящему базару! В угол! В другой угол! А её фигуры, будто голодные гиены, преследовали его! И в конце... в конце, когда некуда было бежать, когда все пути были отрезаны... она подвинула своего коня. На одну клетку. Совсем немного. И тихо так говорит: «Мат». Мат! Как будто я какой-то коврик! И смотрела на меня. И улыбалась. А у меня в ушах стоял звон, будто от удара гонга, и я чувствовал, как моё трёхтысячелетнее достоинство стекает с меня, как вода с утки после дождя!
Он тяжело дышал, его сапфировые глаза блуждали, заново переживая позор.
— И это было только первая партия, Мастер! Первая! Потом были ещё! Она называла это «дебюты» какие-то! «Итальянская партия»! Какая Италия?! Мы в Москве! Потом «Сицилианская защита»! Я старался защищаться, клянусь Соломоном! Я ставил пешки как щиты, выставлял коней в дозор... а она всегда находила какую-то дырочку! Какую-то щёлочку! Как змея пролезала в самую крепость! И опять — шах! И опять — мат! Шах и мат, шах и мат! Твою мать! Я проиграл семь раз подряд, Мастер! Семь! Число совершенное! Но мне это совершенно не нравится! В этом не было никакого совершенства, была лишь пыль и пепел поражения на моём духовном поле брани!
Джинн замолчал, окончательно выдохшись, и смотрел на Александра умоляющим взглядом существа, которое только что пережило не физическое, а экзистенциальное унижение.
— Научи меня, о Мастер, — простонал он. — Научи не проигрывать. Научи... ходить этой королевой-фурией. Чтобы в следующий раз не я бегал, как перепуганный купец, а она!
Александр почувствовал, как в горле застревает комок. Почувствовал, что при нём у несчастного ребёнка отняли единственную игрушку, а он стоял и тупо лыбился. Даже как-то сам себе стал противен. Надо было помочь коллеге по несчастью. Но он-то в шахматы играл на уровне «Горе от ума» — знал правила и иногда даже ставил мат, если противник зевал. Мысль о том, чтобы за ночь превратиться в тренера для обиженного джинна, который должен обыграть сирену-полковника, была идиотской.
— Понимаю, — сказал он, стараясь звучать уверенно. — Дело ясное. Не волнуйся, поможем твоему горю. Завтра… я раздобуду материалы. Книги, курсы, анализы партий. Займёмся шахматной подготовкой. Это всего лишь игра, победа — вопрос навыка и тренировки.
Джинн кивнул с видом человека, который не очень верит, но отчаянно хочет верить, и, попросив разрешения, растворился в лёгкой дымке, втянувшись в лампу.
Александр остался один. Он посмотрел на часы. Завтра в восемь — новая, странная работа. Завтра же нужно помочь джинну стать шахматным вундеркиндом. Впрочем, не лишним будет спросить у Жанны, что это за турнир «Чёрная пешка» она устроила. Может, это часть работы по расшатыванию магических скреп, направляющих волю джинна. Он лёг в кровать с мыслью, что его жизнь превратилась в абсурдный квест, где награда — выживание, а правила пишутся на ходу капризной сиреной в погонах. Засыпая он подумал: «Интересно, в их «конторе» есть отдел кадров? И что они пишут в графе «специальность»? «Специалист по работе с древней нечестью и шахматный тренер при ней»?»
Утро следующего дня впилось в сознание Александра не солнечным лучом, а короткой, хлёсткой вибрацией смартфона, лежащего на тумбочке. Он вздрогнул, ещё не успев до конца выплыть из глубокого, бессоного сна, где Жанна в халате и короне играла в шахматы с синим королём, а проигравшие фигуры со стоном падали в бездну. Сообщение было от Жанны:
«Сегодня бери лампу с собой. В квартире не оставаться. Через час приедет наш сотрудник дядя Жора (Георгий Алексеевич). У него спецконтейне. Лампа перевозить только в контейнере. Слушай, что говорит, — он твой наставник на первое время. Целую, Жанна».
