Например, на днях мы обедали в какой-то небольшой кофейне. Она с интересом наблюдала за семейной парой с ребенком лет трех. Он все время норовил сбежать из-под опеки родителей, потому что ему гораздо интереснее было изучать пол заведения, чем смирно сидеть на коленях у матери. Меня раздражали его громкие и резкие крики. Алиса же умилялась.
- Ты совсем не любишь детей? – вдруг спросила она. Я оторвался от разглядывания магазина напротив и вопросительно уставился на нее. – Ты бросаешь такие взгляды на этого малыша, как будто он какое-то чудовище.
- Он просто очень… громкий. И не воздержанный.
- Он просто ребенок. И тебе есть чему у него поучиться.
- Чему? – удивляюсь я. – Ползать по грязному полу и облизывать ножки стола?
- Нет, огромному интересу к миру. Его восхищает все, любая мелочь. Посмотри.
И я смотрю, хотя очень хочется отвернуться. Он снова вырвался из рук отца и решительно направился к окну, вскарабкался на стул и, уперев, руки в подоконник, уставился на улицу. И в его глазах было столько восторга, словно он увидел что-то действительно захватывающее и необычное, но за стеклом был обычный город. Там даже людей почти не было.
Уставшая мать забрала его и попыталась вернуть за свой столик, на что он издал пронзительный возмущенный крик и в коней разревелся. В конце концов им пришлось уйти. Я проводил это семейство брезгливым взглядом и с облегчением выдохнул, когда детский вой стих.
- Ты предлагаешь мне научиться также орать?
- Орать ты прекрасно умеешь, - хмыкает Алиса.
- Дети – это зло, - произношу, отворачиваясь в окно.
- Почему? – искренне не понимает она. – Что плохого в детях?
- Дети – это хаос, это вечный бардак, ор, шум, неразбериха. Дети – это связывающие ограничивающие путы. Посмотри на его родителей. Они были бы рады просто посидеть в кафе, но из-за его крика были вынуждены уйти. Уверен, это не добавило им счастья. А его мать? Она выглядит так, как будто не спала годами и вообще держит на себе весь мир. Дети… Они лишают свободы.
Девчонка смотрит на меня, открыв рот. В ее глазах неподдельный шок.
- Ты серьезно? – выдыхает наконец.
- Абсолютно, - киваю.
- Тогда почему миллионы людей в мире мечтают о детях, заводят одного, двоих, троих и даже больше детей? А бездетные пары тратят сотни тысяч ради возможности иметь ребенка?
- Сумасшедшие. И они, видимо, просто не знают, что их ждет.
- И ты никогда не хотел иметь детей?
- Никогда, - хмыкаю я.
- Когда ребенка любишь, не замечаешь ни бессонных ночей, ни всех этих капризов.
- Откуда тебе знать? У тебя, что, есть дети? – вскидываю брови.
- Нет. Нету, - опускает она глаза. – Мама всегда так говорила.
Мне неприятно любое ее упоминание матери, поэтому я молчу, отвернувшись.
- Да, наверное, тебе не стоит иметь детей, - произносит Алиса, вздохнув. – Родители должны любить своих детей, а не ненавидеть их.
Я не успеваю ничего ответить, как она поднимается из-за стола:
- Пойдем. Автобус скоро отходит.
Девчонка не смотрит на меня и не ждет, как обычно. Она выходит на улицу и сразу идет к автобусу. Я иду сзади и замечаю, как опущены ее плечи и голова. В ней больше нет ни легкости, ни веселости. И вся она будто сжалась и стала меньше. Не понимаю, но думаю, что дело в ее воспоминаниях о матери. Прислушиваюсь к себе. Нет, я никогда не горевал и не скучал по собственной матери. И мне сложно понять подобные чувства.
До самого вечера мы не перебрасываемся и десятком слов. Она больше не просит меня фотографировать ее. Она не улыбается. И, кажется, ей тоже уже неинтересна вся эта экскурсия. Я ловлю себя на том, что мне не нравится эта перемена в ней.
- Что-то случилось? – спрашиваю, когда мы возвращаемся в отель.
- Нет, все в порядке. Голова болит.
Она лжет.
- Я сегодня лягу пораньше.
