1.
Остров на Волге. Сумерки. Теплая вода реки. С оконечности песчаной косы — голоса. Небо еще не угасло после заката, бирюзовое, прозрачное, как цветное стекло, с полосами розовых облаков.
Всплеск.
Окрик.
— Никита!
— Велеслав, — поправляет юноша. — Женя, давай руку!
Узкая маленькая ладонь в его ладони.
Они выходят на пляж, мокрые, обнаженные, смеющиеся. Девушка с длинными волнистыми волосами в венке из полыни, зверобоя и иван-да-марьи и высокий молодой человек. Песок приятно холодит ступни и податливо прогибается под ногами.
— Ты так хорошо смотришь мне в глаза, — говорит юноша.
— Как в зеркало — поправляю прическу.
Он усмехается.
— Ты похожа на русалку. Ну, пошли.
На косе сложены костры: один высокий, в два человеческих роста, второй — гораздо ниже. И стоит деревце, срубленное и врытое в песок. Под деревцем — соломенная кукла в русской одежде, в венке, цветах и лентах. С нижней части туловища, прямо поверх рубахи свисает толстая деревяшка, почти бревно, тщательно выкрашенная в красный цвет.
— Ник, это что Приап? — спрашивает Женя.
— Ярила, — поясняет юноша.
Компания не очень большая, человек пятнадцать. Одеждой не обременен никто. Неверные дети цивилизации: только у одного на руке поблескивают часы.
— Без часов я чувствую себя неодетым, — объясняет он.
Все хохочут. Часы — его единственная одежда.
В сумерках тела кажутся неестественно белыми. То ли баня, то ли мертвецкая. Необычно, жутковато и пьяно.
Кто-то задевает куклу, и Ярила падает.
— Ярила умер! — кричат собравшиеся.
— Аффтар, жги! — орет Никита, любящий называть себя «Велеславом».
Большой костер загорается. Пламя ползет вверх, к шесту, увенчанному просмоленным тележным колесом, с таким трудом добытым и любовно подготовленным. Колесо вспыхивает, как фейерверк галантного века.
Зажигают малый костер, и в него летит Ярила. Рассыпаются веером искры, пламя охватывает солому, вспыхивают и скручиваются ленты, дым пахнет полынью от сгоревшего венка.
Садятся на бревна вокруг костров, пускают по кругу братину с медовухой. Женя принимает чашу из рук Никиты, любуется отражением: очаровательное и мистическое лицо в красных отсветах костра, завиток светлой пряди из ореола пышных волос, и лукавые, русалочьи глаза.
— Как твоя прическа? — спрашивает Ник.
— Бесподобно!
Напиток напоминает пиво, но сладок и нежен, словно взбитые сливки. И запах меда мешается с запахом костра. А братина идет дальше.
Начинают прыгать через меньший костер. Обнаженные фигуры над огнем напоминают то ли грешников в аду, то ли ведьм на Лысой горе.
— Пойдем, — говорит Никита-Велеслав.
И берет Женю за руку.
Они встают, от костра идет жар, искры летят вверх.
— Может быть, не надо… — говорит девушка.
— Не бойся!
— Говорят, наши предки делали это в одежде…
— Ерунду говорят. Позднейшая апологетика. В одежде гораздо опаснее, загореться может.
Пара перед ними разбегается и прыгает. Ничего: живы, смеются.
Чтобы остаться вместе в эту ночь, нужно постараться не разомкнуть руки.
И вот они мчатся на огонь, пламя шипит внизу и рвется к ним, и ее рука безнадежно ускользает из его руки. Удерживает еле-еле, за мизинец, за самый кончик. Они приземляются в песок.
— Ай!
— Что такое?
— Ты чуть не сломал мне палец!
— Извини.
Ник просто хотел остаться с ней.
— Ради секса ты готов переломать мне пальцы, — ворчит она.
— Ну, извини!
Пары разбредаются «творить любовь».
Ник и Женя на пляже, у воды. Ночь светлая, то ли последние отсветы заката, то ли первые рассвета. Самая короткая ночь в году.
