что-то нормальное, от жутких головных болей и ноющей спины, остались позади, и вот те на! Подходит к концу пятнадцатая неделя беременности, и Аманда начала оживать физически, но вот мысли, вызванные грядущими обследованиями, превратились в воронов-стервятников.
Я включила альбом с заводными африканскими барабанами, надеясь весёлым мотивчиком разрядить наэлектризованный воздух, но Аманда тут же переключила проигрыватель на радио и выбрала радиостанцию с классической музыкой, в которой мы обе ни черта не смыслили.
– Ты разве не знаешь, что малышу полезнее слушать нормальную музыку?
Я вновь смолчала. Лучше уж буду наслаждаться Моцартом с Бетховеном или кто там у них ещё есть про запас, типа Шопена или Штрауса с Гейне, чем слушать стенания Аманды по поводу всевозможных болезней, которые в обязательном порядке прилипнут к её малышу. Будь я врачом, прописывала бы беременным без-интернетный режим. Иначе фраза «наслаждайтесь беременностью» не более, чем издёвка.
В салоне становилось нестерпимо жарко, но Аманда после кашля не разрешала ни открывать окна, ни включать кондиционер. Я тихо молилась, чтобы мили быстрее закончились, и мы добрались до этого чертового ранчо, превратившегося на целый месяц в старую добрую Англию. Молиться пришлось долго, больше получаса, но вот, наконец, под божественную музыку Баха я заглушила мотор и стала ждать, когда осядет поднятая колёсами пыль. Сняв очки, я помассировала переносицу, стёрла с носа капельки пота и только тогда заметила, что Аманда спит. Спит в совершенно неудобной позе, вывернув плечо и распластав по нему щёку. Рука тоже ушла куда-то за спину. Это надо умудриться отправиться в объятья Морфея в такой акробатической позе! Наверное, такое под силу только беременным. Что ж, пусть спит…
Я опустила все четыре стекла, чтобы впустить в салон хоть и раскалённый, но всё же воздух. От вида скрюченной Аманды у меня самой всё заныло, и я долго прыгала вокруг машины, любуясь разношёрстным мужицким народцем. Они медленно вылезали из машин и так же вальяжно расправляли пиратские или робин-гудовские портки да затягивали потуже кожаные пояса. Любой костюм смотрелся хорошо на любой фигуре, что не скажешь про платья герцогинь, селянок, девушек из харчевен, восточных танцовщиц и блестящих золотой мишурой цыганок. Лишь единиц хотелось зарисовать. Порой я непроизвольно опускала руки на собственную талию, чтобы проверить её наличие. Токсикоз Аманды хорошо отразился на моём животе. Он перестал выпирать над пуговицей джинсовых шортов, и теперь сколько бы я ни выпячивала его перед зеркалом, сравняться с животиком Аманды не удавалось.
– Я что, уснула?
Аманда вылезла из машины и открыла заднюю дверцу, чтобы достать платья, но тут же замерла, издав грудной стон. Она опустила руки на раскалённую крышу машины и выгнула спину.
– Как же всё болит...
Затем сорвала с руки пластырь и принялась стирать слюной чёрные следы от клея.
– Точно будет синяк...
Я только успела взглянуть на фиолетовое пятнышко, как тут же почувствовала жжение в собственной руке. Да что ж такое?! Я что теперь буду перенимать любое её недомогание?! Я прочла, что некоторые мужья набирают вес вместе с беременной женой. Такая перспектива меня вовсе не вдохновляет, мне похудание больше по душе.
Аманда вытащила с заднего сиденья моё платье, и я скользнула в него, аккуратно выудив через ворот майку. Пока Аманда затягивала шнуровку, я расправляла длинные рукава-колокола и радовалась, что сшила платье из хлопка. Я гордилась своим творением, несмотря на кривые и необработанные швы, которые я строчила на чужой швейной машинке. Аманда предпочла купить готовое – бледно-сиреневое, расшитое бисером, с кружевным воротником, но, увы, ткань была синтетической. Как говорится, красота требует жертв. Она выглядела бесподобно – свободно ниспадающие от груди складки полностью скрывали животик.
