Затем легла на кровать, положила руку на холодный золотой браслет и закрыла глаза. Доверие к себе, выкованное в полной темноте с Ра’уфом, было крепче любой брони. Она отпустила контроль и позволила тьме унести ее в самые далёкие недостижимые просторы.
Сон пришел не сразу. Сначала было ощущение легкости, будто кости стали полыми, а кожа — прозрачной. Затем — толчок, и она уже парила над спящим Нилом. Её тело было не её телом; оно было соткано из воздуха и лунного света, а крылья — широкие, тихие — принадлежали Бену, священной птице возрождения. Она совсем не удивлялась. Она узнавала это состояние, как узнают родной голос.
С высоты ночного полёта мир внизу терял чёткость, растворялся в потоках теней и серебряных отражений. Вода внизу была не просто рекой. Она была бесконечным, вечным потоком, зеркалом, в котором отражались и звёзды, и глубокая тьма под поверхностью. Тия смотрела на неё и видела свою маленькую жизнь: течение, которое невозможно повернуть вспять. Каждая её встреча, каждый выбор, каждый удар и каждое проявление милосердия были каплей в этом великом потоке. Ничто не исчезало. Всё, что она сделала и что сделали с ней, продолжало жить в этой вечной воде, меняя её течение, но не останавливая. Мысль не принесла покоя, но принесла принятие. Она — часть этого потока. Её задача — не изменить русло, а очистить одну его излучину от ила и грязи.
Потом в воде вспыхнуло Пламя. Не отражение, а настоящее — яркое, живое, рождённое в самой глубине из тьмы. Оно горело, не испаряя воду, и свет его был не ослепляющим, а проникающим. Это был свет истины, тот, что выжигает ложь, но может и спалить того, кто ищет. Тия почувствовала, как её перья-душа тянутся к этому огню. Её сердце — то самое, что горело жаждой раскрыть заговор, — узнавало в этом пламени родственную стихию. Каждая тайна, которую она раскрывала, была подобна искре, вырвавшейся из этого костра и затерявшейся в ночи. Её дело — не погасить огонь, а, рискуя обжечься, не дать ему перекинуться на мягкую траву невинности. Искать не все искры, а те, что несут пожар.
И тогда между огнём в воде и её парящим «я» возникла лестница. Не деревянная и шаткая, а высеченная из тёмного камня, влажного от речных брызг. Ступени вели вверх, туда, где ночное небо было гуще всего, прямо к скоплению незнакомых звёзд. Каждый камень ступени был шероховатым, неровным, каждый шаг требовал усилия. Она увидела на них отпечатки — свои собственные, окровавленные в Нубии, испачканные грязью Мемфиса, дрожащие у колыбели маленькой Нефруры. Ни одна ступень не была лишней. Даже те, что вели в сторону, даже те, с которых она падала, — все они вели вверх. Каждый выбор, каждая жертва, каждая украденная у детства радость была частью этого восхождения. Не к славе, не к власти, а к тому, чтобы с этой высоты, наконец, что-то единственно-важное разглядеть.
Она взлетела выше последней ступени. И оттуда, с точки абсолютной тишины и покоя, всё обрело завершённость. Вода — это её суть, течение жизни, которое надо принимать. Огонь — её инструмент и её искушение, свет разума и жар страсти, которые надо направлять. Лестница — её судьба, трудная, единственная, её.
В клюве птицы Бену, в её клюве что-то блеснуло — не яд из браслета, а крошечная, совершенно круглая жемчужина, рождённая из воды и отполированная внутренним огнём. Эта жемчужина и есть принятие ею всех своих ипостасей: девочки с резцом скульптора, тени с тонким ножом, напуганного подростка в испачканной грязью одежде, холодного орудия возмездия.
Тия открыла глаза. В комнате было еще темно, кругом плыло вязкое предрассветное затишье. Она почти не дышала, стараясь удержать хрупкое веяние сна.
Подняв руку, Тия в слабом свете зари внимательно рассмотрела контуры золотого браслета. Он больше не жёг. Он был просто частью пути — ещё одной ступенью, ещё одним выбором. Страх не исчез, но перестал быть абсолютным хозяином. Браслет стал просто водой вокруг её лодки — средой, а не угрозой. Тия совершенно осознанно, не глядя на браслет, медленно сняла его и положила на столик. «До худших времён», — произнесла она шёпотом.