Александр, протирая слипшиеся от сна глаза, уставился на последние два слова. «Целую». Странная, почти интимная подпись для начальницы, дающей задание своему подчинённому. Хотя… какая, собственно, разница? В мире, где твоя соседка — полковник-сирена, а в гостиной на полке томится трёхтысячелетний джинн с подорванным самомнением, словечко «целую» казалось едва ли не самой нормальной и успокаивающей деталью. Оно какое-то человечное, земное.
Подготовка к первому рабочему дню в таинственной «конторе» началась с отработанного ритуала, скрупулёзного и почти медитативного. Как будто эти простые, отработанные до автоматизма действия — бритьё, душ, выбор носков — могли удержать реальность от окончательного и бесповоротного расползания по швам. Он стоял под струёй почти обжигающе горячей воды, давая мышцам спины размякнуть, и думал о том, что сегодня, возможно, увидит не просто офис, а нечто, навсегда изменившее его представление о мире. Мысль была пугающей и отчасти дурманяще-притягательной. А потом переключил на обжигающе холодную воду, вызывая лавину эмоций и заставляющую кровь бурлить от восторга, особенно когда снова полилась тёплая.
За завтраком — яичница-глазунья на скорую руку и крепкий кофе со сливками — он чувствовал себя космонавтом перед выходом в открытый космос, жующим последний земной бутерброд. Каждый глоток казался значительным.
Затем настал черёд выбора «снаряжения». Первый рабочий день. Неизвестная организация с серьёзными полномочиями и бездонным бюджетом. Он перебирал гардероб с сосредоточенностью сапёра. Костюм-двойка, купленный для важных переговоров? Слишком официозно, да и отдаёт маской, попыткой выглядеть значительнее, чем ты есть на самом деле. Джинсы и свитшот? Слишком несерьёзно, почти панибратски. Остановился на компромиссе: тёмные, хорошо сидящие чиносы из немнущейся ткани и светло-серой рубашке поло с длинным рукавом — непарадной, но и не походной. Обувь… Вот тут он задумался. Классические туфли? В окрестных лесах, или куда там меня собираются свозить, они будут диким диссонансом. Кроссовки — да, но не яркие спортивные, а те самые, надёжные, практичные, в которых он ездил с друзьями на рыбалку под Звенигород. Кожаные, тёмно-синие, с нескользящей подошвой, помнящей и сырую траву, и скользкие камни у воды.
Ровно в 8:00, как по волшебству точнейшего швейцарского механизма, в домофоне раздался звонок. Александр, у которого пунктуальность была в большом почёте ещё со времён первой работы курьером и которую он очень ценил в других, ощутил странное, почти детское удовлетворение и поставил виртуальный плюсик. Организация, которая ценит чужое время и соблюдает договорённости, — это уже серьёзный, обнадёживающий знак.
Через пару минут — звонок уже в дверь. Александр открыл. На пороге стоял коренастый мужчина лет под шестьдесят, с лицом советского таксиста — открытым, немного усталым, но добродушным. Одет был скромно, но чисто и опрятно. В руках держал внушительный кейс с кодовым замком.
— Александр? — голос у дяди Жоры был низким, хрипловатым, спокойным, как шум далёкой трассы за городом. В нём не было ни начальственных ноток, ни подобострастия.
— Да, здравствуйте, Георгий Алексеевич, — кивнул Александр, стараясь не выглядеть слишком напряжённым.
— Здорово. Жора, можно просто Жора. Все так. Заходим, лампу берём. Чемоданчик без дела не постоит.
— Ты сам лучше понимаешь во всей этой мистике и потустороннем, — сказал он наконец осторожно. — Ты существо иной природы, чувствуешь то, чего я не чувствую и не вижу. Я лишь знаю, что она живёт в соседней квартире и имеет привычку ломать джиннами мебель, ну и вообще не прочь отвесить мужчине затрещину. Остальное… Остальное выясняй сам.