Он лежит на песке, раскинув руки. И тот предмет, который изысканный Набоков именует «жезлом страсти», а романтичные китайцы «нефритовым стеблем» стоит так, что касается кончиком живота, и там, на животе, вызревает большая жемчужная капля. У него всегда так. «Гиперэрекция», — со скромным достоинством объясняет обладатель.
— Иди ко мне! — говорит он.
Она опускается рядом на колени, осторожно приподнимает «стебель».
— Ты похож на Шиву, — говорит она. — Твой лингам можно ставить в храме, украшать цветами и поклоняться ему, как богу.
И она наклоняется и целует горячий столб напрягшейся плоти.
Ник резко садится, резко обнимает ее, целует полузакрытые глаза и полуоткрытые губы.
— Ты гениальная женщина! Я хочу, чтобы ты всегда была со мной.
— Я с тобой в эту ночь.
Она улыбается, зовуще, сладостно, трясинно. Ее рот похож на надрез на запястье самоубийцы.
— Жена Шивы, богиня Кали, любила плясать на его мертвом теле, — говорит она.
Он снова откидывается на песок.
— Танцуй! Я же чуть не сломал тебе палец.
— Правда?
Она осторожно ступает ему на грудь босой ногой.
— Я не раздавлю тебя?
— Ты легкая.
Она поднимает вторую и делает шаг. Ступням тепло и мягко.
Он тяжело дышит.
— Ты еще жив?
— Я с ума сойду!
— Сходи!
Она раскидывает руки и кружится, мягко ступая босыми ногами.
Резко останавливается и падает на него.
— Жив?
— Ты же русалка, ты невесома.
Она садится на него, пускает его в себя. Откидывает назад русалочьи волосы, и сама откидывается назад и закрывает глаза. Находит пальчиком невидимую бусину клитора. Закрывает кожей и нажимает. Закусывает губу.
Он смотрит на нее — темный силуэт на фоне звезд, пока она не начинает стонать и прыгать, и он тоже достигает мучительного пика, и срывается вниз, наслаждаясь толчками извергающейся плоти.
Они идут вместе, рука в руке, а над рекою встает луна, ярко-оранжевая, огромная, сочная, словно апельсиновая долька. И догорает на косе костер купальской ночи.
Осень. Где-то внизу за высоким окном аудитории — мокрые кроны деревьев с неестественно яркими желтыми листьями. Здесь сумерки. Новый преподаватель входит и включает свет.
— Меня зовут Денис Александрович, и я буду вести у вас курс истории декаданса.
Да, он такой, как и говорила Марина — подруга и одногрупница Жени. Высокий, с правильными чертами лица и светлыми волосами, собранными в хвост. Старый, конечно. Точно за тридцать. Но еще очень ничего. Нос тонок, даже слишком. Жесты отточенные, завершенные и выразительные. Красив, и это не комплимент, а констатация факта.
— Это не лекция — это театр одного актера, — восхищалась Маринка. — Сходи, не пожалеешь.
Курс не обязательный, а аудитория полна. Контингент в основном женский. Впрочем, это же филфак. Из мужиков Никита и еще пара парней, подвинутых на «кельтухе». На соответствующем отделении — будущие кельтологи и знатоки валлийского. Русскую же литературу любят почти исключительно девушки, а средних лет тетеньки ее преподают.
— Слушай, а он женат? — шепотом поинтересовалась Женя.
— История умалчивает, — пожала плечами Маринка. — Ну, ты прямо с места и в карьер!
— Надо же оценить перспективу.
— А как же Никита?
— Никита — это синица в руке. И у него крыша едет.
Крыша у Никиты ехала исключительно влево, причем норовила сползти за красную черту.
В точности первого сентября он торжественно заявил, что разочаровался в неоязычестве.
— От этих людей не дождешься поступков, достойных их великих предков. Перун — не столб, а отвага, борьба и грозовая атака на поработителей родной земли. А эти способны только на уход в сказку и бегство от реальности. Сейчас нужны реальные дела.
Первым реальным делом Никиты было вступление в одну запрещенную политическую организацию крайне левого толка и вывешивание над кроватью полотнища с лозунгом: «Буржуев на нары — народ на Канары!»