Алиса уходит в ванную, а потом забирается в постель. Я устраиваюсь на ненавистном диване и слышу ее тихие всхлипы. Она плачет. Мне не понять этого, как ни пытаюсь. Но представляю, как бы повлияла на меня смерть матери, не уйди тогда отец и не выйди мать замуж за отчима.
Моя мать была другой рядом с отцом. Легкой. Она много смеялась. Любила готовить и шить, а на ночь читала мне сказки. Мы вместе ходили в парк и цирк. У нас была семья. И мне казалось, что эта семья была счастливой и мама с папой любили друг друга, пока однажды отец не вернулся домой и вместо того, чтобы сесть ужинать, заявил, что уходит. Мама не закатила истерику. Она просто спросила:
- Почему?
- Я полюбил другую женщину. Мы встречаемся уже несколько месяцев. Я не могу ее бросить.
Он не смотрел на маму. А мама сидела на краешке дивана и во все глаза смотрела на него.
И он ушел. Собрал необходимые на первое время вещи и ушел.
- Остальное заберу потом.
Мама не пошла его провожать и ничего не сказала. Я бежал за ним, цеплялся за его брюки и умолял остаться. А она сидела, глядя в одну точку, как каменное изваяние. А потом просто произнесла:
- Пойдем ужинать. А то остынет.
И после я ни разу не видел и не слышал, как она плачет. Она продолжала ходить на работу, заниматься домашними делами, водить меня в детский сад, словно в ее жизни ничего не произошло и ее не бросил муж. Вот только я больше не видел ее улыбки.
Я вздрагиваю от ручейка влаги, скатившейся по щеке. Что за хрень? Быстро стираю ее ладонью и прислушиваюсь. В номере тихо. Осторожно сажусь, чтобы не разбудить Алису и пытаюсь понять, что со мной происходит. Внутри меня какая-то непонятная смесь чувств: сожаление, жалость, боль… И что-то еще, чего я никак не могу распознать, но мне больно. Внутри. Это не почка, не голова и не сердце. Болит где-то глубоко.
Мне больно от того, что той счастливой семьи больше нет. И виновата в этом мать, потому что она не сделала ничего, чтобы вернуть отца. Она приняла все, как есть, чтобы не бороться. Значит, она его просто не любила. А это чудовище, которого все называли моим отчимом… Его она боготворила.
Я стискиваю зубы от удушающей ненависти. Я так и не смог простить ее. И не собираюсь этого делать.
Перед самым отъездом из Чехии эта зараза поставила меня на ролики. Я упирался как мог. Мы даже поругались и целый день не разговаривали друг с другом.
- Ты в своем уме? Какие ролики?
- Обыкновенные, на колесиках, - отвечает она невозмутимо.
- Мне сорок четыре!
- И что? Это повод не научиться кататься на роликах? – возмущается девчонка.
Она искренне не понимает.
- Ты вообще умеешь кататься на роликах?
- Нет и не собираюсь быть посмешищем! – я злюсь. Да она просто издевается надо мной.
- Кататься на роликах – это смешно? – разводит руки в стороны.
- Нет, если тебе двадцать, но не почти полтинник, - психую я.
- Ролики – это тоже своеобразный спорт. Ты же занимался спортом?
- Я бегал и плавал в бассейне. Это разные вещи.
- Ты просто боишься, - вдруг заявляет заноза, - тыча в меня пальцем.
- Я? Боюсь? – взрываюсь я. – Я не боюсь. Но на ролики не встану.
Хлопаю дверью и ухожу из номера.
«Трус», - тут же прилетает сообщение.
Да ни за что не встану я на ролики. И дело вовсе не в страхе. Я буду выглядеть глупо и смешно, потому что ролики – это для детей, а не для великовозрастного дяди!
Но спустя сутки эта зараза все равно ставит меня на ролики. Сначала она дает заднюю и говорит, что все поняла и раскаялась. Потом просит просто сходить с ней в парк, где она два часа носится на роликах, от чего мое сердце то и дело падает куда-то с обрыва. Но она не одна здесь такая. Здесь все катаются на роликах. Малыши, подростки, родители и даже пара стариков.
Когда я понимаю, зачем Алиса привела меня сюда, становится поздно.
- Надевай. Давай, давай, ты же не хочешь опозориться перед малышней? – она довольно смотрит на меня, протягивая ролики.
