Но меня это не останавливает. Инерция срабатывает снова и снова. Я будто приклеенный к своей ведьмочке — каждый раз встаю у неё на пути. Она сипло ругается. Так, что слышу только я. Физрук косится в нашу сторону, но я правил не нарушаю. Всё по-честному.
Она врезается в меня раз за разом: то грудью, то плечом. Тепло ударов проходит сквозь майку, разливаясь по телу. В такие моменты внутри меня всё сжимается и разжимается, как пружина. Короткий удар девичьего лба о мой подбородок — не сильно, но чувствую, как дыхание перехватило. Слышу её выдох — резкий, злой. В этот раз она падает на пол прямо у моих ног. Мяч выскакивает у неё из рук и оказывается прямо у моих кроссовок. Чистый, звонкий удар о пол спортзала. Я наклоняюсь и подбираю его одной рукой, будто ничего и не было. А она остаётся сидеть. Ладонь на паркете, волосы падают на лицо. Смотрит снизу вверх. В глазах — бешеный огонь. Я бы мог подать ей руку. Помочь подняться. Но не подаю. Стою, чувствуя этот жар в груди — от прикосновения, от того, что она здесь, у моих ног, и что мяч у меня.
Она поднимается сама — рывком, скрипя зубами, подбородок снова вздёрнут. Отряхивает ладони, не глядя на меня.
— Мягкая посадка, ведьма, — говорю тихо, ухмыляясь.
И тут лезет он. Егор. Мелкий задиристый придурок. Пробегая мимо, цепляет Стефанию плечом так, что её разворачивает и она чуть не падает. А он ржёт и бежит ко мне, видимо, думая, что я кивну ему — мол, молодец, помог. Внутри у меня за эти пару секунд как будто что-то взорвалось. В солнечном сплетении резко вспыхивает жар — как искра в порохе. Гнев кипит под рёбрами. Только я могу её толкать. Когда Егор подходит, я отворачиваюсь ото всех и кладу ладонь ему на плечо. Мы, будто закадычные друзья, решили потрепаться. Большой палец упираю чуть выше ключицы — точка мягкая, нервный пучок. Давлю так, что у него перехватывает дыхание. Он, задыхаясь, открывает и закрывает рот, лицо искажается.
— Слышь, Егорка… — говорю тихо, наклонившись к его уху. — Отвали от неё. Ещё раз дотронешься — руку сломаю.
Он пытается вывернуться, и я нажимаю чуть сильнее.
— Понял? — шиплю сквозь зубы
— П-понял… — просипел он. Лицо алое, согнутая спина.
Я ослабляю хватку, хлопаю его по плечу — по-братски. Никто ничего не видел. Егор отходит и падает на скамейку, делая вид, что шнурки поправляет. Правильно, Егорка. Поправляй. Никто не смеет вставать у меня на пути.
Свисток. Новая подача. Стефания снова идёт на меня — рвётся, чиркает мне локтем грудь. Ох, хороша. Носится, как ветер. Упрямая. Злая. Я на секунду ловлю себя на мысли, что любуюсь, — и сразу внутри звучит отрезвляющий разум голос: “Ну конечно, Марсель, опять её чары!” Чары или нет, но я не даю ей пройти. Закрываю путь корпусом, держу низкий центр тяжести. Она пытается, но я перехватываю мяч прямо из её рук.
— Пробуй ещё, ведьма.
Она пытается ещё и ещё, но безуспешно. Через пару минут раздаётся свисток. Всё. Игра закончена. Её команда проиграла, как и должно было быть. Стефания стоит у линии, тяжело дышит. Пальцы сжимают мяч так, что костяшки белеют.
Чуть позже я стою у стены в коридоре, бутылка воды в руке, вытираю лоб рукавом.
Смотрю, как она выходит из спортзала — волосы спутались, тонкие пряди прилипли к шее, лоб влажный, щеки розовые. Идёт ровно, взгляд не поднимает, но я вижу по плечам — проигрыш ей неприятен. Милка идёт рядом, жестикулирует, тараторит. Увидев меня, впивается взглядом, будто когтями. А я только ухмыляюсь. В груди тепло. Словно наелся чего-то вкусного. Тело брызжет энергией. Внутри — жара больше, чем после интенсивной тренировки с парнями. Мелкие смешки выходящих пацанов заполняют коридор. Кто-то похлопал меня по плечу: «Красава!» Но я слышу их как сквозь вату.