И вот теперь она улыбнулась. Не радостно и не беззаботно, а тихой, мягкой улыбкой. Её душа, пройдя через огонь, воду и полет во сне, нашла равновесие. Она больше не боролась с собой. Она была собой. И потому была готова к битве, в которой можно пропасть. Готова к победе, которую сейчас невозможно было представить. Готова протекать, как река, светить, как избранный огонь, и подниматься по лестнице, к тому исходу, который приготовили для неё боги и её собственное сердце. Она встала и шагнула в новый день, последний день перед бездной.
Рассвет застал Тию не в покоях, а на обочине дороги, ведущей в порт. Она сидела на перевёрнутой лодке, завёрнутая в грубый тёмный плащ, и смотрела, как просыпается Нил. Внутри царил тот странный, прозрачный покой, который приходит после сна-откровения. Она больше не боялась, только что-то непривычное и незнакомое будто покусывало неприятными ощущениями.
Рои появился бесшумно, как тень, вынырнув из-за рядов пустых амфор. Как всегда взлохмаченный и суетливый, только сегодня он не улыбался. Его веснушчатое лицо обычно добродушное было бледным и будто враждебно вытянулось. Юнга сидел на корточках, делая вид, что чинит порванную сеть. Никакого привычного озорства. Тия опустилась рядом, накинув край своего тёмного плаща так, чтобы скрыть их обоих.
— Здравствуй, мой храбрый Рори! У тебя сейчас будет очень важно задание.
— Ты правда это сделаешь? — спросил он вместо приветствия. Голос мальчишки дрогнул. — Сама пойдёшь к ним?
— Правда, — Тия опустилась на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне.
— И ты должен мне помочь. Не спорить, не пытаться меня отговорить. Просто сделать то, что я скажу. Обещаешь?
Он сглотнул, кивнул.
— Сегодня меня схватят. Не сразу, но к вечеру. Ты будешь следить отсюда, — она показала на высокий склад с проваленной крышей. — Как только увидишь, что меня уводят или уносят, ты побежишь. Не в порт, не домой, а во дворец. К малой калитке у сокровищницы. Знаешь, где это? — Рои кивнул, — Там всегда стоят стражники. Спросишь начальника отряда Хори. Назовёшь его имя. Скажешь: «Красная птица в клетке. Хозяин знает, что делать». Запомнил?
— Красная птица в клетке, — повторил Рои, и его губы перестали дрожать. — Хозяин знает, что делать.
— Повтори еще раз.
Он повторил еще три раза. Пока не запомнил.
— Ты молодец! Теперь иди, прячься, — Тия коснулась его плеча. — И не оглядывайся. Что бы ты ни увидел — не возвращайся. Твоя работа начнётся, когда меня уведут.
Он кивнул и скользнул в тень склада, растворившись в нем, как рыба в мутной воде. Тия проводила его взглядом и медленно выпрямилась. Последняя нить, связывающая её с безопасностью, была перерезана.
Тия, демонстрируя разбитую и усталую походку, зашагала к портовым складам без надобности сойти за служанку или торговку. Она совершенно не скрывалась, лишь под капюшоном скрывались рыжие волосы. Ей надо было выйти к тому причал, где заправляли братья Шену и Ипи.
Найти их было делом несложным. Братья сидели в тесной конторке у ворот, пили пиво и лениво переругивались. Окно было открыто, и Тия, прижавшись к стене снаружи, слышала каждое слово.
— …сказал, после новолуния. Ты что, не запомнил? — голос старшего, Шену, был грубым, с хрипотцой.
— Запомнил, запомнил, — отозвался Ипи. — Вместо того, чтобы учить меня, лучше скажи, когда нам заплатят? Аменемопет уже третью неделю тянет.
— Я почем знаю. Хозяин слово держит. Ему сейчас не до нас, у него встреча с большим человеком.
— С кем это?