Ужас, я вновь поймала себя на мысли, что хотела бы, чтобы живот исчез по-настоящему. До появления характерного только для беременности бугорка, её интересное положение, несмотря на весь ужас токсикоза, не воспринималось мной, как неизбежно надвигающиеся роды. До часа “Х”, который полностью перевернёт наш мир, оставалось всего полгода. Тогда ничего и никогда не станет прежним. Аманда перестанет быть просто Амандой и навсегда станет мамой-Амандой. Я окончательно осознала это сегодня в лаборатории, когда Аманда протянула медсестре направление, и та сказала с улыбкой "Ну что, мамочка, пойдём?"
– Думаешь, мне будет очень жарко в синтетике?
Я не сразу смогла среагировать на вопрос, потому ляпнула:
– Уйдём, как только скажешь.
Аманда, как всегда, взяла меня за руку, и на фоне шикарного платья, я смотрелась бедной компаньонкой. На входе королевская стража одарила нас лучезарными улыбками:
– Добро пожаловать, миледи.
Аманда томно повела глазами и кивнула, явно позабыв про ноющую спину. Я тоже решила поправить осанку, с трудом превозмогая боль от сведённых лопаток. Глядя на Аманду, я не могла сдержать улыбку восхищения – мне нравилось в ней всё. Не осталось и следа от усталой старухи, которой она была в машине ещё полчаса назад, хотя она не наложила даже теней. Голубой взгляд искрился огнём, волосы пылали на солнце, и даже отросшие корни не бросались в глаза из-за ободка с вуалью. Будь я рыцарем, обязательно сделала бы именно Аманду дамой сердца. Однако рыцарь в доспехах после победы в турнире предпочёл отдать розу трёхлетней девочке – даже конь фыркнул, что уж говорить обо мне. Зато королева, прошествовавшая мимо со свитой, одарила Аманду благосклонной улыбкой, и та присела в реверансе.
Потом мы устроились на скамейке подле деревянной сцены, чтобы послушать средневековую музыку, но я пропустила всё выступление, потому что не могла отвести взгляда от почти вываливающихся из лифов при каждом ударе в бубен грудей селянок и даже вздрогнула от вопроса своей леди:
– Тебе не нравится? А по мне замечательные голоса.
Я кивнула и улыбнулась. Не объяснять же Аманде, что сравнивала её аккуратную грудь с мешками, соперничающими с коровьем выменем. Молочными мешками, как верно! Интересно, как Аманда будет кормить малыша своими прыщиками? О чём я вообще думаю? Просто там, на первом ряду тётка кормит грудью малыша – из-под накидки видны голые ножки.
– Я думаю, что не смогу кормить вот так, в открытую.
Оказалось, что мы обе смотрим в одном направлении.
– Она же прикрыта, – адвокатским тоном заявила я.
Собственно я никогда и не видела, чтобы кормили грудью без накидки. Впрочем, я раньше совсем не обращала внимания на мам с малышами, а сейчас приходила в тихий ужас от количества беременных и младенцев. На ярмарке их тоже было много. Кто привязал младенца к себе, кто толкал коляску.
– В следующем году обменяемся платьями, а то малышу будет неприятно упираться лицом в бисер, – выдала Аманда, когда мы начали пробиваться сквозь торговые шатры к соседней эстраде.
Я промолчала, но от меня и не ждали ответа. Аманда замерла подле прялок и принялась перебирать шерсть, выставленную на продажу в огромных корзинах.
– Кейти, ты же умеешь валять. Сваляешь пинетки?
Я полу-отрицательно, полу-утвердительно кивнула, потому что кроме шарфиков и туник ничего не валяла. Да и вообще я израсходовала на шерсть и шёлк весь бюджет, а продажи в сети не покрыли и половину. Но Аманда уже вытащила двадцатку.