Всё внутри зудит: хочу ещё. Мне мало.
Улыбаюсь. Пусть думает, что сегодня всё закончилось. Пусть отдыхает, зализывая раны своей гордости.
Мы продолжим завтра. И посмотрим, ведьмочка, на что ты способна без своей магии, которая на меня вообще не действует.
Кто сказал, что здесь скучно? Я? А вот и нет. Спасибо тебе, ведьма. А то я уж думал — сдохну тут от скуки. А теперь — держись.
Я буду рядом. Буду мешать твоим фокусам. Буду смотреть, как ты дёргаешься и пытаешься нас всех обмануть. И посмотрим, кто из нас сдастся первым. Спорим — не я.
Стефания
Шум спортзала ещё звенит в ушах, даже когда мы с Милой выходим на улицу. Мартовский ветер хлещет по лицу, сбивает дыхание — и в этом холоде, странным образом, легче дышать. Я вдыхаю поглубже, словно смываю с себя запаха пота, мячей и спортивного зала, где он смотрел на меня так… будто я — никто. Или того хуже.
— Вот же гад! — взрывается Мила с первой же ступеньки крыльца. Она не смотрит на дорогу — жестикулирует так, что шапка съезжает набок. — Ты видела?! Ты это видела?! Он что, вдруг решил показать всем, что теперь тут главный?! Да он… да если бы не учитель, я бы ему…
Я усмехаюсь.
— Что бы ты ему? Кубики бы пощупала? — поддеваю я тихо.
— Иди ты! — Милка пытается легко толкнуть меня плечом, но поскальзывается и спотыкается о сугроб. Я хватаю её за локоть, иначе полетит носом в грязную снежную кашу. — Я серьёзно, Стеф! Ты же видела, что он творил! Вся эта показуха: «Смотрите, какой я герой, заблокировал девочку!» Тьфу!
Она фыркает так громко, что прохожий оборачивается, но Мила ничего не замечает, пылая справедливым гневом.
— Он специально, я тебе говорю! Унизить хотел. Перед всеми! — она снова машет руками, волосы выбиваются из-под шапки. — И Егор этот ещё... Как он тебя «случайно» задел? Небось подлизывается к этому гаду. А сам всё время: ах, посмотрите, «я весь такой правильный». Да у меня слов нет! Я бы…
Под ногами хлюпает грязный снег, фонари жёлтым светом подсвечивают мокрые ветки деревьев. Я иду рядом с возмущающейся подругой и чувствую, что внутри закипает. Не обида — злость. Глухая, ровная. Как если бы костёр внутри раздували неспешно, но упорно.
— Да пусть, — отрезаю я вдруг. — Ничего. Завтра посмотрим, кто кого. Пусть он думает, что прижал меня. И что я поджала хвост и испугалась. Пусть немного помечтает.
Мила останавливается, хватает меня за рукав.
— Стеф… Ты только не думай, что это правда. Я имею в виду то, что он про тебя несёт. Ладно? Я никогда так не думала — и никто так не думает. Это он один такой умный нашёлся. Может, ты и ведьмочка, но ты хорошая. И вообще — в этом ничего такого нет, поняла? — Она говорит быстро, захлёбывается словами. — А вот он — козёл. По жизни козёл. И это не лечится. Так что уж лучше быть ведьмочкой, чем козлом.
Я смотрю ей в глаза — под этим уличным светом они кажутся почти янтарными. Всегда тёплые, с искрой лукавства. Только вот сейчас в них лишь слёзы обиды.
— Поняла, Милка. — Я киваю. — Но поверь мне: если кто и пожалеет о его словах… то уж точно не я.
Я вытягиваю губы в злую улыбку.
— Я ему ещё покажу, Милана. Он ответит за каждое слово. За каждое оскорбление. И за твою обиду тоже.
Дверь хлопает за спиной, дом встречает меня теплом, запахом сушёных трав и светом из кухни.
Я скидываю рюкзак прямо на пол, стаскиваю ботинки — хлопок подошвы звучит так обыденно, что внутри на миг всё обрывается. Ещё утром я была просто обычной девчонкой: мечтала стать ветеринаром и скучала по одноклассникам. А теперь — ведьма, которую ненавидят.