— А ты не знаешь? — Шену понизил голос так, что Тия едва расслышала. — С самим Ахтоем, победителем гиксосов. Говорят, он теперь в опале у женщины на троне, а наши люди ему дорогу к власти выстилают.
У Тии перехватило дыхание. Неужели Ахтой. Прославленный полководец, герой северных войн, человек, чьё имя произносили с благоговением в казармах и с опаской при дворе. Хатшепсут не доверяла ему — слишком независим, слишком популярен в армии и слишком амбициозен. Она отодвинула его от себя, дала почётную, но бессмысленную должность при дворе. И вот он здесь, в тени, плетёт сети.
— А этот, — продолжал Шену, — Панехси, который из дворца, тоже с нами?
— Панехси — пешка. Он всего лишь денежный мешок. А хозяин — Ахтой. Запомни это.
Тия замерла, впитывая каждое слово. Главный враг был назван. Не жрецы, не коррумпированные чиновники, а военный герой, мечтающий о троне для своего ставленника. Такое не укладывалось в голове.
Она осторожно отступила от окна. Теперь нужно было, чтобы её заметили. Она двинулась вдоль складов, якобы крадучись, нарочно задела пустой кувшин, замерла, прислушиваясь. Из конторки донёсся резкий окрик:
— Эй! Кто там?
Она рванула с места бегом, но не слишком быстро. Дала им увидеть мелькнувший край плаща, рыжий локон, выбившийся из-под повязки. Побежала не к выходу из порта, а в глубь складского лабиринта, туда, где тупик.
— Стоять! Держи её!
Погоня была шумной, грубой. Её настигли у штабеля пустых ящиков. Крепкие руки схватили за плечи, рванули назад, она упала на колени, больно ударившись о камни. Крик вырвался сам собой — настоящий, от боли.
— Попалась, рыжая лиса! — прохрипел Ипи, заламывая ей руки за спину. — Это та самая, что в прошлый раз шныряла! Я её запомнил!
— А, ну, иди, — приказал Шену. — Сама пришла, сама попалась, сама ножками шевели.
В конторке было душно и почти ничего не видно из-за прогоревшего фитиля лампады. Братья поставили Тию на колени перед столом, связали руки верёвкой. Шену сел напротив, тяжело дыша, его маленькие глазки буравили Тию.
— Ты чего тут вынюхиваешь? Кто ты? Кто тебя послал?
Она молчала, опустив голову. Ипи ударил её по лицу — наотмашь, сильно. Голова мотнулась, во рту появился вкус крови.
— Я что, не ясно спросил, кто тебя подослал?
— Я… я всего лишь искала работу, — прошептала она. — Мне сказали, здесь можно найти. Я умею многое: хоть помогать, хоть шить, хоть посуду мыть, хоть что-то…
— Чего ты врёшь! — Шену схватил её за подбородок, заставил поднять лицо. — Ты шпионила за нами! Кто? Жрецы? Эти жирные крысы из храма Амона?
— Нет… нет, — она всхлипнула, позволив слезам потечь по щекам. — Я не знаю никаких жрецов…
— Царица? — встрял Ипи. — Тебе платят люди Хатшепсут?
Она сделала вид, что имя ударило её, как удар хлыста. Дёрнулась, опустила глаза.
— Я… я не могу сказать…
— Значит, они. — Шену переглянулся с братом. — Надо звать хозяина.
Ипи вышел за дверь. Тия осталась на коленях, чувствуя, как кровь пульсирует в разбитой губе. Первая часть плана идет так, как задумывалась.
Прошло, как ей показалось, достаточно много времени. Она все также сидела на полу, прислонившись к стене. Когда дверь открылась, она подняла голову.
Вместе с Ипи вошёл высокий сухопарый мужчина с мужественным лицом и глубоко посаженными глазами. Его осанка выдавала военного, одежда — богатую штатскую знать. Он не смотрел на братьев, не смотрел на неё. Он смотрел сквозь неё, оценивая, взвешивая.
— Это она? — голос был низким, без тембра.
— Да, господин. Шпионила, подслушивала. Мы немножко допросили её.
— Допросили?
— Мы поняли… Мы думали… Совсем чуть-чуть…
— Вы думали, — повторил мужчина без выражения. — Бестолочи. Кто вам позволил? — Он перевёл взгляд на Тию. — Встань.