Он не стал ничего придумывать. Про сирен ему рассказать было пока нечего. Просто отдал вопрос на откуп тому, кому и следовало на него отвечать. Джинн, внимательно изучив его лицо, медленно кивнул, будто получил важную информацию — информацию о незнании самого хозяина.
Когда дверь за ушедшим джинном закрылась, Александр остался один в непривычной тишине. Мысли путались. Сирены. Какие-то сказочные персонажи из давно исчезнувшего мира. Ему срочно нужны факты. Он сел за ноутбук и стал вбивать в поиск всё, что приходило в голову. Сначала — «сирены, античные источники». Потом — «сирены в фольклоре, славянские аналоги». Потом, отдельно, — «психология доминантного поведения у женщин». Он методично, как хороший менеджер перед сложным проектом, стал собирать информацию, пытаясь отделить зёрна мифа от плевел современной ерунды. Картинки с русалками и птицами-девами казались теперь жалкой пародией на то, с чем он столкнулся в реальности. Постепенно он выстраивал схему, которую нужно было заполнить, чтобы на выходе получить ответ — кто такая Жанна. При этом он не забывал и про ещё более актуальный и по-своему страшный вопрос, а он-то кто такой, нахрен. Может, папа с мамой или даже бабушка с дедушкой ему не рассказали? Какие-то семейные предания, легенды, странные случаи с родней? Может, что-то есть в архивах? С другой стороны, что сейчас трепыхаться, в самое ближайшее время надо проконсультироваться у руководства, Жанны или кто там в конторе за это отвечает.
Звонок Лизы стал глотком чистого воздуха.
— Алло, Саш? — её голос был тёплым и живым. — Как ты? Отпускные впечатления не выветрились, меня ещё не забыл?
— Привет, — он невольно улыбнулся, откидываясь на спинку стула. — Впечатлений, можно сказать, прибавилось, очень ярких, прям-таки болезненно ярких. Немного специфических. Можно сказать, волшебных. А ты как, как поживает мой цветочек аленькой в заснеженном городе?
— Да так, работа, — она вздохнула, но в её голосе не было нытья, лишь лёгкая, знакомая усталость. — Соскучилась, знаешь ли. По тебе. По тому, как ты несёшь какую-то околесицу и смешишь меня. Когда увидимся? На неделе как-нибудь выкроим вечер?
Они договорились встретиться через пару дней, просто поужинать в тихом месте. Александр сказал, что он знает пару мест, но с удовольствием сводит её и туда, где ей особенно хорошо, надо же узнавать друг друга ближе. Этот разговор, простой и человечный, стал тем самым освежающим глотком, который дал ему свежих сил преодолевать безумие происходящего.
Неожиданно пришло сообщение от Жанны, пришло, как и ожидалось, без лишних слов.
«Завтра первый раб. день. В 8:00 у подъезда чёрный внедорожник. Не опаздывай. Оформление, инструктаж, медкомиссия. Дресс-код — без излишеств. На всякий случай захвати что-то походное».
Александр прикинул. Брюки, рубашка, пиджак. Без галстуков. И «медкомиссия»… Это настораживало. Что они там будут проверять? На предмет заражения магией? Но в любом случае парадное нижнее бельё и носки без дырок.
Поздно вечером раздался негромкий, но настойчивый звонок в дверь. Александр открыл. На пороге стоял Аладдин. Он был… Каким-то уставшим, даже можно сказать, потускневшим, как дорогой ковёр, долго пролежавший на солнце. В его осанке не было ни прежней горделивой пластики, ни даже подавленной ярости — лишь глубокая усталость.
— Мастер, — произнёс он, и его бархатный голос звучал сипло, будто он несколько часов подряд читал проповеди на площади.
— Что, совсем замучила? Не била? — спросил Александр, впуская его. — Пару шкафов-то хоть сдвинул?