Я слышу шум на кухне: стук чашек, звон ложек о фарфор, тихий плеск чайника. Бабушка встречает меня чашкой чая. Я прохожу по коридору, и Ба уже стоит у края кухонного стола. Старое серебряное кольцо с рубинами блестит на пальце, когда она размешивает заварку в пузатом чайнике. Плечи чуть напряжены — я вижу, как дрогнули её пальцы, когда она заметила меня.
Она поднимает глаза, и всё. Её взгляд пробирает до самых костей. Ба всегда так смотрит: будто видит больше, чем ты сама готова показать.
— Иди сюда, — тихо говорит она. Голос чуть хрипловатый, родной, успокаивающий. Я подхожу. Ба откладывает ложку, оставляет чайник, вытирает пальцы о чистое вафельное полотенце и медленно берёт меня за подбородок. Тёплые пальцы пахнут мятой и чем-то горьковатым. Полынь? Наверное, полынь. Ведьмина трава, что «правду показывает, какой бы горькой она ни была». Надо же, как много я помню из того, что она шептала мне ещё в детстве.
Она долго смотрит в глаза. Я пытаюсь отвести взгляд, но она не даёт — крепко держит меня за подбородок.
— Ох, девочка моя… — выдыхает она, тихо-тихо. — Я так и знала.
И прежде чем я успеваю что-то спросить или возразить, Ба вдруг притягивает меня ближе. Она обнимает, прижимает к себе, как в детстве. Запах её халата — полынь, лаванда и тёплый мёд…
— Держись, Стефания. Держись, моя ведьмочка, — шепчет она мне прямо в висок. — Ты справишься. Ты сильная.
Внутри что-то щёлкает. Я утыкаюсь носом в её плечо, вдыхаю её запах — пахнет домом, детством — и чувствую, как горло сжимается. Я выпрямляюсь, выдыхаю:
— Спасибо, Ба. Я... я справлюсь.
Она кивает, отступает на шаг и снова берётся за свой чайник — разговор окончен. Но я-то знаю: разговор только начинается. Внутри нарастает ком. Я иду в душ, чтобы смыть с себя всё лишнее. И чтобы там, под горячей водой, наконец позволить себе слабость хоть на миг.
Горячая вода бьёт по плечам и голове так сильно, что кажется — вот-вот смоет кожу. Я подставляю лоб под струи, зажмуриваюсь и слышу, как шум воды глушит всё вокруг: гул мыслей, голоса одноклассников, его «ведьма» — всё тонет в этом ровном, тёплом шуме.
Я шмыгаю носом, провожу руками по волосам, выжимаю мокрые пряди. Горячие капли стекают по губам. И вместе с ними — ещё что-то солёное. Слёзы. Я чувствую, как подбородок дрожит, и понимаю — всё, хватит держать в себе. Ба сломала эту плотину одним взглядом и объятием — и спасибо ей за это.
Я рыдаю, закрывая рот ладонями, чтобы никто не услышал. Слёзы горячие, злые. Они солёные и горькие, как обида, которая всё копится. Не с сегодняшнего утра, нет. Это началось задолго до сегодня. Всё это берёт начало с того дня, в детстве, когда я впервые услышала в свою сторону: «Ведьма, ведьма». В тот миг стало страшно, больно и стыдно, что я не такая как все.
“Можно подумать, я за весь род должна отвечать.” Мысли стучат в висках.
Где-то внутри под ребрами медленно поднимается другая волна. Не жалость к себе, а злость. Жгучая, как раскалённый уголёк. Я чувствую, как эта злость собирается в груди, растёт.
— Больше ни одной, — шепчу я горячо, сквозь воду и пар. Голос срывается,. — Я больше не пролью ни одной слезинки из-за тебя, Верис. Ни одной. Это война. И победа будет за мной.
Да, я ведьма. Я ведьма — и горжусь этим.
Запрокидываю голову назад, подставляя лицо под струи, и в этот момент решаю: всё. Хватит прятаться. Хватит стесняться моей сущности. Завтра я дам тебе отпор, Марсель Верис. Завтра ты узнаешь, что значит связаться с ведьмой.
Я выключаю воду и выдыхаю. Внутри всё ещё тепло, но теперь это не обида. Это жар костра, который Ба всегда раздувала во мне в детстве сказками про предков.
Мочалка жёстко скребёт распаренную кожу, оставляя красные пятна на плечах и шее, но мне всё равно. Наоборот — только подталкивает к решению: всё, хватит быть добренькой.