— Ты поедешь за мной в Сибирь? — спросил он у Жени.
— Это предложение руки и сердца?
— Конечно.
Ответ Жене понравился, но предложение показалось сомнительным. И дело было не в Сибири.
Она подумала, как представит жениха маме, гордившейся тем, что подбросила двухлетнюю Женю бабушке и пошла защищать Белый Дом. На знамени запрещенной Никитиной партии накладывались и перетекали друг в друга символы двух самых ненавистных маме идеологий.
Оправдание-объяснение для бой-френда Женя придумала сразу: «Для него это просто форма эстетства, у них и лидер — эстет». Но в его эффективность верилось слабо. «Я очень уважаю его как писателя, — скажет мама. — Но в голове у него каша».
Денис Александрович, наверное, ненамного младше мамы…
— Все вы, наверное, знаете, что «декаданс» переводится с французского как «упадок». Но упадок этот вовне. Декаденты противопоставляли уродствам окружающей реальности красоту, творимую искусством. Упадочен не декаданс, а мир, в котором он возникает...
Голос глубокий, спокойный, властный ведет и затягивает. Лицо становится вдохновенным и приковывает взгляды.
— Сегодня мы поговорим о Бодлере…
Женя очнулась от наваждения только, когда прозвенел звонок. Точнее, не очнулась до самого дома.
Она не осталась в общаге у Никиты и не поехала к родителям. У нее был свой угол — однокомнатная квартирка в Мытищах, доставшаяся от двоюродной бабушки.
Задумалась в электричке и чуть не прозевала Тайнинскую, выскочила в последний момент.
Перед нею клонились под ветром деревья на дачных участках, лимонные, золотые, карминные, а за спиной грохотала отползающая электричка. Пахло дождем, опавшими листьями и немного хвоей.
Рядом с компьютером расположилось яблоко и бутылка диетической колы. Хотелось чипсов и шоколадку, но после каждого такого пира стрелка весов норовила поползти вправо, к той черте, за которой кончались женины представления о красоте. Хотя представления были скорее внешние по отношению к Жене и навязанные обществом, она втайне подозревала, что мужчины изобрели их для того, чтобы женщины окончательно не забили их интеллектом. Без шоколада голова решительно отказывалась соображать.
Она дошла до кухни и согрешила с холодильником. То есть открыла и стянула оттуда шоколадный батончик.
Наконец, запустила «Ворд» и уставилась на пустую страницу. Уж конечно, она пошла на филфак не для того, чтобы потом преподавать русский язык и литературу, и даже не для того, чтобы разбирать чужие творения и писать диссертации о сабжах.
На пустой странице начал возникать текст.
Пришла sms-ка от Никиты. «Где ты? Почему не пришла?»
«Не могу, пишу».
«Потом закончишь».
«Не могу, у меня муз».
«Какой-такой муз? Муза?»
«Это у тебя муза, а у меня муз, высокий, красивый в стильном костюме и с крыльями, иначе зовется «крылатый гений»«.
«Изменщица! Выкинь его в окно!»
«Ну, я же тебя к музе не ревную».
«У меня одна муза — ты».
А на экране уже чернело заглавие «Бодлер» и три первых абзаца.
Она решилась подойти к нему на следующей лекции.
Сердце падало куда-то в пятки, и голова почти кружилась, как перед выбором билета.
— Денис Александрович… Я немного пытаюсь писать… Вот, у меня текст… Получилось по мотивам вашей лекции. Вы не посмотрите? Мне бы было очень интересно ваше мнение…
Он внимательно взглянул на нее. Если уж честно — ¬нагло окинул взглядом с головы до ног. Результат осмотра его видимо удовлетворил, и он улыбнулся.
— Распечатка есть?
— Да, конечно.
Она неловко достала кипу листов, эстетно переплетенную серебряной тесьмой.
Он улыбнулся еще притягательнее и теплее.
— Хорошо, я посмотрю.
Она с замиранием сердца ждала следующей лекции. Просидела ее всю тихо, как мышка. Прозвенел звонок, а она боялась напомнить о своем тексте. «Наверное, его жена поставила на него кастрюлю с супом, а он забыл и думать о бреднях наглой студентки. Интересно, у него есть жена?»