Джинн лишь бессильно махнул рукой на шутку, отмахиваясь от самой постановки вопроса, как от назойливой глупости.
— Что же такое было-то? — насторожился Александр. — Что она с тобой делала?
Джинн поднял на него взгляд, в котором читалось столь неподдельное, почти человеческое страдание, что Александру стало не по себе.
— Шахматы, — выдавил джинн одно-единственное слово.
Александр замер, переваривая.
— Что?! В смысле, шахматы?
— В прямом. Никто меня не бил. Шкафы пару раз сдвинул. А потом был допрос. Она называла это «базовым тестированием когнитивных функций». Спрашивала о вещах, о которых я и думать забыл и даже думать не думал. Потом… поставила на стол доску в чёрную и белую клетку. Заставила играть. Я знал шатрандж, правила — ерунда, принцип похож. Но она… Она играла не как игрок. Она играла как полководец, ведущий тотальную войну на истощение. Я проигрывал. Раз за разом. Я не привык проигрывать, Мастер. Я пережил династии, правившие столетиями, я помню изнанку истории. Я раб лампы, и мой ум — это единственное, что у меня осталось своего. Нет ни своей воли, ни своего физического облика. А она отняла у меня последнее, заставила меня чувствовать себя… тупым щенком, которого тычут носом в лужу.
Он говорил без пафоса, без витиеватости. Говорил устало и горько. И в этой горькой усталости была страшная, унизительная правда. Его сломили не физически. Его переиграли. И для существа, чья сущность — в обладании знанием и мастерством, это было, возможно, страшнее.
— О, Мастер! Это был не бой! Это была бойня! Резня невинных! — Джинн метался по комнате, размахивая руками, будто отгоняя невидимых шахматных демонов. — Она выставила пешки, эти маленькие, ничтожные камешки, будто рабов перед строем копьеносцев! А я, я, подобно мудрому шаху, вывел вперёд своего слона — величественного, как боевой слон царя Поруса! Думал, смету её строй одним движением хобота!
Он замер, сжимая кулаки у висков.
— И знаешь, что она сделала?! Она... она передвинула какую-то пешку! Совершенно незначительную! Ту, что стояла сбоку, как паж, жующий финик в углу тронного зала! И вдруг мой слон, моя гордость, моя мощь — оказался как бы... в ловушке! Будто его ноги в капкан попали! И она смотрела на меня этими своими прекрасными, зелёными глазами и говорила: «Ходи, красавчик. Не задерживайся». О, Мастер!
Джинн снова забегал, его голос достигал истеричных высоких нот.
— Я, конечно, не растерялся! Я бросил вперёд коня! Стремительного, как всадник из степи! Хитроумный манёвр, я планировал зайти с фланга, ударить там, где её оборона тонка, как папирус! И что?! Она этого коня... она его просто взяла! Маленькой, жалкой пешкой! Как будто богатыря с коня сбил какой-то... кривоногий крестьянин вилами! Это же против всех законов воинского искусства! Против всякой жизненной логики!
Он упал в кресло, драматично заломив руки.
— А потом... потом она выпустила свою королеву. Эту... эту фурию на доске! Она двигала её не как даму, а как саму богиню войны! Она ходила ею туда-сюда зигзагами, будто молния разряжалась! Она отрезала мне пути отхода! Она угрожала моим тылам! Я пытался укрыть своего шаха, своего повелителя, за стеной из верных пешек... но она... она подвела свою ладью! Эту тяжёлую, неповоротливую башню! И поставила её напротив моего правителя! И сказала... — голос джинна сорвался в шёпот, полный ужаса и непонимания, — сказала это страшное слово... «Шах».
Александр смотрел на Аладдина, представляя эту картину. Перед ним вставала не шахматная доска с фигурками, при словах джинна воображение рисовало огромных слонов с металлическими бивнями, коней, закованных в железо, и передвижные боевые башни, что уничтожали перед собой всё живое.