– Зачем розовую берёшь? С чего ты взяла, что родится девочка?
Аманда удивлённо захлопала ресницами и выдала убийственную фразу:
– А как мальчика-то я буду сама воспитывать?
– Бери зелёную, – Не стану же я прилюдно спорить с беременной. – У меня осталось немного рыжей и красной для узора.
Аманда со вздохом положила обратно светло-розовый моток и взяла нежно-зелёный, и вдруг сравнялась с ним лицом. Я едва успела подставить руку, чтобы поймать её голову на плечо. Отогнав всполошившихся тёток, я дотащила Аманду до дерева.
– В ушах шумит, и в глазах чёртики, – Аманда опустилась на траву и взяла у меня из рук бутылку воды, для которой я собственноручно связала мешочек ещё к прошлой ярмарке. – Что такое-то?
Я села рядом и привалилась к стволу.
– Как что? Кровь сдавала? По жаре ходишь в синтетике? Воду когда последний раз пила? Может, домой?
Аманда отрицательно мотнула головой, вернула мне бутылку и, поправляя ободок на волосах, сказала:
– Сейчас купим шерсть, затем посмотрим деда с попугаями и только тогда поедем. Хотя я хотела бы ещё раз посмотреть, как рыцари режут качаны капусты. А сейчас пошли по бублику купим. Умираю как хочу мучного!
Она бодро вскочила на ноги, но тут же ухватилась за ствол.
– Сядь! – приказала я. – И не вставай, пока я не вернусь.
Купив у бабки в белоснежном кружевном чепчике два огромных бублика, я вернулась под дерево. Не обращая внимание на осыпающуюся на платье корицу, Аманда принялась грызть горячий бублик.
– Подожди! – запротестовала я, с трудом удерживая свой в салфетке.
Аманда, может, и хотела что-то сказать, но треть бублика во рту не дала ей возможности ответить. Такой детской радости я давно не видела. Осталось только хлопать в ладоши и визжать, глядя на попугаев.
Я заглянула в тележку и ужаснулась — брокколи, листья салата, апельсиновый сок, цельнозерновой хлеб, крекеры, орехи, семечки, киною, куриные грудки... Интересно, мы будем все полгода питаться только фолиевой кислотой, или же съедим когда-нибудь что-нибудь нормальное? И я решилась добавить к списку коробку мороженого. Что бы ещё такого купить, чтобы не умереть с голоду? Я пробежала глазами по стеллажам и тяжело вздохнула, в очередной раз обнаружив себя в отделе с детским питанием, смесями и подгузниками. Почему каждый приход в магазин заканчивается именно здесь? Похоже, Аманда беременна физически, а я – душевно. Улыбающиеся малыши на упаковках с подгузниками все как один были похожи на Аманду, и на баночках с яблочным пюре тоже. Мне до рези в желудке вдруг захотелось попробовать яблоко с голубикой. Я схватила две баночки — для себя и для Аманды – и поспешила к кассовому аппарату.
Пока сканировала продукты, я задержалась взглядом на стенде с журналами. С одной из обложек на суетливых покупателей взирали обиженные физиономии новоиспечённых британских родителей королевских кровей. Сразу стало грустно, что у Аманды не будет подобной фотографии, и то, что ребёнку некому будет сказать — папа. Во всяком случае на первых порах.
Я быстро провела кредитную карту и раскидала покупки по хозяйственным сумкам. В машине я включила барабаны и, к ужасу, поняла, что они меня раздражают, потому всю дорогу внимала тишине. Сумки нестерпимо оттягивали руки, и я решила, что если только поставлю их на пол, чтобы достать ключи, уже не подниму, потому плечом нажала на дверной звонок. Однако Аманда не открыла. Странно, она вроде никуда не собиралась уходить. Я поехала одна в магазин, чтобы дать ей возможность закончить проект по дизайну и сверстать фраеры для агентства по недвижимости.