- Я не буду кататься, - отворачиваюсь демонстративно.
- А дядя боится, - говорит она громко.
- Алиса, - зло шиплю на нее. На нас начинают оглядываться. Вряд ли они понимают русский, но все равно не хочется привлекать к себе внимание. Мимо проносится пара с понимающими улыбками. Две девочки лет десяти в стороне хихикают, глядя на нас. Я злюсь. Нет, я в бешенстве.
- Что, Марк Климов не всемогущ? – подначивает Алиса, глядя на меня сверху вниз.
- Что? – выдыхаю возмущенно.
- Я думала, ты весь такой грозный, ничего не боишься, все можешь, а ты трусишка, - она смеется. – Испугался роликов. Над тобой даже дети смеются.
- Алиса, - рычу предупреждающе.
- Ой, ой, ой, Марк Климов не так уж и грозен.
Мы сверлим друг друга глазами и я, психанув, натягиваю гребанные ролики, матерясь про себя на все лады. Значит, не так уж я и грозен? Не все-то я умею? Ты еще ответишь за это, дерзкая девчонка.
Страшно было только первые минут тридцать, которые показались мне вечностью и за которые я упал раз сто, но упрямо вставал, не давая Алисе ни малейшего повода насмехаться. Все это время она была рядом и держала меня за руки, не переставая улыбаться ни на секунду.
- Давай, давай, у тебя все получится. Одной ногой, второй… Вот так. Осторожно, не торопись!
Блядь, взрослый мужик учится кататься на роликах. Надеюсь, об этом никто никогда не узнает.
- Я хочу тебя сфотографировать, - вдруг отпускает девчонка мои руки и я лечу, спотыкаюсь, пытаюсь затормозить, но вместо этого впечатываются в заграждение. Уверен, будет синяк на все ребра.
Бляяяядь! Убью! Как только сниму эти гребанные ролики, сразу убью.
Я боюсь отцепиться от перил. Я даже дышать боюсь, потому что сразу растянусь на дорожке.
- Ты в порядке? – Алиса смотрит сочувственно.
- Это месть? – цежу сквозь зубы.
- Что? Какая месть? – не понимает она.
- За то, как я с тобой обошелся в Москве.
Мне удается встать ровно и даже никуда не катиться.
- Нет, я не собиралась тебе мстить. Я думала, тебе понравится, - смотрит растерянно.
- Понравится разбиться насмерть? Или ты решила вступить в наследство пораньше?
Ее лицо вытягивается от удивления, но оно тут же сменяется яростью.
- Не нужны мне твои деньги, - шипит разъяренно. А потом просто уезжает от меня.
А? Что? Нет! Она серьезно? А что делать мне?
Паника! Да, у меня настоящая паника. Я не могу оторваться от перил. Я не могу дойти до скамейки. И у нее в рюкзаке мои кроссовки.
Да твою ж мать!
Я должен попросить кого-нибудь о помощи. Нет! Я должен справиться сам. Назло этой маленькой ведьме. Я смогу. Марк Климов может все и ни хрена он не боится. Надо просто отцепиться от этой трубы, выровнять спину, оттолкнуться и… Это же так просто. На словах. Блядь, как это сложно.
Мимо проезжает стайка детей. Им не больше десяти. Почему они могут, а я нет? Я злюсь. На Алису, что бросила меня в таком идиотском положении. На себя за то, что не могу преодолеть собственный страх и справиться с непослушными ногами.
- Убью! – шепчу, стиснув зубы, и все же отпускаю перила. Потом легонько отталкиваюсь, еще раз и еще. Едва не падаю, но удерживаю равновесие. До скамейки метра три, но для меня это как от Москвы до Новосибирска. Но я еду. Не так красиво, как хотелось бы и как это делают все, но я еду.
О Боже! С облегчение падаю на скамейку, хватая ртом воздух. По лицу катятся крупные капли пота, футболка прилипла к спине. Кажется, что за всю жизнь я так не трудился, как за последние несколько минут.
- Ну можешь же, когда захочешь, – раздается над ухом довольный голос. Я возмущенно оглядываюсь, собираясь высказать ей все, что думаю, но от ее широкой улыбки все слова разом вылетают из головы. – Держи. Заслужил.