Я вытираюсь быстро, стряхивая с себя остатки слабости вместе с каплями воды. Надеваю халат. Выдох — и я снова в коридоре. Вода ещё капает с мокрых волос на спину и пол, но я не спешу их сушить. Позже. Сначала — главное.
Ба всё там же, на кухне. Сидит за столом, пьёт чай, перебирает какую-то зелень, сортирует на старой деревянной доске и режет тем самым ножом, который я хорошо помню с самого детства — с потёртым узором на ручке.
Она слышит мои шаги и медленно поднимает глаза. Знаю этот взгляд. Видит меня насквозь.
— Ну?
— Ба. — Сажусь напротив неё, обхватив руками чашку с чаем, что она приготовила для меня. — У тебя есть, что почитать про… ведьм… про нас?..
Ба смотрит молча секунду-другую.
— Молодец, — наконец говорит она и, прищурившись, хмыкает. — Вот это я понимаю настрой.
Она откладывает нож, вытирает пальцы о старую льняную тряпку и встаёт. Медленно идёт к старому буфету у стены, открывает дверцу. Внутри всё, как всегда: банки с сушёными травами, коробки с лентами, мята, засушенные апельсиновые корки. Только Ба вдруг наклоняется ниже и засовывает руку в самый дальний угол — глухо скрипит потайная дощечка.
— Все гримуары сожгли, — говорит она так, будто читает мои мысли. — Но мы бы не были ведьмами, если бы не оставили пару старых секретов про запас.
Она поворачивается — и в руках у неё нечто плоское, обёрнутое в вытертый серый лён, стянутый старой бечёвкой.
Ба кивает на это «сокровище» и протягивает мне.
— Вот. Начинай с этого. Сама всё поймёшь.
Я беру свёрток в руки. Он чуть тяжёлый, будто внутри больше, чем просто бумага.
— Чай допей, — кивает на кружку.
Я залпом выпиваю остывший чай — горечь обжигает язык, скатываясь в живот тяжёлым комком. Ба вдруг цепко хватает меня за руку, останавливает, улыбается — теперь уже хитро, чуть дерзко, как девчонка.
— Только аккуратно, ведьмочка, — говорит она тише. — Это тебе не сказки на ночь. Не вздумай читать вслух, пока не будешь уверена, чего именно хочешь.
Я киваю, не чувствуя под ладонями шершавости ткани — только сердце бухает в горле.
— Пора, — слышу за спиной, когда ухожу в свою комнату.
В комнате бросаю свёрток на кровать, закручиваю волосы полотенцем. Узел на бечёвке поддаётся легко. Лён спадает — под ним тёмная обложка: кожаный переплёт, потрескавшийся, как сухая земля. В центре — выдавленный символ: круг, переплетённый с ветвями. На уголке — выцветший знак дракона.
Я открываю первую страницу. Пожелтевший лист, на нём чернила — местами расплывшиеся от времени. Первые строки написаны каллиграфическим почерком. Чёрные, как ночь, завитки букв:
«Ведай: кто силу берёт — тот да хранит её чистой. Кто силу предаёт — сгниёт в жадности своей до века.»
Стефания
Я сидела, поджав ноги, в кресле у окна. В комнате было темно, только тёплый круг света от настенного светильника, расположенного над креслом, освещал страницы раскрытой книги на моих коленях. Вокруг — тишина. Слышен только шелест страниц и моё дыхание.
Я читала уже не первый час — жадно, взахлёб. В груди разрасталось ощущение, будто я не узнавала что-то новое, а вспоминала забытое.
«…И только ведьмы умеют приручать созданий сумрака, чьи следы ведут в Туманный лес на границе города. Их зовут саэрины — дети тьмы и света. Не звери и не духи, а нечто промежуточное. Тех, кто заблудился, они могут увести в сон, защитить или растерзать, если почуют зло. Ведьмы с древних времён не боялись саэринов. Напротив — они шли к ним, заключая союз. Один саэрин на всю жизнь — не слуга и не питомец, а спутник. Страж равновесия. Отражение тени в твоей душе. Свет, сдерживающий тьму.»
На той же странице, но чуть ниже, был нарисован саэрин рядом со своей ведьмочкой — высокий и тонкий. Он был похож на огромного дикого зверя с гибким телом и мощными лапами, будто сотканный из лунного света и полночной тени. Его чёрная шерсть казалась почти прозрачной, словно соткана из густого дыма, а глаза… глаза лучились ярко-жёлтым светом. Но всё же они отличались от глаз зверя. Казалось, в них светился… ум? В его облике было что-то от кошки — грация, поджарое тело, но и что-то волчье — хищное и выносливое.