Она поднялась, стараясь унять дрожь в коленях.
— Ты знаешь, кто я?
— Нет, господин, — прошептала она.
— Я Панехси. Главный распорядитель дворцовых запасов. И я не люблю, когда в моих владениях шумят. — Он помолчал. — Особенно такие шумные, как ты. Ты была в порту три дня назад. Следила за складами. Потом убежала. А теперь вернулась. Зачем?
Она молчала. Он ждал. Тишина в комнате стала плотной, как вода.
— Я больше не работаю на неё, — выдохнула Тия.
— На кого?
— На царицу.
Впервые на его лице появилась эмоция — приподнятая бровь, мелькнуло подобие интереса.
— И почему я должен тебе верить?
— Потому что я здесь. Потому что она отправила бы меня не сюда, а к жрецам. А я пришла к вам.
Он смотрел на неё долго. Потом кивнул:
— Завяжите ей глаза, — братья тут же бросились исполнять приказ.
Грубая ткань скрыла свет. Панехси сказал, что повязка нужна для её же безопасности. Если она будет вести себя спокойно и послушно, никто не причинит ей вреда.
Братья вместе с Панехси вышли из конторы, отошли подальше и вполголоса о чем-то заспорили. На какое-то время она осталась одна. Обрывки фраз едва долетали о неё. Но она все же поняла, что отсюда предстоит дорога куда-то в город. Голоса разделились, Ипи и Шену приблизились к ней и велели идти с ними. Панехси удалился в другую сторону.
Тию, подталкивая в спину, куда-то повели. Она не сопротивлялась и безропотно шла. Сначала Шену вёл её, придерживая за руку, а через некоторое расстояние пропустил грубую верёвку между связанными руками и потащил за собой как мула. Тия в какой-то момент почувствовала странный прилив, сделала глубокий вдох и начала видеть.
Это состояние пришло неожиданно, все произошло, как во вчерашнем сне. Она почувствовала, как её сознание поднимается над телом, отрывается от него, парит в воздухе. Тия увидела себя со стороны — ссутулившуюся, покорную фигурку в грубом чужом плаще, которую ведут двое охранников. А потом её зрение расширилось, и она увидела город.
Тия увидела, как братья вместе с ней вышли из конторки. Повернули налево. Прошли мимо склада с кедровым маслом. Пересекли пустырь. Пошли прямо по набережной. Шли долго, петляя, но её сознание, парящее над городом, не теряло пути. Направо. Налево. Мимо храма Птаха. К кварталу военной знати. К высоким стенам, увитым плющом. К кованым воротам с изображением льва.
Дом Ахтоя. Победителя гиксосов. Неужели он теперь — главный враг Хатшепсут.
Открылись тяжелые ворота, и они вошли во двор. Её повели вниз по каменным ступеням. Воздух стал холодным, сырым, пахнущим плесенью и железом. Подземелье. Ипи развязал повязку на глазах и толкнул вперёд. На полу лежала деревянная решётка и из ямы торчали концы лестницы.
— Полезай, — прикрикнул Ипи снова подтолкнул девушку.
Она спустилась прямо на глиняный пол. Огляделась. Кроме старого деревянного ящика внутри ничего не было. Братья затянули лестницу наверх и закрыли «входное» отверстие решёткой.
Тия огляделась. Её новое обиталище выглядело как любой другой подвал. Прохладный воздух отдавал глиной, затхлостью и плесенью. Потолок был невысоким, в нём наверху зияло квадратное отверстие, забранное толстыми деревянными прутьями. Решётка. Темница.
Она покорно села на ящик, ощупывая запястья — верёвка поранила кожу на запястьях обеих рук.
Она знала, где находится. Она знала, кто её враг. Она знала, что Рои уже добежал через ночные Фивы до дворца, и что Хори готов поднять стражу по первому сигналу.
Она была в клетке. Но клетка эта, как учил Ра'уф, была полна ключей. Оставалось только дождаться момента.
Тия закрыла глаза, прислушиваясь к тишине подземелья. Сверху, сквозь решётку, пробивался слабый свет. И этого света ей было достаточно.