Она подает мне бутылку с водой и садится рядом. Я пью. Долго. Кажется, что не пил вечность. Хочется опрокинуться на спину и лежать, не шевелясь. А потом я смеюсь и ничего не могу с собой поделать. И Алиса начинает смеяться рядом.
- Зараза, - говорю я. И она смеется еще звонче. И мне хорошо. Блядь, мне никогда не было так легко и хорошо, как сейчас. Когда я в последний раз смеялся? Просто так? Да никогда!
- Можно их уже снять? – спрашиваю у нее жалобно, вытягивая ноги.
- Снимай, - машет рукой.
Кроссовки, мои милые кроссовки. Никогда не думал, что когда-нибудь буду признаваться им в любви. Но я их люблю. Хотя бы за то, что у них нет колес.
Вечером она заставляет меня смотреть кино. Старое американское кино.
- Я же обещала тебе показать Фреда Астера и Джинджер Роджерс. Они великолепны, - Алиса лежит с планшетом на постели. На ней халат и она укрыта одеялом. – Давай, иди сюда. Уверяю, ты получишь удовольствие.
Я не уверен. Молодая девушка и взрослый мужчина в одной постели – это плохая идея.
- Ну же, - торопит она меня. – Сейчас начнется.
Но для нее это ничего не значит. Она просто хочет показать мне фильм.
Что это значит для меня?
Ничего!
Это ничего не должно значить для меня, но…
Ноги гудят после катания на роликах. Я весь выжат, как лимон. Снова начинает ныть почка. У меня нет сил сопротивляться. К тому же, это всего лишь фильм. Мы можем посмотреть его, как дядя и племянница.
Я устраиваюсь на другой половине кровати, на краю, но Алиса двигается ближе и укладывается поудобнее у меня под самым боком.
Блядь!
У меня давно не было секса, поэтому организм, несмотря на болезнь, реагирует мгновенно. Я накидываю на себя одеяло. Алиса так увлечена фильмом, что ничего не замечает вокруг. А я слишком остро чувствую ее тепло рядом. И каждое движение девчонки заставляет меня стискивать зубы. Можно просто уйти, сославшись на усталость, но продолжаю полулежать рядом с ней. Она смеется над фильмом, комментирует действия героев и без конца ерзает. Я пытаюсь следить за сюжетом. Но это очень сложно, когда рядом с тобой молодое тело. И у тебя почти два месяца не было секса.
Я просыпаюсь от того, что моей левой руке тяжело. На ней что-то лежит. Пытаюсь пошевелиться, но слышу рядом невнятное бормотание. Руку отпускает. Открываю глаза. Спальня. И… Алиса рядом.
Меня обдает жаром. Лихорадочно пытаюсь вспомнить вечер. Мы смотрели кино, а потом… А потом я ни хрена не помню.
Нет, нет, нет! Мы не могли. Я не мог.
Заглядываю под одеяло. Я одет. Она – тоже. Я, что, уснул?
Твою мать!
Осторожно, чтобы не разбудить девчонку, выбираюсь из постели и ухожу в ванную.
Больше никакого кинопросмотра в одной постели!
- А что, собственно, случилось? – спрашиваю себя, стоя под холодным душем. – Мы просто спали в одной постели. И больше ничего.
Но сердце колотится как сумасшедшее. Вдох, выдох. Ничего не случилось. Мы просто уснули. В этом нет ничего страшного.
Я собираюсь уйти из номера, пока она еще спит, но, выйдя из ванной, тут же сталкиваюсь с ней. Полусонной, натягивающей халат и зевающей в кулак.
- Доброе утро, - бормочет, проходя мимо меня.
- Доброе утро, - бросаю торопливо, выходя в другую комнату.
- Как спалось? – спрашивает Алиса за завтраком. – Спина не болит?
- Что? – смотрю на нее удивленно.
Она хмыкает.
- Ты думаешь, я ничего не видела? Каждый раз утром после ночевки на диване ты держался за поясницу и пытался ее размять. Как и шею.
Черт! Я думал, что делаю это незаметно. Что еще она могла увидеть?
- Так как сегодня твоя поясница?
Прислушиваюсь к себе.
- Нормально, - бормочу недовольно. – Почему ты не разбудила меня?
- Зачем? – пожимает плечами. – Мне не жалко. Ты мне совсем не мешал.