Я подождала минуту, потом опустила сумки на пол и достала из рюкзачка связку ключей. В квартире было темно, но прежде чем включить свет, я всё же водрузила сумки на барную стойку. Тогда и заметила отсвет от экрана телефона, который держала в руках Аманда. В неровном синевато-зелёном свете она напоминала привидение — с растрёпанными волосами, жутко бледная, с подтянутыми к животу коленями... И молчащая. В тишине слышалось пиканье нажимаемых клавиш виртуальной клавиатуры.
– Почему ты мне не открыла? – спросила я, вступив в темноту гостиной, позабыв о выключателе.
Ответа я не получила, только пиканье клавиш стало более ритмичным. Аманда не поднимала головы от телефона.
– Ты почему не отвечаешь?
Я шагнула к дивану и не успела присесть, как она рванулась ко мне, обхватила руками и уткнулась в грудь. Тёмную тишину квартиры тотчас прорезали сдавленные рыдания. Я в замешательстве прижала её к себе, позабыв про все вопросы, просто гладила и целовала в макушку, вдыхая дурманящий аромат арбузного шампуня. Вдруг Аманда сама отстранилась, и в темноте заплаканные глаза сверкнули горным хрусталём.
– Можешь не валять пинетки.
– Да брось. Я и проект доделаю, и сваляю. Ещё полгода есть.
Я продолжала удерживать её руки, но на моих последних словах она резко вырвала их и отпрянула от меня, будто я её ударила. Голос тоже прозвучал зло:
– Некому их носить!
У меня отяжелели руки, хотя смысл сказанного продолжал блуждать в голове, не осев окончательно в мозгу.
– Я, как дура, не ответила на звонок, и медсестра оставила сообщение, что они получили результаты анализов, и я должна им позвонить.
– Ну и?
Я попыталась дотронуться до неё, но Аманда, спасаясь от меня, отодвинулась вплотную к подлокотнику дивана.
– Не понимаешь, что ли? – она аж взвизгнула. – Значит, результаты плохие.
– Где сообщение?
Я изловчилась и вырвала телефон из руки Аманды, вызвала голосовой ящик и стала внимать женскому голосу: «Это сообщение для Аманды О'Коннер из «Окс Медикал Групп». Мы получили результаты теста. Перезвоните нам, пожалуйста. Это не срочно».
– Это не срочно, – повторила я, отключая телефон. – С чего ты взяла, что всё плохо?
– Если бы всё было хорошо, они бы так и сказали! И, конечно, что тут может быть срочного, если поправить ничего нельзя, и остаётся только...
Она не договорила, и с рыданием бросилась лицом на диван. Я попыталась прикоснуться к ней, но она прокричала в подушку, чтобы я оставила её в покое. Я покорно поднялась с дивана и приоткрыла немного жалюзи. Свет фонарей загадочно отражался в голубой воде бассейна. Я стояла так минут пять, внутренне сжимаясь от каждого всхлипывания. Инстинктивно я поворачивалась к дивану, пытаясь подыскать слова, которые могли бы успокоить Аманду, но ком стоял в горле, глаза щипало, и я понимала, что разрыдаюсь раньше, чем открою рот. Пальцы нервно гладили палочку, открывающую жалюзи — пластиковые полосы то сходились, то расходились, надрывно хлопая в плачущей тишине квартиры.
Вдруг Аманда вскочила с дивана, и в два прыжка оказалась на кухне. Она включила свет и принялась разбирать сумки. Коробки и пакеты с шумом опускались на облицовку барной стойки, и плечи мои вздрагивали им в такт.
– Зачем ты всё это накупила? Зачем? Пюре зачем ты купила?
– Захотелось, – сказала я тихо и вздрогнула от звука бьющегося стекла — похоже, Аманда швырнула одну из баночек в раковину.
Затем я услышала ещё один хлопок и обернулась. В ту же секунду голова Аманды исчезла за барной стойкой. Я рванула на кухню. Она сидела прямо на плитке, глядя на растекающуюся вокруг тетра-пакета лужу апельсинового сока.