Она врезается в меня раз за разом: то грудью, то плечом. Тепло ударов проходит сквозь майку, разливаясь по телу. В такие моменты внутри меня всё сжимается и разжимается, как пружина. Короткий удар девичьего лба о мой подбородок — не сильно, но чувствую, как дыхание перехватило. Слышу её выдох — резкий, злой. В этот раз она падает на пол прямо у моих ног. Мяч выскакивает у неё из рук и оказывается прямо у моих кроссовок. Чистый, звонкий удар о пол спортзала. Я наклоняюсь и подбираю его одной рукой, будто ничего и не было. А она остаётся сидеть. Ладонь на паркете, волосы падают на лицо. Смотрит снизу вверх. В глазах — бешеный огонь. Я бы мог подать ей руку. Помочь подняться. Но не подаю. Стою, чувствуя этот жар в груди — от прикосновения, от того, что она здесь, у моих ног, и что мяч у меня.
Она поднимается сама — рывком, скрипя зубами, подбородок снова вздёрнут. Отряхивает ладони, не глядя на меня.
— Мягкая посадка, ведьма, — говорю тихо, ухмыляясь.
И тут лезет он. Егор. Мелкий задиристый придурок. Пробегая мимо, цепляет Стефанию плечом так, что её разворачивает и она чуть не падает. А он ржёт и бежит ко мне, видимо, думая, что я кивну ему — мол, молодец, помог. Внутри у меня за эти пару секунд как будто что-то взорвалось. В солнечном сплетении резко вспыхивает жар — как искра в порохе. Гнев кипит под рёбрами. Только я могу её толкать. Когда Егор подходит, я отворачиваюсь ото всех и кладу ладонь ему на плечо. Мы, будто закадычные друзья, решили потрепаться. Большой палец упираю чуть выше ключицы — точка мягкая, нервный пучок. Давлю так, что у него перехватывает дыхание. Он, задыхаясь, открывает и закрывает рот, лицо искажается.
— Слышь, Егорка… — говорю тихо, наклонившись к его уху. — Отвали от неё. Ещё раз дотронешься — руку сломаю.
Он пытается вывернуться, и я нажимаю чуть сильнее.
— Понял? — шиплю сквозь зубы
— П-понял… — просипел он. Лицо алое, согнутая спина.
Я ослабляю хватку, хлопаю его по плечу — по-братски. Никто ничего не видел. Егор отходит и падает на скамейку, делая вид, что шнурки поправляет. Правильно, Егорка. Поправляй. Никто не смеет вставать у меня на пути.
Свисток. Новая подача. Стефания снова идёт на меня — рвётся, чиркает мне локтем грудь. Ох, хороша. Носится, как ветер. Упрямая. Злая. Я на секунду ловлю себя на мысли, что любуюсь, — и сразу внутри звучит отрезвляющий разум голос: “Ну конечно, Марсель, опять её чары!” Чары или нет, но я не даю ей пройти. Закрываю путь корпусом, держу низкий центр тяжести. Она пытается, но я перехватываю мяч прямо из её рук.
— Пробуй ещё, ведьма.
Она пытается ещё и ещё, но безуспешно. Через пару минут раздаётся свисток. Всё. Игра закончена. Её команда проиграла, как и должно было быть. Стефания стоит у линии, тяжело дышит. Пальцы сжимают мяч так, что костяшки белеют.
Чуть позже я стою у стены в коридоре, бутылка воды в руке, вытираю лоб рукавом.
Смотрю, как она выходит из спортзала — волосы спутались, тонкие пряди прилипли к шее, лоб влажный, щеки розовые. Идёт ровно, взгляд не поднимает, но я вижу по плечам — проигрыш ей неприятен. Милка идёт рядом, жестикулирует, тараторит. Увидев меня, впивается взглядом, будто когтями. А я только ухмыляюсь. В груди тепло. Словно наелся чего-то вкусного. Тело брызжет энергией. Внутри — жара больше, чем после интенсивной тренировки с парнями. Мелкие смешки выходящих пацанов заполняют коридор. Кто-то похлопал меня по плечу: «Красава!» Но я слышу их как сквозь вату.
Всё внутри зудит: хочу ещё. Мне мало.
Улыбаюсь. Пусть думает, что сегодня всё закончилось. Пусть отдыхает, зализывая раны своей гордости.