Ей, правда, все равно. Она не видит ничего страшного или двусмысленного спать в одной постели со взрослым мужчиной.
- Ты совсем не любишь детей? – вдруг спросила она. Я оторвался от разглядывания магазина напротив и вопросительно уставился на нее. – Ты бросаешь такие взгляды на этого малыша, как будто он какое-то чудовище.
- Он просто очень… громкий. И не воздержанный.
- Он просто ребенок. И тебе есть чему у него поучиться.
- Чему? – удивляюсь я. – Ползать по грязному полу и облизывать ножки стола?
- Нет, огромному интересу к миру. Его восхищает все, любая мелочь. Посмотри.
И я смотрю, хотя очень хочется отвернуться. Он снова вырвался из рук отца и решительно направился к окну, вскарабкался на стул и, уперев, руки в подоконник, уставился на улицу. И в его глазах было столько восторга, словно он увидел что-то действительно захватывающее и необычное, но за стеклом был обычный город. Там даже людей почти не было.
Уставшая мать забрала его и попыталась вернуть за свой столик, на что он издал пронзительный возмущенный крик и в коней разревелся. В конце концов им пришлось уйти. Я проводил это семейство брезгливым взглядом и с облегчением выдохнул, когда детский вой стих.
- Ты предлагаешь мне научиться также орать?
- Орать ты прекрасно умеешь, - хмыкает Алиса.
- Дети – это зло, - произношу, отворачиваясь в окно.
- Почему? – искренне не понимает она. – Что плохого в детях?
- Дети – это хаос, это вечный бардак, ор, шум, неразбериха. Дети – это связывающие ограничивающие путы. Посмотри на его родителей. Они были бы рады просто посидеть в кафе, но из-за его крика были вынуждены уйти. Уверен, это не добавило им счастья. А его мать? Она выглядит так, как будто не спала годами и вообще держит на себе весь мир. Дети… Они лишают свободы.
Девчонка смотрит на меня, открыв рот. В ее глазах неподдельный шок.
- Ты серьезно? – выдыхает наконец.
- Абсолютно, - киваю.
- Тогда почему миллионы людей в мире мечтают о детях, заводят одного, двоих, троих и даже больше детей? А бездетные пары тратят сотни тысяч ради возможности иметь ребенка?
- Сумасшедшие. И они, видимо, просто не знают, что их ждет.
- И ты никогда не хотел иметь детей?
- Никогда, - хмыкаю я.
- Когда ребенка любишь, не замечаешь ни бессонных ночей, ни всех этих капризов.
- Откуда тебе знать? У тебя, что, есть дети? – вскидываю брови.
- Нет. Нету, - опускает она глаза. – Мама всегда так говорила.
Мне неприятно любое ее упоминание матери, поэтому я молчу, отвернувшись.
- Да, наверное, тебе не стоит иметь детей, - произносит Алиса, вздохнув. – Родители должны любить своих детей, а не ненавидеть их.
Я не успеваю ничего ответить, как она поднимается из-за стола:
- Пойдем. Автобус скоро отходит.
Девчонка не смотрит на меня и не ждет, как обычно. Она выходит на улицу и сразу идет к автобусу. Я иду сзади и замечаю, как опущены ее плечи и голова. В ней больше нет ни легкости, ни веселости. И вся она будто сжалась и стала меньше. Не понимаю, но думаю, что дело в ее воспоминаниях о матери. Прислушиваюсь к себе. Нет, я никогда не горевал и не скучал по собственной матери. И мне сложно понять подобные чувства.
До самого вечера мы не перебрасываемся и десятком слов. Она больше не просит меня фотографировать ее. Она не улыбается. И, кажется, ей тоже уже неинтересна вся эта экскурсия. Я ловлю себя на том, что мне не нравится эта перемена в ней.
- Что-то случилось? – спрашиваю, когда мы возвращаемся в отель.
- Нет, все в порядке. Голова болит.
Она лжет.
- Я сегодня лягу пораньше.
Алиса уходит в ванную, а потом забирается в постель. Я устраиваюсь на ненавистном диване и слышу ее тихие всхлипы. Она плачет. Мне не понять этого, как ни пытаюсь. Но представляю, как бы повлияла на меня смерть матери, не уйди тогда отец и не выйди мать замуж за отчима.