— И что же ты сделал?
— Что я сделал?! — взвыл джинн, вскакивая. — Я бегал своим шахом по всей доске, как перепуганный купец с мешком золота по горящему базару! В угол! В другой угол! А её фигуры, будто голодные гиены, преследовали его! И в конце... в конце, когда некуда было бежать, когда все пути были отрезаны... она подвинула своего коня. На одну клетку. Совсем немного. И тихо так говорит: «Мат». Мат! Как будто я какой-то коврик! И смотрела на меня. И улыбалась. А у меня в ушах стоял звон, будто от удара гонга, и я чувствовал, как моё трёхтысячелетнее достоинство стекает с меня, как вода с утки после дождя!
Он тяжело дышал, его сапфировые глаза блуждали, заново переживая позор.
— И это было только первая партия, Мастер! Первая! Потом были ещё! Она называла это «дебюты» какие-то! «Итальянская партия»! Какая Италия?! Мы в Москве! Потом «Сицилианская защита»! Я старался защищаться, клянусь Соломоном! Я ставил пешки как щиты, выставлял коней в дозор... а она всегда находила какую-то дырочку! Какую-то щёлочку! Как змея пролезала в самую крепость! И опять — шах! И опять — мат! Шах и мат, шах и мат! Твою мать! Я проиграл семь раз подряд, Мастер! Семь! Число совершенное! Но мне это совершенно не нравится! В этом не было никакого совершенства, была лишь пыль и пепел поражения на моём духовном поле брани!
Джинн замолчал, окончательно выдохшись, и смотрел на Александра умоляющим взглядом существа, которое только что пережило не физическое, а экзистенциальное унижение.
— Научи меня, о Мастер, — простонал он. — Научи не проигрывать. Научи... ходить этой королевой-фурией. Чтобы в следующий раз не я бегал, как перепуганный купец, а она!
Александр почувствовал, как в горле застревает комок. Почувствовал, что при нём у несчастного ребёнка отняли единственную игрушку, а он стоял и тупо лыбился. Даже как-то сам себе стал противен. Надо было помочь коллеге по несчастью. Но он-то в шахматы играл на уровне «Горе от ума» — знал правила и иногда даже ставил мат, если противник зевал. Мысль о том, чтобы за ночь превратиться в тренера для обиженного джинна, который должен обыграть сирену-полковника, была идиотской.
— Понимаю, — сказал он, стараясь звучать уверенно. — Дело ясное. Не волнуйся, поможем твоему горю. Завтра… я раздобуду материалы. Книги, курсы, анализы партий. Займёмся шахматной подготовкой. Это всего лишь игра, победа — вопрос навыка и тренировки.
Джинн кивнул с видом человека, который не очень верит, но отчаянно хочет верить, и, попросив разрешения, растворился в лёгкой дымке, втянувшись в лампу.
Александр остался один. Он посмотрел на часы. Завтра в восемь — новая, странная работа. Завтра же нужно помочь джинну стать шахматным вундеркиндом. Впрочем, не лишним будет спросить у Жанны, что это за турнир «Чёрная пешка» она устроила. Может, это часть работы по расшатыванию магических скреп, направляющих волю джинна. Он лёг в кровать с мыслью, что его жизнь превратилась в абсурдный квест, где награда — выживание, а правила пишутся на ходу капризной сиреной в погонах. Засыпая он подумал: «Интересно, в их «конторе» есть отдел кадров? И что они пишут в графе «специальность»? «Специалист по работе с древней нечестью и шахматный тренер при ней»?»