Мы продолжим завтра. И посмотрим, ведьмочка, на что ты способна без своей магии, которая на меня вообще не действует.
Кто сказал, что здесь скучно? Я? А вот и нет. Спасибо тебе, ведьма. А то я уж думал — сдохну тут от скуки. А теперь — держись.
Я буду рядом. Буду мешать твоим фокусам. Буду смотреть, как ты дёргаешься и пытаешься нас всех обмануть. И посмотрим, кто из нас сдастся первым. Спорим — не я.
Глава 8
Стефания
Шум спортзала ещё звенит в ушах, даже когда мы с Милой выходим на улицу. Мартовский ветер хлещет по лицу, сбивает дыхание — и в этом холоде, странным образом, легче дышать. Я вдыхаю поглубже, словно смываю с себя запаха пота, мячей и спортивного зала, где он смотрел на меня так… будто я — никто. Или того хуже.
— Вот же гад! — взрывается Мила с первой же ступеньки крыльца. Она не смотрит на дорогу — жестикулирует так, что шапка съезжает набок. — Ты видела?! Ты это видела?! Он что, вдруг решил показать всем, что теперь тут главный?! Да он… да если бы не учитель, я бы ему…
Я усмехаюсь.
— Что бы ты ему? Кубики бы пощупала? — поддеваю я тихо.
— Иди ты! — Милка пытается легко толкнуть меня плечом, но поскальзывается и спотыкается о сугроб. Я хватаю её за локоть, иначе полетит носом в грязную снежную кашу. — Я серьёзно, Стеф! Ты же видела, что он творил! Вся эта показуха: «Смотрите, какой я герой, заблокировал девочку!» Тьфу!
Она фыркает так громко, что прохожий оборачивается, но Мила ничего не замечает, пылая справедливым гневом.
— Он специально, я тебе говорю! Унизить хотел. Перед всеми! — она снова машет руками, волосы выбиваются из-под шапки. — И Егор этот ещё... Как он тебя «случайно» задел? Небось подлизывается к этому гаду. А сам всё время: ах, посмотрите, «я весь такой правильный». Да у меня слов нет! Я бы…
Под ногами хлюпает грязный снег, фонари жёлтым светом подсвечивают мокрые ветки деревьев. Я иду рядом с возмущающейся подругой и чувствую, что внутри закипает. Не обида — злость. Глухая, ровная. Как если бы костёр внутри раздували неспешно, но упорно.
— Да пусть, — отрезаю я вдруг. — Ничего. Завтра посмотрим, кто кого. Пусть он думает, что прижал меня. И что я поджала хвост и испугалась. Пусть немного помечтает.
Мила останавливается, хватает меня за рукав.
— Стеф… Ты только не думай, что это правда. Я имею в виду то, что он про тебя несёт. Ладно? Я никогда так не думала — и никто так не думает. Это он один такой умный нашёлся. Может, ты и ведьмочка, но ты хорошая. И вообще — в этом ничего такого нет, поняла? — Она говорит быстро, захлёбывается словами. — А вот он — козёл. По жизни козёл. И это не лечится. Так что уж лучше быть ведьмочкой, чем козлом.
Я смотрю ей в глаза — под этим уличным светом они кажутся почти янтарными. Всегда тёплые, с искрой лукавства. Только вот сейчас в них лишь слёзы обиды.
— Поняла, Милка. — Я киваю. — Но поверь мне: если кто и пожалеет о его словах… то уж точно не я.
Я вытягиваю губы в злую улыбку.
— Я ему ещё покажу, Милана. Он ответит за каждое слово. За каждое оскорбление. И за твою обиду тоже.
Дверь хлопает за спиной, дом встречает меня теплом, запахом сушёных трав и светом из кухни.
Я скидываю рюкзак прямо на пол, стаскиваю ботинки — хлопок подошвы звучит так обыденно, что внутри на миг всё обрывается. Ещё утром я была просто обычной девчонкой: мечтала стать ветеринаром и скучала по одноклассникам. А теперь — ведьма, которую ненавидят.
Я слышу шум на кухне: стук чашек, звон ложек о фарфор, тихий плеск чайника. Бабушка встречает меня чашкой чая. Я прохожу по коридору, и Ба уже стоит у края кухонного стола. Старое серебряное кольцо с рубинами блестит на пальце, когда она размешивает заварку в пузатом чайнике. Плечи чуть напряжены — я вижу, как дрогнули её пальцы, когда она заметила меня.