Моя мать была другой рядом с отцом. Легкой. Она много смеялась. Любила готовить и шить, а на ночь читала мне сказки. Мы вместе ходили в парк и цирк. У нас была семья. И мне казалось, что эта семья была счастливой и мама с папой любили друг друга, пока однажды отец не вернулся домой и вместо того, чтобы сесть ужинать, заявил, что уходит. Мама не закатила истерику. Она просто спросила:
- Почему?
- Я полюбил другую женщину. Мы встречаемся уже несколько месяцев. Я не могу ее бросить.
Он не смотрел на маму. А мама сидела на краешке дивана и во все глаза смотрела на него.
И он ушел. Собрал необходимые на первое время вещи и ушел.
- Остальное заберу потом.
Мама не пошла его провожать и ничего не сказала. Я бежал за ним, цеплялся за его брюки и умолял остаться. А она сидела, глядя в одну точку, как каменное изваяние. А потом просто произнесла:
- Пойдем ужинать. А то остынет.
И после я ни разу не видел и не слышал, как она плачет. Она продолжала ходить на работу, заниматься домашними делами, водить меня в детский сад, словно в ее жизни ничего не произошло и ее не бросил муж. Вот только я больше не видел ее улыбки.
Я вздрагиваю от ручейка влаги, скатившейся по щеке. Что за хрень? Быстро стираю ее ладонью и прислушиваюсь. В номере тихо. Осторожно сажусь, чтобы не разбудить Алису и пытаюсь понять, что со мной происходит. Внутри меня какая-то непонятная смесь чувств: сожаление, жалость, боль… И что-то еще, чего я никак не могу распознать, но мне больно. Внутри. Это не почка, не голова и не сердце. Болит где-то глубоко.
Мне больно от того, что той счастливой семьи больше нет. И виновата в этом мать, потому что она не сделала ничего, чтобы вернуть отца. Она приняла все, как есть, чтобы не бороться. Значит, она его просто не любила. А это чудовище, которого все называли моим отчимом… Его она боготворила.
Я стискиваю зубы от удушающей ненависти. Я так и не смог простить ее. И не собираюсь этого делать.
Прода от 24.10.2022, 10:20
Глава 20. Ревность
Перед самым отъездом из Чехии эта зараза поставила меня на ролики. Я упирался как мог. Мы даже поругались и целый день не разговаривали друг с другом.
- Ты в своем уме? Какие ролики?
- Обыкновенные, на колесиках, - отвечает она невозмутимо.
- Мне сорок четыре!
- И что? Это повод не научиться кататься на роликах? – возмущается девчонка.
Она искренне не понимает.
- Ты вообще умеешь кататься на роликах?
- Нет и не собираюсь быть посмешищем! – я злюсь. Да она просто издевается надо мной.
- Кататься на роликах – это смешно? – разводит руки в стороны.
- Нет, если тебе двадцать, но не почти полтинник, - психую я.
- Ролики – это тоже своеобразный спорт. Ты же занимался спортом?
- Я бегал и плавал в бассейне. Это разные вещи.
- Ты просто боишься, - вдруг заявляет заноза, - тыча в меня пальцем.
- Я? Боюсь? – взрываюсь я. – Я не боюсь. Но на ролики не встану.
Хлопаю дверью и ухожу из номера.
«Трус», - тут же прилетает сообщение.
Да ни за что не встану я на ролики. И дело вовсе не в страхе. Я буду выглядеть глупо и смешно, потому что ролики – это для детей, а не для великовозрастного дяди!
Но спустя сутки эта зараза все равно ставит меня на ролики. Сначала она дает заднюю и говорит, что все поняла и раскаялась. Потом просит просто сходить с ней в парк, где она два часа носится на роликах, от чего мое сердце то и дело падает куда-то с обрыва. Но она не одна здесь такая. Здесь все катаются на роликах. Малыши, подростки, родители и даже пара стариков.
Когда я понимаю, зачем Алиса привела меня сюда, становится поздно.
- Надевай. Давай, давай, ты же не хочешь опозориться перед малышней? – она довольно смотрит на меня, протягивая ролики.
- Я не буду кататься, - отворачиваюсь демонстративно.
- А дядя боится, - говорит она громко.