Спустилась к доске, где в окружении студентов стоял Денис Александрович, и собралась, было, юркнуть к выходу, но он окликнул ее:
— Женя, задержитесь, пожалуйста, я хочу обсудить с вами ваш текст.
Он прочитал!
У нее защемило сердце, и теплая волна опустилась вниз: то ли страх, то ли надежда, то ли просто эротическое возбуждение. От этого взгляда, от этих слов, от голоса, мягкого и властного одновременно.
Покорно ждала, когда толпа студентов рассосется. Наконец, ушел последний.
Она стояла перед ним, как на суде или исповеди и ждала продолжения.
— У меня сейчас еще одна лекция, — сказал Денис Александрович. — Поэтому давайте лучше встретимся и поговорим. Как насчет завтрашнего вечера?
— Да, — кратко сказала она.
— Тогда в шесть у метро «Баррикадная». Устроит?
Она кивнула.
Без пятнадцати шесть она была на месте и долго рассматривала книги в киосках распродажи, пока не заметила его.
Он был одет иначе, чем в Универе. Куда более стильно и богемно. Длинное песочного цвета пальто, шляпа, шейный платок. Актер или художник.
— Пойдем! — улыбнулся он и взял ее за руку, словно маленькую девочку.
— Куда?
— Куда скажу.
За торговыми палатками был припаркован красный автомобиль. Денис открыл дверь.
— Прошу.
Ехали недолго, до Поварской, и остановились возле старинного особняка с квадратными колоннами и чугунной решеткой. У дверей Женя успела заметить название «Ресторан Центрального Дома литераторов». Денис уверенно прошел мимо охраны, едва кивнув, и увлек ее за собой. В раздевалке гардеробщик галантно принял пальто.
Ресторан поражал барской роскошью. Камины, старинные гобелены, резные деревянные панели, колонны и лестницы, вместо обоев на стенах — красный шелк. Стулья с высокими спинками и мягкой темно-кирпичной обивкой с листьями и цветами, шафранные колонны салфеток на тарелках, хрустальные люстры, старинные фонари в бронзовой оправе, тяжелые шторы на окнах и наборный паркет на полу.
— Когда-то здесь собиралась масонская ложа, — сказал Денис Александрович. — Потом советские писатели. Тогда пропускали только по писательским билетам, даже Микояна как-то осмелились не пустить.
Сели за столик.
Денис выложил на стол распечатку рассказа. Женя бросила взгляд на первую страницу и чуть не расплакалась: ее гениальный текст был густо расчерчен и расписан красной ручкой.
— Могу вас обрадовать, — сказал Денис. — Литературный талант у вас есть. Ну, а конкретно, смотрите.
И протянул распечатку.
««Это» — 34 раза, «всё» — 20 раз, «свой» — 9 раз, «моя» — 7 раз, «какой-то» — 8 раз…»
Слёзы навернулись на глаза, она не могла читать.
— Что же вы остановились? — безжалостно поинтересовался он. — Со словесным мусором надо бороться и выпалывать нещадно. Все начинающие авторы так пишут, это нормально.
Женя взяла себя в руки.
«Красивость, неинформативное описание, нет образа. Длинная фраза, бить на две. Три прилагательных подряд…»
— На фоне общего неумения писать ваши стилистические изыски просто смешны, — сказал Денис. — Три прилагательных подряд может позволить себе только гений. Два — очень талантливый автор, начинающему лучше ограничиться одним или обойтись без прилагательных вовсе.
— Но как же классика? Там такие длинные красивые описания.
— Ну, что ж, вспомним классику: «В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат». Посчитайте прилагательные.
— По одному, — упавшим голосом сказала Женя. — Кроме «шаркающей кавалерийской».
— Вот именно. А это Булгаков. На его уровне можно было позволить себе и три. Но не нужно. Про девятнадцатый век забудьте. Дилижансную прозу уже не читают, ушел тот дилижанс. Метро куда быстрее. Теперь читают в метро. И еще. Запомните, что писатель не рассказчик, писатель — гипнотизёр.