Счёт времени в темнице потерялся на второй день.
***
Сон пришел не сразу. Сначала было ощущение легкости, будто кости стали полыми, а кожа — прозрачной. Затем — толчок, и она уже парила над спящим Нилом. Её тело было не её телом; оно было соткано из воздуха и лунного света, а крылья — широкие, тихие — принадлежали Бену, священной птице возрождения. Она совсем не удивлялась. Она узнавала это состояние, как узнают родной голос.
С высоты ночного полёта мир внизу терял чёткость, растворялся в потоках теней и серебряных отражений. Вода внизу была не просто рекой. Она была бесконечным, вечным потоком, зеркалом, в котором отражались и звёзды, и глубокая тьма под поверхностью. Тия смотрела на неё и видела свою маленькую жизнь: течение, которое невозможно повернуть вспять. Каждая её встреча, каждый выбор, каждый удар и каждое проявление милосердия были каплей в этом великом потоке. Ничто не исчезало. Всё, что она сделала и что сделали с ней, продолжало жить в этой вечной воде, меняя её течение, но не останавливая. Мысль не принесла покоя, но принесла принятие. Она — часть этого потока. Её задача — не изменить русло, а очистить одну его излучину от ила и грязи.
Потом в воде вспыхнуло Пламя. Не отражение, а настоящее — яркое, живое, рождённое в самой глубине из тьмы. Оно горело, не испаряя воду, и свет его был не ослепляющим, а проникающим. Это был свет истины, тот, что выжигает ложь, но может и спалить того, кто ищет. Тия почувствовала, как её перья-душа тянутся к этому огню. Её сердце — то самое, что горело жаждой раскрыть заговор, — узнавало в этом пламени родственную стихию. Каждая тайна, которую она раскрывала, была подобна искре, вырвавшейся из этого костра и затерявшейся в ночи. Её дело — не погасить огонь, а, рискуя обжечься, не дать ему перекинуться на мягкую траву невинности. Искать не все искры, а те, что несут пожар.
И тогда между огнём в воде и её парящим «я» возникла лестница. Не деревянная и шаткая, а высеченная из тёмного камня, влажного от речных брызг. Ступени вели вверх, туда, где ночное небо было гуще всего, прямо к скоплению незнакомых звёзд. Каждый камень ступени был шероховатым, неровным, каждый шаг требовал усилия. Она увидела на них отпечатки — свои собственные, окровавленные в Нубии, испачканные грязью Мемфиса, дрожащие у колыбели маленькой Нефруры. Ни одна ступень не была лишней. Даже те, что вели в сторону, даже те, с которых она падала, — все они вели вверх. Каждый выбор, каждая жертва, каждая украденная у детства радость была частью этого восхождения. Не к славе, не к власти, а к тому, чтобы с этой высоты, наконец, что-то единственно-важное разглядеть.
Она взлетела выше последней ступени. И оттуда, с точки абсолютной тишины и покоя, всё обрело завершённость. Вода — это её суть, течение жизни, которое надо принимать. Огонь — её инструмент и её искушение, свет разума и жар страсти, которые надо направлять. Лестница — её судьба, трудная, единственная, её.
В клюве птицы Бену, в её клюве что-то блеснуло — не яд из браслета, а крошечная, совершенно круглая жемчужина, рождённая из воды и отполированная внутренним огнём. Эта жемчужина и есть принятие ею всех своих ипостасей: девочки с резцом скульптора, тени с тонким ножом, напуганного подростка в испачканной грязью одежде, холодного орудия возмездия.
***
Тия открыла глаза. В комнате было еще темно, кругом плыло вязкое предрассветное затишье. Она почти не дышала, стараясь удержать хрупкое веяние сна.
Подняв руку, Тия в слабом свете зари внимательно рассмотрела контуры золотого браслета. Он больше не жёг. Он был просто частью пути — ещё одной ступенью, ещё одним выбором. Страх не исчез, но перестал быть абсолютным хозяином. Браслет стал просто водой вокруг её лодки — средой, а не угрозой. Тия совершенно осознанно, не глядя на браслет, медленно сняла его и положила на столик. «До худших времён», — произнесла она шёпотом.