- Алиса, - зло шиплю на нее. На нас начинают оглядываться. Вряд ли они понимают русский, но все равно не хочется привлекать к себе внимание. Мимо проносится пара с понимающими улыбками. Две девочки лет десяти в стороне хихикают, глядя на нас. Я злюсь. Нет, я в бешенстве.
- Что, Марк Климов не всемогущ? – подначивает Алиса, глядя на меня сверху вниз.
- Что? – выдыхаю возмущенно.
- Я думала, ты весь такой грозный, ничего не боишься, все можешь, а ты трусишка, - она смеется. – Испугался роликов. Над тобой даже дети смеются.
- Алиса, - рычу предупреждающе.
- Ой, ой, ой, Марк Климов не так уж и грозен.
Мы сверлим друг друга глазами и я, психанув, натягиваю гребанные ролики, матерясь про себя на все лады. Значит, не так уж я и грозен? Не все-то я умею? Ты еще ответишь за это, дерзкая девчонка.
Страшно было только первые минут тридцать, которые показались мне вечностью и за которые я упал раз сто, но упрямо вставал, не давая Алисе ни малейшего повода насмехаться. Все это время она была рядом и держала меня за руки, не переставая улыбаться ни на секунду.
- Давай, давай, у тебя все получится. Одной ногой, второй… Вот так. Осторожно, не торопись!
Блядь, взрослый мужик учится кататься на роликах. Надеюсь, об этом никто никогда не узнает.
- Я хочу тебя сфотографировать, - вдруг отпускает девчонка мои руки и я лечу, спотыкаюсь, пытаюсь затормозить, но вместо этого впечатываются в заграждение. Уверен, будет синяк на все ребра.
Бляяяядь! Убью! Как только сниму эти гребанные ролики, сразу убью.
Я боюсь отцепиться от перил. Я даже дышать боюсь, потому что сразу растянусь на дорожке.
- Ты в порядке? – Алиса смотрит сочувственно.
- Это месть? – цежу сквозь зубы.
- Что? Какая месть? – не понимает она.
- За то, как я с тобой обошелся в Москве.
Мне удается встать ровно и даже никуда не катиться.
- Нет, я не собиралась тебе мстить. Я думала, тебе понравится, - смотрит растерянно.
- Понравится разбиться насмерть? Или ты решила вступить в наследство пораньше?
Ее лицо вытягивается от удивления, но оно тут же сменяется яростью.
- Не нужны мне твои деньги, - шипит разъяренно. А потом просто уезжает от меня.
А? Что? Нет! Она серьезно? А что делать мне?
Паника! Да, у меня настоящая паника. Я не могу оторваться от перил. Я не могу дойти до скамейки. И у нее в рюкзаке мои кроссовки.
Да твою ж мать!
Я должен попросить кого-нибудь о помощи. Нет! Я должен справиться сам. Назло этой маленькой ведьме. Я смогу. Марк Климов может все и ни хрена он не боится. Надо просто отцепиться от этой трубы, выровнять спину, оттолкнуться и… Это же так просто. На словах. Блядь, как это сложно.
Мимо проезжает стайка детей. Им не больше десяти. Почему они могут, а я нет? Я злюсь. На Алису, что бросила меня в таком идиотском положении. На себя за то, что не могу преодолеть собственный страх и справиться с непослушными ногами.
- Убью! – шепчу, стиснув зубы, и все же отпускаю перила. Потом легонько отталкиваюсь, еще раз и еще. Едва не падаю, но удерживаю равновесие. До скамейки метра три, но для меня это как от Москвы до Новосибирска. Но я еду. Не так красиво, как хотелось бы и как это делают все, но я еду.
О Боже! С облегчение падаю на скамейку, хватая ртом воздух. По лицу катятся крупные капли пота, футболка прилипла к спине. Кажется, что за всю жизнь я так не трудился, как за последние несколько минут.
- Ну можешь же, когда захочешь, – раздается над ухом довольный голос. Я возмущенно оглядываюсь, собираясь высказать ей все, что думаю, но от ее широкой улыбки все слова разом вылетают из головы. – Держи. Заслужил.
Она подает мне бутылку с водой и садится рядом. Я пью. Долго. Кажется, что не пил вечность. Хочется опрокинуться на спину и лежать, не шевелясь. А потом я смеюсь и ничего не могу с собой поделать. И Алиса начинает смеяться рядом.