Остров на Волге. Сумерки. Теплая вода реки. С оконечности песчаной косы — голоса. Небо еще не угасло после заката, бирюзовое, прозрачное, как цветное стекло, с полосами розовых облаков.
Всплеск.
Окрик.
— Никита!
— Велеслав, — поправляет юноша. — Женя, давай руку!
Узкая маленькая ладонь в его ладони.
Они выходят на пляж, мокрые, обнаженные, смеющиеся. Девушка с длинными волнистыми волосами в венке из полыни, зверобоя и иван-да-марьи и высокий молодой человек. Песок приятно холодит ступни и податливо прогибается под ногами.
— Ты так хорошо смотришь мне в глаза, — говорит юноша.
— Как в зеркало — поправляю прическу.
Он усмехается.
— Ты похожа на русалку. Ну, пошли.
На косе сложены костры: один высокий, в два человеческих роста, второй — гораздо ниже. И стоит деревце, срубленное и врытое в песок. Под деревцем — соломенная кукла в русской одежде, в венке, цветах и лентах. С нижней части туловища, прямо поверх рубахи свисает толстая деревяшка, почти бревно, тщательно выкрашенная в красный цвет.
— Ник, это что Приап? — спрашивает Женя.
— Ярила, — поясняет юноша.
Компания не очень большая, человек пятнадцать. Одеждой не обременен никто. Неверные дети цивилизации: только у одного на руке поблескивают часы.
— Без часов я чувствую себя неодетым, — объясняет он.
Все хохочут. Часы — его единственная одежда.
В сумерках тела кажутся неестественно белыми. То ли баня, то ли мертвецкая. Необычно, жутковато и пьяно.
Кто-то задевает куклу, и Ярила падает.
— Ярила умер! — кричат собравшиеся.
— Аффтар, жги! — орет Никита, любящий называть себя «Велеславом».
Большой костер загорается. Пламя ползет вверх, к шесту, увенчанному просмоленным тележным колесом, с таким трудом добытым и любовно подготовленным. Колесо вспыхивает, как фейерверк галантного века.
Зажигают малый костер, и в него летит Ярила. Рассыпаются веером искры, пламя охватывает солому, вспыхивают и скручиваются ленты, дым пахнет полынью от сгоревшего венка.
Садятся на бревна вокруг костров, пускают по кругу братину с медовухой. Женя принимает чашу из рук Никиты, любуется отражением: очаровательное и мистическое лицо в красных отсветах костра, завиток светлой пряди из ореола пышных волос, и лукавые, русалочьи глаза.
— Как твоя прическа? — спрашивает Ник.
— Бесподобно!
Напиток напоминает пиво, но сладок и нежен, словно взбитые сливки. И запах меда мешается с запахом костра. А братина идет дальше.
Начинают прыгать через меньший костер. Обнаженные фигуры над огнем напоминают то ли грешников в аду, то ли ведьм на Лысой горе.
— Пойдем, — говорит Никита-Велеслав.
И берет Женю за руку.
Они встают, от костра идет жар, искры летят вверх.
— Может быть, не надо… — говорит девушка.
— Не бойся!
— Говорят, наши предки делали это в одежде…
— Ерунду говорят. Позднейшая апологетика. В одежде гораздо опаснее, загореться может.
Пара перед ними разбегается и прыгает. Ничего: живы, смеются.
Чтобы остаться вместе в эту ночь, нужно постараться не разомкнуть руки.
И вот они мчатся на огонь, пламя шипит внизу и рвется к ним, и ее рука безнадежно ускользает из его руки. Удерживает еле-еле, за мизинец, за самый кончик. Они приземляются в песок.
— Ай!
— Что такое?
— Ты чуть не сломал мне палец!
— Извини.
Ник просто хотел остаться с ней.
— Ради секса ты готов переломать мне пальцы, — ворчит она.
— Ну, извини!
Пары разбредаются «творить любовь».
Ник и Женя на пляже, у воды. Ночь светлая, то ли последние отсветы заката, то ли первые рассвета. Самая короткая ночь в году.