И вот теперь она улыбнулась. Не радостно и не беззаботно, а тихой, мягкой улыбкой. Её душа, пройдя через огонь, воду и полет во сне, нашла равновесие. Она больше не боролась с собой. Она была собой. И потому была готова к битве, в которой можно пропасть. Готова к победе, которую сейчас невозможно было представить. Готова протекать, как река, светить, как избранный огонь, и подниматься по лестнице, к тому исходу, который приготовили для неё боги и её собственное сердце. Она встала и шагнула в новый день, последний день перед бездной.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. Внедрение
Рассвет застал Тию не в покоях, а на обочине дороги, ведущей в порт. Она сидела на перевёрнутой лодке, завёрнутая в грубый тёмный плащ, и смотрела, как просыпается Нил. Внутри царил тот странный, прозрачный покой, который приходит после сна-откровения. Она больше не боялась, только что-то непривычное и незнакомое будто покусывало неприятными ощущениями.
Рои появился бесшумно, как тень, вынырнув из-за рядов пустых амфор. Как всегда взлохмаченный и суетливый, только сегодня он не улыбался. Его веснушчатое лицо обычно добродушное было бледным и будто враждебно вытянулось. Юнга сидел на корточках, делая вид, что чинит порванную сеть. Никакого привычного озорства. Тия опустилась рядом, накинув край своего тёмного плаща так, чтобы скрыть их обоих.
— Здравствуй, мой храбрый Рори! У тебя сейчас будет очень важно задание.
— Ты правда это сделаешь? — спросил он вместо приветствия. Голос мальчишки дрогнул. — Сама пойдёшь к ним?
— Правда, — Тия опустилась на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне.
— И ты должен мне помочь. Не спорить, не пытаться меня отговорить. Просто сделать то, что я скажу. Обещаешь?
Он сглотнул, кивнул.
— Сегодня меня схватят. Не сразу, но к вечеру. Ты будешь следить отсюда, — она показала на высокий склад с проваленной крышей. — Как только увидишь, что меня уводят или уносят, ты побежишь. Не в порт, не домой, а во дворец. К малой калитке у сокровищницы. Знаешь, где это? — Рои кивнул, — Там всегда стоят стражники. Спросишь начальника отряда Хори. Назовёшь его имя. Скажешь: «Красная птица в клетке. Хозяин знает, что делать». Запомнил?
— Красная птица в клетке, — повторил Рои, и его губы перестали дрожать. — Хозяин знает, что делать.
— Повтори еще раз.
Он повторил еще три раза. Пока не запомнил.
— Ты молодец! Теперь иди, прячься, — Тия коснулась его плеча. — И не оглядывайся. Что бы ты ни увидел — не возвращайся. Твоя работа начнётся, когда меня уведут.
Он кивнул и скользнул в тень склада, растворившись в нем, как рыба в мутной воде. Тия проводила его взглядом и медленно выпрямилась. Последняя нить, связывающая её с безопасностью, была перерезана.
***
Тия, демонстрируя разбитую и усталую походку, зашагала к портовым складам без надобности сойти за служанку или торговку. Она совершенно не скрывалась, лишь под капюшоном скрывались рыжие волосы. Ей надо было выйти к тому причал, где заправляли братья Шену и Ипи.
Найти их было делом несложным. Братья сидели в тесной конторке у ворот, пили пиво и лениво переругивались. Окно было открыто, и Тия, прижавшись к стене снаружи, слышала каждое слово.
— …сказал, после новолуния. Ты что, не запомнил? — голос старшего, Шену, был грубым, с хрипотцой.
— Запомнил, запомнил, — отозвался Ипи. — Вместо того, чтобы учить меня, лучше скажи, когда нам заплатят? Аменемопет уже третью неделю тянет.
— Я почем знаю. Хозяин слово держит. Ему сейчас не до нас, у него встреча с большим человеком.
— С кем это?
— А ты не знаешь? — Шену понизил голос так, что Тия едва расслышала. — С самим Ахтоем, победителем гиксосов. Говорят, он теперь в опале у женщины на троне, а наши люди ему дорогу к власти выстилают.