- Зараза, - говорю я. И она смеется еще звонче. И мне хорошо. Блядь, мне никогда не было так легко и хорошо, как сейчас. Когда я в последний раз смеялся? Просто так? Да никогда!
- Можно их уже снять? – спрашиваю у нее жалобно, вытягивая ноги.
- Снимай, - машет рукой.
Кроссовки, мои милые кроссовки. Никогда не думал, что когда-нибудь буду признаваться им в любви. Но я их люблю. Хотя бы за то, что у них нет колес.
Вечером она заставляет меня смотреть кино. Старое американское кино.
- Я же обещала тебе показать Фреда Астера и Джинджер Роджерс. Они великолепны, - Алиса лежит с планшетом на постели. На ней халат и она укрыта одеялом. – Давай, иди сюда. Уверяю, ты получишь удовольствие.
Я не уверен. Молодая девушка и взрослый мужчина в одной постели – это плохая идея.
- Ну же, - торопит она меня. – Сейчас начнется.
Но для нее это ничего не значит. Она просто хочет показать мне фильм.
Что это значит для меня?
Ничего!
Это ничего не должно значить для меня, но…
Ноги гудят после катания на роликах. Я весь выжат, как лимон. Снова начинает ныть почка. У меня нет сил сопротивляться. К тому же, это всего лишь фильм. Мы можем посмотреть его, как дядя и племянница.
Я устраиваюсь на другой половине кровати, на краю, но Алиса двигается ближе и укладывается поудобнее у меня под самым боком.
Блядь!
У меня давно не было секса, поэтому организм, несмотря на болезнь, реагирует мгновенно. Я накидываю на себя одеяло. Алиса так увлечена фильмом, что ничего не замечает вокруг. А я слишком остро чувствую ее тепло рядом. И каждое движение девчонки заставляет меня стискивать зубы. Можно просто уйти, сославшись на усталость, но продолжаю полулежать рядом с ней. Она смеется над фильмом, комментирует действия героев и без конца ерзает. Я пытаюсь следить за сюжетом. Но это очень сложно, когда рядом с тобой молодое тело. И у тебя почти два месяца не было секса.
Я просыпаюсь от того, что моей левой руке тяжело. На ней что-то лежит. Пытаюсь пошевелиться, но слышу рядом невнятное бормотание. Руку отпускает. Открываю глаза. Спальня. И… Алиса рядом.
Меня обдает жаром. Лихорадочно пытаюсь вспомнить вечер. Мы смотрели кино, а потом… А потом я ни хрена не помню.
Нет, нет, нет! Мы не могли. Я не мог.
Заглядываю под одеяло. Я одет. Она – тоже. Я, что, уснул?
Твою мать!
Осторожно, чтобы не разбудить девчонку, выбираюсь из постели и ухожу в ванную.
Больше никакого кинопросмотра в одной постели!
- А что, собственно, случилось? – спрашиваю себя, стоя под холодным душем. – Мы просто спали в одной постели. И больше ничего.
Но сердце колотится как сумасшедшее. Вдох, выдох. Ничего не случилось. Мы просто уснули. В этом нет ничего страшного.
Я собираюсь уйти из номера, пока она еще спит, но, выйдя из ванной, тут же сталкиваюсь с ней. Полусонной, натягивающей халат и зевающей в кулак.
- Доброе утро, - бормочет, проходя мимо меня.
- Доброе утро, - бросаю торопливо, выходя в другую комнату.
- Как спалось? – спрашивает Алиса за завтраком. – Спина не болит?
- Что? – смотрю на нее удивленно.
Она хмыкает.
- Ты думаешь, я ничего не видела? Каждый раз утром после ночевки на диване ты держался за поясницу и пытался ее размять. Как и шею.
Черт! Я думал, что делаю это незаметно. Что еще она могла увидеть?
- Так как сегодня твоя поясница?
Прислушиваюсь к себе.
- Нормально, - бормочу недовольно. – Почему ты не разбудила меня?
- Зачем? – пожимает плечами. – Мне не жалко. Ты мне совсем не мешал.
Ей, правда, все равно. Она не видит ничего страшного или двусмысленного спать в одной постели со взрослым мужчиной.