Он лежит на песке, раскинув руки. И тот предмет, который изысканный Набоков именует «жезлом страсти», а романтичные китайцы «нефритовым стеблем» стоит так, что касается кончиком живота, и там, на животе, вызревает большая жемчужная капля. У него всегда так. «Гиперэрекция», — со скромным достоинством объясняет обладатель.
— Иди ко мне! — говорит он.
Она опускается рядом на колени, осторожно приподнимает «стебель».
— Ты похож на Шиву, — говорит она. — Твой лингам можно ставить в храме, украшать цветами и поклоняться ему, как богу.
И она наклоняется и целует горячий столб напрягшейся плоти.
Ник резко садится, резко обнимает ее, целует полузакрытые глаза и полуоткрытые губы.
— Ты гениальная женщина! Я хочу, чтобы ты всегда была со мной.
— Я с тобой в эту ночь.
Она улыбается, зовуще, сладостно, трясинно. Ее рот похож на надрез на запястье самоубийцы.
— Жена Шивы, богиня Кали, любила плясать на его мертвом теле, — говорит она.
Он снова откидывается на песок.
— Танцуй! Я же чуть не сломал тебе палец.
— Правда?
Она осторожно ступает ему на грудь босой ногой.
— Я не раздавлю тебя?
— Ты легкая.
Она поднимает вторую и делает шаг. Ступням тепло и мягко.
Он тяжело дышит.
— Ты еще жив?
— Я с ума сойду!
— Сходи!
Она раскидывает руки и кружится, мягко ступая босыми ногами.
Резко останавливается и падает на него.
— Жив?
— Ты же русалка, ты невесома.
Она садится на него, пускает его в себя. Откидывает назад русалочьи волосы, и сама откидывается назад и закрывает глаза. Находит пальчиком невидимую бусину клитора. Закрывает кожей и нажимает. Закусывает губу.
Он смотрит на нее — темный силуэт на фоне звезд, пока она не начинает стонать и прыгать, и он тоже достигает мучительного пика, и срывается вниз, наслаждаясь толчками извергающейся плоти.
Они идут вместе, рука в руке, а над рекою встает луна, ярко-оранжевая, огромная, сочная, словно апельсиновая долька. И догорает на косе костер купальской ночи.
Осень. Где-то внизу за высоким окном аудитории — мокрые кроны деревьев с неестественно яркими желтыми листьями. Здесь сумерки. Новый преподаватель входит и включает свет.
— Меня зовут Денис Александрович, и я буду вести у вас курс истории декаданса.
Да, он такой, как и говорила Марина — подруга и одногрупница Жени. Высокий, с правильными чертами лица и светлыми волосами, собранными в хвост. Старый, конечно. Точно за тридцать. Но еще очень ничего. Нос тонок, даже слишком. Жесты отточенные, завершенные и выразительные. Красив, и это не комплимент, а констатация факта.
— Это не лекция — это театр одного актера, — восхищалась Маринка. — Сходи, не пожалеешь.
Курс не обязательный, а аудитория полна. Контингент в основном женский. Впрочем, это же филфак. Из мужиков Никита и еще пара парней, подвинутых на «кельтухе». На соответствующем отделении — будущие кельтологи и знатоки валлийского. Русскую же литературу любят почти исключительно девушки, а средних лет тетеньки ее преподают.
— Слушай, а он женат? — шепотом поинтересовалась Женя.
— История умалчивает, — пожала плечами Маринка. — Ну, ты прямо с места и в карьер!
— Надо же оценить перспективу.
— А как же Никита?
— Никита — это синица в руке. И у него крыша едет.
Крыша у Никиты ехала исключительно влево, причем норовила сползти за красную черту.
В точности первого сентября он торжественно заявил, что разочаровался в неоязычестве.
— От этих людей не дождешься поступков, достойных их великих предков. Перун — не столб, а отвага, борьба и грозовая атака на поработителей родной земли. А эти способны только на уход в сказку и бегство от реальности. Сейчас нужны реальные дела.
Первым реальным делом Никиты было вступление в одну запрещенную политическую организацию крайне левого толка и вывешивание над кроватью полотнища с лозунгом: «Буржуев на нары — народ на Канары!»