У Тии перехватило дыхание. Неужели Ахтой. Прославленный полководец, герой северных войн, человек, чьё имя произносили с благоговением в казармах и с опаской при дворе. Хатшепсут не доверяла ему — слишком независим, слишком популярен в армии и слишком амбициозен. Она отодвинула его от себя, дала почётную, но бессмысленную должность при дворе. И вот он здесь, в тени, плетёт сети.
— А этот, — продолжал Шену, — Панехси, который из дворца, тоже с нами?
— Панехси — пешка. Он всего лишь денежный мешок. А хозяин — Ахтой. Запомни это.
Тия замерла, впитывая каждое слово. Главный враг был назван. Не жрецы, не коррумпированные чиновники, а военный герой, мечтающий о троне для своего ставленника. Такое не укладывалось в голове.
Она осторожно отступила от окна. Теперь нужно было, чтобы её заметили. Она двинулась вдоль складов, якобы крадучись, нарочно задела пустой кувшин, замерла, прислушиваясь. Из конторки донёсся резкий окрик:
— Эй! Кто там?
Она рванула с места бегом, но не слишком быстро. Дала им увидеть мелькнувший край плаща, рыжий локон, выбившийся из-под повязки. Побежала не к выходу из порта, а в глубь складского лабиринта, туда, где тупик.
— Стоять! Держи её!
Погоня была шумной, грубой. Её настигли у штабеля пустых ящиков. Крепкие руки схватили за плечи, рванули назад, она упала на колени, больно ударившись о камни. Крик вырвался сам собой — настоящий, от боли.
— Попалась, рыжая лиса! — прохрипел Ипи, заламывая ей руки за спину. — Это та самая, что в прошлый раз шныряла! Я её запомнил!
— А, ну, иди, — приказал Шену. — Сама пришла, сама попалась, сама ножками шевели.
***
В конторке было душно и почти ничего не видно из-за прогоревшего фитиля лампады. Братья поставили Тию на колени перед столом, связали руки верёвкой. Шену сел напротив, тяжело дыша, его маленькие глазки буравили Тию.
— Ты чего тут вынюхиваешь? Кто ты? Кто тебя послал?
Она молчала, опустив голову. Ипи ударил её по лицу — наотмашь, сильно. Голова мотнулась, во рту появился вкус крови.
— Я что, не ясно спросил, кто тебя подослал?
— Я… я всего лишь искала работу, — прошептала она. — Мне сказали, здесь можно найти. Я умею многое: хоть помогать, хоть шить, хоть посуду мыть, хоть что-то…
— Чего ты врёшь! — Шену схватил её за подбородок, заставил поднять лицо. — Ты шпионила за нами! Кто? Жрецы? Эти жирные крысы из храма Амона?
— Нет… нет, — она всхлипнула, позволив слезам потечь по щекам. — Я не знаю никаких жрецов…
— Царица? — встрял Ипи. — Тебе платят люди Хатшепсут?
Она сделала вид, что имя ударило её, как удар хлыста. Дёрнулась, опустила глаза.
— Я… я не могу сказать…
— Значит, они. — Шену переглянулся с братом. — Надо звать хозяина.
Ипи вышел за дверь. Тия осталась на коленях, чувствуя, как кровь пульсирует в разбитой губе. Первая часть плана идет так, как задумывалась.
***
Прошло, как ей показалось, достаточно много времени. Она все также сидела на полу, прислонившись к стене. Когда дверь открылась, она подняла голову.
Вместе с Ипи вошёл высокий сухопарый мужчина с мужественным лицом и глубоко посаженными глазами. Его осанка выдавала военного, одежда — богатую штатскую знать. Он не смотрел на братьев, не смотрел на неё. Он смотрел сквозь неё, оценивая, взвешивая.
— Это она? — голос был низким, без тембра.
— Да, господин. Шпионила, подслушивала. Мы немножко допросили её.
— Допросили?
— Мы поняли… Мы думали… Совсем чуть-чуть…
— Вы думали, — повторил мужчина без выражения. — Бестолочи. Кто вам позволил? — Он перевёл взгляд на Тию. — Встань.