Глава 22: База «Лукоморье»
Утро следующего дня впилось в сознание Александра не солнечным лучом, а короткой, хлёсткой вибрацией смартфона, лежащего на тумбочке. Он вздрогнул, ещё не успев до конца выплыть из глубокого, бессоного сна, где Жанна в халате и короне играла в шахматы с синим королём, а проигравшие фигуры со стоном падали в бездну. Сообщение было от Жанны:
«Сегодня бери лампу с собой. В квартире не оставаться. Через час приедет наш сотрудник дядя Жора (Георгий Алексеевич). У него спецконтейне. Лампа перевозить только в контейнере. Слушай, что говорит, — он твой наставник на первое время. Целую, Жанна».
Александр, протирая слипшиеся от сна глаза, уставился на последние два слова. «Целую». Странная, почти интимная подпись для начальницы, дающей задание своему подчинённому. Хотя… какая, собственно, разница? В мире, где твоя соседка — полковник-сирена, а в гостиной на полке томится трёхтысячелетний джинн с подорванным самомнением, словечко «целую» казалось едва ли не самой нормальной и успокаивающей деталью. Оно какое-то человечное, земное.
Подготовка к первому рабочему дню в таинственной «конторе» началась с отработанного ритуала, скрупулёзного и почти медитативного. Как будто эти простые, отработанные до автоматизма действия — бритьё, душ, выбор носков — могли удержать реальность от окончательного и бесповоротного расползания по швам. Он стоял под струёй почти обжигающе горячей воды, давая мышцам спины размякнуть, и думал о том, что сегодня, возможно, увидит не просто офис, а нечто, навсегда изменившее его представление о мире. Мысль была пугающей и отчасти дурманяще-притягательной. А потом переключил на обжигающе холодную воду, вызывая лавину эмоций и заставляющую кровь бурлить от восторга, особенно когда снова полилась тёплая.
За завтраком — яичница-глазунья на скорую руку и крепкий кофе со сливками — он чувствовал себя космонавтом перед выходом в открытый космос, жующим последний земной бутерброд. Каждый глоток казался значительным.
Затем настал черёд выбора «снаряжения». Первый рабочий день. Неизвестная организация с серьёзными полномочиями и бездонным бюджетом. Он перебирал гардероб с сосредоточенностью сапёра. Костюм-двойка, купленный для важных переговоров? Слишком официозно, да и отдаёт маской, попыткой выглядеть значительнее, чем ты есть на самом деле. Джинсы и свитшот? Слишком несерьёзно, почти панибратски. Остановился на компромиссе: тёмные, хорошо сидящие чиносы из немнущейся ткани и светло-серой рубашке поло с длинным рукавом — непарадной, но и не походной. Обувь… Вот тут он задумался. Классические туфли? В окрестных лесах, или куда там меня собираются свозить, они будут диким диссонансом. Кроссовки — да, но не яркие спортивные, а те самые, надёжные, практичные, в которых он ездил с друзьями на рыбалку под Звенигород. Кожаные, тёмно-синие, с нескользящей подошвой, помнящей и сырую траву, и скользкие камни у воды.
Ровно в 8:00, как по волшебству точнейшего швейцарского механизма, в домофоне раздался звонок. Александр, у которого пунктуальность была в большом почёте ещё со времён первой работы курьером и которую он очень ценил в других, ощутил странное, почти детское удовлетворение и поставил виртуальный плюсик. Организация, которая ценит чужое время и соблюдает договорённости, — это уже серьёзный, обнадёживающий знак.
Через пару минут — звонок уже в дверь. Александр открыл. На пороге стоял коренастый мужчина лет под шестьдесят, с лицом советского таксиста — открытым, немного усталым, но добродушным. Одет был скромно, но чисто и опрятно. В руках держал внушительный кейс с кодовым замком.
— Александр? — голос у дяди Жоры был низким, хрипловатым, спокойным, как шум далёкой трассы за городом. В нём не было ни начальственных ноток, ни подобострастия.
— Да, здравствуйте, Георгий Алексеевич, — кивнул Александр, стараясь не выглядеть слишком напряжённым.
— Здорово. Жора, можно просто Жора. Все так. Заходим, лампу берём. Чемоданчик без дела не постоит.