Она поднимает глаза, и всё. Её взгляд пробирает до самых костей. Ба всегда так смотрит: будто видит больше, чем ты сама готова показать.
— Иди сюда, — тихо говорит она. Голос чуть хрипловатый, родной, успокаивающий. Я подхожу. Ба откладывает ложку, оставляет чайник, вытирает пальцы о чистое вафельное полотенце и медленно берёт меня за подбородок. Тёплые пальцы пахнут мятой и чем-то горьковатым. Полынь? Наверное, полынь. Ведьмина трава, что «правду показывает, какой бы горькой она ни была». Надо же, как много я помню из того, что она шептала мне ещё в детстве.
Она долго смотрит в глаза. Я пытаюсь отвести взгляд, но она не даёт — крепко держит меня за подбородок.
— Ох, девочка моя… — выдыхает она, тихо-тихо. — Я так и знала.
И прежде чем я успеваю что-то спросить или возразить, Ба вдруг притягивает меня ближе. Она обнимает, прижимает к себе, как в детстве. Запах её халата — полынь, лаванда и тёплый мёд…
— Держись, Стефания. Держись, моя ведьмочка, — шепчет она мне прямо в висок. — Ты справишься. Ты сильная.
Внутри что-то щёлкает. Я утыкаюсь носом в её плечо, вдыхаю её запах — пахнет домом, детством — и чувствую, как горло сжимается. Я выпрямляюсь, выдыхаю:
— Спасибо, Ба. Я... я справлюсь.
Она кивает, отступает на шаг и снова берётся за свой чайник — разговор окончен. Но я-то знаю: разговор только начинается. Внутри нарастает ком. Я иду в душ, чтобы смыть с себя всё лишнее. И чтобы там, под горячей водой, наконец позволить себе слабость хоть на миг.
Горячая вода бьёт по плечам и голове так сильно, что кажется — вот-вот смоет кожу. Я подставляю лоб под струи, зажмуриваюсь и слышу, как шум воды глушит всё вокруг: гул мыслей, голоса одноклассников, его «ведьма» — всё тонет в этом ровном, тёплом шуме.
Я шмыгаю носом, провожу руками по волосам, выжимаю мокрые пряди. Горячие капли стекают по губам. И вместе с ними — ещё что-то солёное. Слёзы. Я чувствую, как подбородок дрожит, и понимаю — всё, хватит держать в себе. Ба сломала эту плотину одним взглядом и объятием — и спасибо ей за это.
Я рыдаю, закрывая рот ладонями, чтобы никто не услышал. Слёзы горячие, злые. Они солёные и горькие, как обида, которая всё копится. Не с сегодняшнего утра, нет. Это началось задолго до сегодня. Всё это берёт начало с того дня, в детстве, когда я впервые услышала в свою сторону: «Ведьма, ведьма». В тот миг стало страшно, больно и стыдно, что я не такая как все.
“Можно подумать, я за весь род должна отвечать.” Мысли стучат в висках.
Где-то внутри под ребрами медленно поднимается другая волна. Не жалость к себе, а злость. Жгучая, как раскалённый уголёк. Я чувствую, как эта злость собирается в груди, растёт.
— Больше ни одной, — шепчу я горячо, сквозь воду и пар. Голос срывается,. — Я больше не пролью ни одной слезинки из-за тебя, Верис. Ни одной. Это война. И победа будет за мной.
Да, я ведьма. Я ведьма — и горжусь этим.
Запрокидываю голову назад, подставляя лицо под струи, и в этот момент решаю: всё. Хватит прятаться. Хватит стесняться моей сущности. Завтра я дам тебе отпор, Марсель Верис. Завтра ты узнаешь, что значит связаться с ведьмой.
Я выключаю воду и выдыхаю. Внутри всё ещё тепло, но теперь это не обида. Это жар костра, который Ба всегда раздувала во мне в детстве сказками про предков.
Мочалка жёстко скребёт распаренную кожу, оставляя красные пятна на плечах и шее, но мне всё равно. Наоборот — только подталкивает к решению: всё, хватит быть добренькой.
Я вытираюсь быстро, стряхивая с себя остатки слабости вместе с каплями воды. Надеваю халат. Выдох — и я снова в коридоре. Вода ещё капает с мокрых волос на спину и пол, но я не спешу их сушить. Позже. Сначала — главное.