Она поднялась, стараясь унять дрожь в коленях.
— Ты знаешь, кто я?
— Нет, господин, — прошептала она.
— Я Панехси. Главный распорядитель дворцовых запасов. И я не люблю, когда в моих владениях шумят. — Он помолчал. — Особенно такие шумные, как ты. Ты была в порту три дня назад. Следила за складами. Потом убежала. А теперь вернулась. Зачем?
Она молчала. Он ждал. Тишина в комнате стала плотной, как вода.
— Я больше не работаю на неё, — выдохнула Тия.
— На кого?
— На царицу.
Впервые на его лице появилась эмоция — приподнятая бровь, мелькнуло подобие интереса.
— И почему я должен тебе верить?
— Потому что я здесь. Потому что она отправила бы меня не сюда, а к жрецам. А я пришла к вам.
Он смотрел на неё долго. Потом кивнул:
— Завяжите ей глаза, — братья тут же бросились исполнять приказ.
***
Грубая ткань скрыла свет. Панехси сказал, что повязка нужна для её же безопасности. Если она будет вести себя спокойно и послушно, никто не причинит ей вреда.
Братья вместе с Панехси вышли из конторы, отошли подальше и вполголоса о чем-то заспорили. На какое-то время она осталась одна. Обрывки фраз едва долетали о неё. Но она все же поняла, что отсюда предстоит дорога куда-то в город. Голоса разделились, Ипи и Шену приблизились к ней и велели идти с ними. Панехси удалился в другую сторону.
Тию, подталкивая в спину, куда-то повели. Она не сопротивлялась и безропотно шла. Сначала Шену вёл её, придерживая за руку, а через некоторое расстояние пропустил грубую верёвку между связанными руками и потащил за собой как мула. Тия в какой-то момент почувствовала странный прилив, сделала глубокий вдох и начала видеть.
Это состояние пришло неожиданно, все произошло, как во вчерашнем сне. Она почувствовала, как её сознание поднимается над телом, отрывается от него, парит в воздухе. Тия увидела себя со стороны — ссутулившуюся, покорную фигурку в грубом чужом плаще, которую ведут двое охранников. А потом её зрение расширилось, и она увидела город.
Тия увидела, как братья вместе с ней вышли из конторки. Повернули налево. Прошли мимо склада с кедровым маслом. Пересекли пустырь. Пошли прямо по набережной. Шли долго, петляя, но её сознание, парящее над городом, не теряло пути. Направо. Налево. Мимо храма Птаха. К кварталу военной знати. К высоким стенам, увитым плющом. К кованым воротам с изображением льва.
Дом Ахтоя. Победителя гиксосов. Неужели он теперь — главный враг Хатшепсут.
Открылись тяжелые ворота, и они вошли во двор. Её повели вниз по каменным ступеням. Воздух стал холодным, сырым, пахнущим плесенью и железом. Подземелье. Ипи развязал повязку на глазах и толкнул вперёд. На полу лежала деревянная решётка и из ямы торчали концы лестницы.
— Полезай, — прикрикнул Ипи снова подтолкнул девушку.
Она спустилась прямо на глиняный пол. Огляделась. Кроме старого деревянного ящика внутри ничего не было. Братья затянули лестницу наверх и закрыли «входное» отверстие решёткой.
Тия огляделась. Её новое обиталище выглядело как любой другой подвал. Прохладный воздух отдавал глиной, затхлостью и плесенью. Потолок был невысоким, в нём наверху зияло квадратное отверстие, забранное толстыми деревянными прутьями. Решётка. Темница.
Она покорно села на ящик, ощупывая запястья — верёвка поранила кожу на запястьях обеих рук.
Она знала, где находится. Она знала, кто её враг. Она знала, что Рои уже добежал через ночные Фивы до дворца, и что Хори готов поднять стражу по первому сигналу.
Она была в клетке. Но клетка эта, как учил Ра'уф, была полна ключей. Оставалось только дождаться момента.
Тия закрыла глаза, прислушиваясь к тишине подземелья. Сверху, сквозь решётку, пробивался слабый свет. И этого света ей было достаточно.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. Змея в норе
Счёт времени в темнице потерялся на второй день.