– Я сама!
Она резко вскочила на ноги, когда я попыталась вступить на кухню, схватила с ручки дверцы полотенце и принялась вытирать лужу. Я поставила текущий пакет в раковину, но не ушла. Ноги будто приросли к полу, я не могла оторвать взгляда от рук Аманды, нервно скользящих по плитке. Полотенце давно промокло, но она продолжала размазывать сок по полу. Волосы скрывали лицо, но по характерным звукам я поняла, что она плачет.
– Аманда, – позвала я тихо.
Она среагировала только в третий раз и взглянула мне в лицо покрасневшими глазами.
Я включила альбом с заводными африканскими барабанами, надеясь весёлым мотивчиком разрядить наэлектризованный воздух, но Аманда тут же переключила проигрыватель на радио и выбрала радиостанцию с классической музыкой, в которой мы обе ни черта не смыслили.
– Ты разве не знаешь, что малышу полезнее слушать нормальную музыку?
Я вновь смолчала. Лучше уж буду наслаждаться Моцартом с Бетховеном или кто там у них ещё есть про запас, типа Шопена или Штрауса с Гейне, чем слушать стенания Аманды по поводу всевозможных болезней, которые в обязательном порядке прилипнут к её малышу. Будь я врачом, прописывала бы беременным без-интернетный режим. Иначе фраза «наслаждайтесь беременностью» не более, чем издёвка.
В салоне становилось нестерпимо жарко, но Аманда после кашля не разрешала ни открывать окна, ни включать кондиционер. Я тихо молилась, чтобы мили быстрее закончились, и мы добрались до этого чертового ранчо, превратившегося на целый месяц в старую добрую Англию. Молиться пришлось долго, больше получаса, но вот, наконец, под божественную музыку Баха я заглушила мотор и стала ждать, когда осядет поднятая колёсами пыль. Сняв очки, я помассировала переносицу, стёрла с носа капельки пота и только тогда заметила, что Аманда спит. Спит в совершенно неудобной позе, вывернув плечо и распластав по нему щёку. Рука тоже ушла куда-то за спину. Это надо умудриться отправиться в объятья Морфея в такой акробатической позе! Наверное, такое под силу только беременным. Что ж, пусть спит…
Я опустила все четыре стекла, чтобы впустить в салон хоть и раскалённый, но всё же воздух. От вида скрюченной Аманды у меня самой всё заныло, и я долго прыгала вокруг машины, любуясь разношёрстным мужицким народцем. Они медленно вылезали из машин и так же вальяжно расправляли пиратские или робин-гудовские портки да затягивали потуже кожаные пояса. Любой костюм смотрелся хорошо на любой фигуре, что не скажешь про платья герцогинь, селянок, девушек из харчевен, восточных танцовщиц и блестящих золотой мишурой цыганок. Лишь единиц хотелось зарисовать. Порой я непроизвольно опускала руки на собственную талию, чтобы проверить её наличие. Токсикоз Аманды хорошо отразился на моём животе. Он перестал выпирать над пуговицей джинсовых шортов, и теперь сколько бы я ни выпячивала его перед зеркалом, сравняться с животиком Аманды не удавалось.
– Я что, уснула?
Аманда вылезла из машины и открыла заднюю дверцу, чтобы достать платья, но тут же замерла, издав грудной стон. Она опустила руки на раскалённую крышу машины и выгнула спину.
– Как же всё болит...
Затем сорвала с руки пластырь и принялась стирать слюной чёрные следы от клея.
– Точно будет синяк...
Я только успела взглянуть на фиолетовое пятнышко, как тут же почувствовала жжение в собственной руке. Да что ж такое?! Я что теперь буду перенимать любое её недомогание?! Я прочла, что некоторые мужья набирают вес вместе с беременной женой. Такая перспектива меня вовсе не вдохновляет, мне похудание больше по душе.