— Ты поедешь за мной в Сибирь? — спросил он у Жени.
— Это предложение руки и сердца?
— Конечно.
Ответ Жене понравился, но предложение показалось сомнительным. И дело было не в Сибири.
Она подумала, как представит жениха маме, гордившейся тем, что подбросила двухлетнюю Женю бабушке и пошла защищать Белый Дом. На знамени запрещенной Никитиной партии накладывались и перетекали друг в друга символы двух самых ненавистных маме идеологий.
Оправдание-объяснение для бой-френда Женя придумала сразу: «Для него это просто форма эстетства, у них и лидер — эстет». Но в его эффективность верилось слабо. «Я очень уважаю его как писателя, — скажет мама. — Но в голове у него каша».
Денис Александрович, наверное, ненамного младше мамы…
— Все вы, наверное, знаете, что «декаданс» переводится с французского как «упадок». Но упадок этот вовне. Декаденты противопоставляли уродствам окружающей реальности красоту, творимую искусством. Упадочен не декаданс, а мир, в котором он возникает...
Голос глубокий, спокойный, властный ведет и затягивает. Лицо становится вдохновенным и приковывает взгляды.
— Сегодня мы поговорим о Бодлере…
Женя очнулась от наваждения только, когда прозвенел звонок. Точнее, не очнулась до самого дома.
Она не осталась в общаге у Никиты и не поехала к родителям. У нее был свой угол — однокомнатная квартирка в Мытищах, доставшаяся от двоюродной бабушки.
Задумалась в электричке и чуть не прозевала Тайнинскую, выскочила в последний момент.
Перед нею клонились под ветром деревья на дачных участках, лимонные, золотые, карминные, а за спиной грохотала отползающая электричка. Пахло дождем, опавшими листьями и немного хвоей.
Рядом с компьютером расположилось яблоко и бутылка диетической колы. Хотелось чипсов и шоколадку, но после каждого такого пира стрелка весов норовила поползти вправо, к той черте, за которой кончались женины представления о красоте. Хотя представления были скорее внешние по отношению к Жене и навязанные обществом, она втайне подозревала, что мужчины изобрели их для того, чтобы женщины окончательно не забили их интеллектом. Без шоколада голова решительно отказывалась соображать.
Она дошла до кухни и согрешила с холодильником. То есть открыла и стянула оттуда шоколадный батончик.
Наконец, запустила «Ворд» и уставилась на пустую страницу. Уж конечно, она пошла на филфак не для того, чтобы потом преподавать русский язык и литературу, и даже не для того, чтобы разбирать чужие творения и писать диссертации о сабжах.
На пустой странице начал возникать текст.
Пришла sms-ка от Никиты. «Где ты? Почему не пришла?»
«Не могу, пишу».
«Потом закончишь».
«Не могу, у меня муз».
«Какой-такой муз? Муза?»
«Это у тебя муза, а у меня муз, высокий, красивый в стильном костюме и с крыльями, иначе зовется «крылатый гений»«.
«Изменщица! Выкинь его в окно!»
«Ну, я же тебя к музе не ревную».
«У меня одна муза — ты».
А на экране уже чернело заглавие «Бодлер» и три первых абзаца.
Она решилась подойти к нему на следующей лекции.
Сердце падало куда-то в пятки, и голова почти кружилась, как перед выбором билета.
— Денис Александрович… Я немного пытаюсь писать… Вот, у меня текст… Получилось по мотивам вашей лекции. Вы не посмотрите? Мне бы было очень интересно ваше мнение…
Он внимательно взглянул на нее. Если уж честно — ¬нагло окинул взглядом с головы до ног. Результат осмотра его видимо удовлетворил, и он улыбнулся.
— Распечатка есть?
— Да, конечно.
Она неловко достала кипу листов, эстетно переплетенную серебряной тесьмой.
Он улыбнулся еще притягательнее и теплее.
— Хорошо, я посмотрю.
Она с замиранием сердца ждала следующей лекции. Просидела ее всю тихо, как мышка. Прозвенел звонок, а она боялась напомнить о своем тексте. «Наверное, его жена поставила на него кастрюлю с супом, а он забыл и думать о бреднях наглой студентки. Интересно, у него есть жена?»