Ба всё там же, на кухне. Сидит за столом, пьёт чай, перебирает какую-то зелень, сортирует на старой деревянной доске и режет тем самым ножом, который я хорошо помню с самого детства — с потёртым узором на ручке.
Она слышит мои шаги и медленно поднимает глаза. Знаю этот взгляд. Видит меня насквозь.
— Ну?
— Ба. — Сажусь напротив неё, обхватив руками чашку с чаем, что она приготовила для меня. — У тебя есть, что почитать про… ведьм… про нас?..
Ба смотрит молча секунду-другую.
— Молодец, — наконец говорит она и, прищурившись, хмыкает. — Вот это я понимаю настрой.
Она откладывает нож, вытирает пальцы о старую льняную тряпку и встаёт. Медленно идёт к старому буфету у стены, открывает дверцу. Внутри всё, как всегда: банки с сушёными травами, коробки с лентами, мята, засушенные апельсиновые корки. Только Ба вдруг наклоняется ниже и засовывает руку в самый дальний угол — глухо скрипит потайная дощечка.
— Все гримуары сожгли, — говорит она так, будто читает мои мысли. — Но мы бы не были ведьмами, если бы не оставили пару старых секретов про запас.
Она поворачивается — и в руках у неё нечто плоское, обёрнутое в вытертый серый лён, стянутый старой бечёвкой.
Ба кивает на это «сокровище» и протягивает мне.
— Вот. Начинай с этого. Сама всё поймёшь.
Я беру свёрток в руки. Он чуть тяжёлый, будто внутри больше, чем просто бумага.
— Чай допей, — кивает на кружку.
Я залпом выпиваю остывший чай — горечь обжигает язык, скатываясь в живот тяжёлым комком. Ба вдруг цепко хватает меня за руку, останавливает, улыбается — теперь уже хитро, чуть дерзко, как девчонка.
— Только аккуратно, ведьмочка, — говорит она тише. — Это тебе не сказки на ночь. Не вздумай читать вслух, пока не будешь уверена, чего именно хочешь.
Я киваю, не чувствуя под ладонями шершавости ткани — только сердце бухает в горле.
— Пора, — слышу за спиной, когда ухожу в свою комнату.
В комнате бросаю свёрток на кровать, закручиваю волосы полотенцем. Узел на бечёвке поддаётся легко. Лён спадает — под ним тёмная обложка: кожаный переплёт, потрескавшийся, как сухая земля. В центре — выдавленный символ: круг, переплетённый с ветвями. На уголке — выцветший знак дракона.
Я открываю первую страницу. Пожелтевший лист, на нём чернила — местами расплывшиеся от времени. Первые строки написаны каллиграфическим почерком. Чёрные, как ночь, завитки букв:
«Ведай: кто силу берёт — тот да хранит её чистой. Кто силу предаёт — сгниёт в жадности своей до века.»
Глава 9
Стефания
Я сидела, поджав ноги, в кресле у окна. В комнате было темно, только тёплый круг света от настенного светильника, расположенного над креслом, освещал страницы раскрытой книги на моих коленях. Вокруг — тишина. Слышен только шелест страниц и моё дыхание.
Я читала уже не первый час — жадно, взахлёб. В груди разрасталось ощущение, будто я не узнавала что-то новое, а вспоминала забытое.
«…И только ведьмы умеют приручать созданий сумрака, чьи следы ведут в Туманный лес на границе города. Их зовут саэрины — дети тьмы и света. Не звери и не духи, а нечто промежуточное. Тех, кто заблудился, они могут увести в сон, защитить или растерзать, если почуют зло. Ведьмы с древних времён не боялись саэринов. Напротив — они шли к ним, заключая союз. Один саэрин на всю жизнь — не слуга и не питомец, а спутник. Страж равновесия. Отражение тени в твоей душе. Свет, сдерживающий тьму.»
На той же странице, но чуть ниже, был нарисован саэрин рядом со своей ведьмочкой — высокий и тонкий. Он был похож на огромного дикого зверя с гибким телом и мощными лапами, будто сотканный из лунного света и полночной тени. Его чёрная шерсть казалась почти прозрачной, словно соткана из густого дыма, а глаза… глаза лучились ярко-жёлтым светом. Но всё же они отличались от глаз зверя. Казалось, в них светился… ум? В его облике было что-то от кошки — грация, поджарое тело, но и что-то волчье — хищное и выносливое.