Спустилась к доске, где в окружении студентов стоял Денис Александрович, и собралась, было, юркнуть к выходу, но он окликнул ее:
— Женя, задержитесь, пожалуйста, я хочу обсудить с вами ваш текст.
Он прочитал!
У нее защемило сердце, и теплая волна опустилась вниз: то ли страх, то ли надежда, то ли просто эротическое возбуждение. От этого взгляда, от этих слов, от голоса, мягкого и властного одновременно.
Покорно ждала, когда толпа студентов рассосется. Наконец, ушел последний.
Она стояла перед ним, как на суде или исповеди и ждала продолжения.
— У меня сейчас еще одна лекция, — сказал Денис Александрович. — Поэтому давайте лучше встретимся и поговорим. Как насчет завтрашнего вечера?
— Да, — кратко сказала она.
— Тогда в шесть у метро «Баррикадная». Устроит?
Она кивнула.
Без пятнадцати шесть она была на месте и долго рассматривала книги в киосках распродажи, пока не заметила его.
Он был одет иначе, чем в Универе. Куда более стильно и богемно. Длинное песочного цвета пальто, шляпа, шейный платок. Актер или художник.
— Пойдем! — улыбнулся он и взял ее за руку, словно маленькую девочку.
— Куда?
— Куда скажу.
За торговыми палатками был припаркован красный автомобиль. Денис открыл дверь.
— Прошу.
Ехали недолго, до Поварской, и остановились возле старинного особняка с квадратными колоннами и чугунной решеткой. У дверей Женя успела заметить название «Ресторан Центрального Дома литераторов». Денис уверенно прошел мимо охраны, едва кивнув, и увлек ее за собой. В раздевалке гардеробщик галантно принял пальто.
Ресторан поражал барской роскошью. Камины, старинные гобелены, резные деревянные панели, колонны и лестницы, вместо обоев на стенах — красный шелк. Стулья с высокими спинками и мягкой темно-кирпичной обивкой с листьями и цветами, шафранные колонны салфеток на тарелках, хрустальные люстры, старинные фонари в бронзовой оправе, тяжелые шторы на окнах и наборный паркет на полу.
— Когда-то здесь собиралась масонская ложа, — сказал Денис Александрович. — Потом советские писатели. Тогда пропускали только по писательским билетам, даже Микояна как-то осмелились не пустить.
Сели за столик.
Денис выложил на стол распечатку рассказа. Женя бросила взгляд на первую страницу и чуть не расплакалась: ее гениальный текст был густо расчерчен и расписан красной ручкой.
— Могу вас обрадовать, — сказал Денис. — Литературный талант у вас есть. Ну, а конкретно, смотрите.
И протянул распечатку.
««Это» — 34 раза, «всё» — 20 раз, «свой» — 9 раз, «моя» — 7 раз, «какой-то» — 8 раз…»
Слёзы навернулись на глаза, она не могла читать.
— Что же вы остановились? — безжалостно поинтересовался он. — Со словесным мусором надо бороться и выпалывать нещадно. Все начинающие авторы так пишут, это нормально.
Женя взяла себя в руки.
«Красивость, неинформативное описание, нет образа. Длинная фраза, бить на две. Три прилагательных подряд…»
— На фоне общего неумения писать ваши стилистические изыски просто смешны, — сказал Денис. — Три прилагательных подряд может позволить себе только гений. Два — очень талантливый автор, начинающему лучше ограничиться одним или обойтись без прилагательных вовсе.
— Но как же классика? Там такие длинные красивые описания.
— Ну, что ж, вспомним классику: «В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат». Посчитайте прилагательные.
— По одному, — упавшим голосом сказала Женя. — Кроме «шаркающей кавалерийской».
— Вот именно. А это Булгаков. На его уровне можно было позволить себе и три. Но не нужно. Про девятнадцатый век забудьте. Дилижансную прозу уже не читают, ушел тот дилижанс. Метро куда быстрее. Теперь читают в метро. И еще. Запомните, что писатель не рассказчик, писатель — гипнотизёр.