Аманда вытащила с заднего сиденья моё платье, и я скользнула в него, аккуратно выудив через ворот майку. Пока Аманда затягивала шнуровку, я расправляла длинные рукава-колокола и радовалась, что сшила платье из хлопка. Я гордилась своим творением, несмотря на кривые и необработанные швы, которые я строчила на чужой швейной машинке. Аманда предпочла купить готовое – бледно-сиреневое, расшитое бисером, с кружевным воротником, но, увы, ткань была синтетической. Как говорится, красота требует жертв. Она выглядела бесподобно – свободно ниспадающие от груди складки полностью скрывали животик.
Ужас, я вновь поймала себя на мысли, что хотела бы, чтобы живот исчез по-настоящему. До появления характерного только для беременности бугорка, её интересное положение, несмотря на весь ужас токсикоза, не воспринималось мной, как неизбежно надвигающиеся роды. До часа “Х”, который полностью перевернёт наш мир, оставалось всего полгода. Тогда ничего и никогда не станет прежним. Аманда перестанет быть просто Амандой и навсегда станет мамой-Амандой. Я окончательно осознала это сегодня в лаборатории, когда Аманда протянула медсестре направление, и та сказала с улыбкой "Ну что, мамочка, пойдём?"
– Думаешь, мне будет очень жарко в синтетике?
Я не сразу смогла среагировать на вопрос, потому ляпнула:
– Уйдём, как только скажешь.
Аманда, как всегда, взяла меня за руку, и на фоне шикарного платья, я смотрелась бедной компаньонкой. На входе королевская стража одарила нас лучезарными улыбками:
– Добро пожаловать, миледи.
Аманда томно повела глазами и кивнула, явно позабыв про ноющую спину. Я тоже решила поправить осанку, с трудом превозмогая боль от сведённых лопаток. Глядя на Аманду, я не могла сдержать улыбку восхищения – мне нравилось в ней всё. Не осталось и следа от усталой старухи, которой она была в машине ещё полчаса назад, хотя она не наложила даже теней. Голубой взгляд искрился огнём, волосы пылали на солнце, и даже отросшие корни не бросались в глаза из-за ободка с вуалью. Будь я рыцарем, обязательно сделала бы именно Аманду дамой сердца. Однако рыцарь в доспехах после победы в турнире предпочёл отдать розу трёхлетней девочке – даже конь фыркнул, что уж говорить обо мне. Зато королева, прошествовавшая мимо со свитой, одарила Аманду благосклонной улыбкой, и та присела в реверансе.
Потом мы устроились на скамейке подле деревянной сцены, чтобы послушать средневековую музыку, но я пропустила всё выступление, потому что не могла отвести взгляда от почти вываливающихся из лифов при каждом ударе в бубен грудей селянок и даже вздрогнула от вопроса своей леди:
– Тебе не нравится? А по мне замечательные голоса.
Я кивнула и улыбнулась. Не объяснять же Аманде, что сравнивала её аккуратную грудь с мешками, соперничающими с коровьем выменем. Молочными мешками, как верно! Интересно, как Аманда будет кормить малыша своими прыщиками? О чём я вообще думаю? Просто там, на первом ряду тётка кормит грудью малыша – из-под накидки видны голые ножки.
– Я думаю, что не смогу кормить вот так, в открытую.
Оказалось, что мы обе смотрим в одном направлении.
– Она же прикрыта, – адвокатским тоном заявила я.
Собственно я никогда и не видела, чтобы кормили грудью без накидки. Впрочем, я раньше совсем не обращала внимания на мам с малышами, а сейчас приходила в тихий ужас от количества беременных и младенцев. На ярмарке их тоже было много. Кто привязал младенца к себе, кто толкал коляску.
– В следующем году обменяемся платьями, а то малышу будет неприятно упираться лицом в бисер, – выдала Аманда, когда мы начали пробиваться сквозь торговые шатры к соседней эстраде.
Я промолчала, но от меня и не ждали ответа. Аманда замерла подле прялок и принялась перебирать шерсть, выставленную на продажу в огромных корзинах.
– Кейти, ты же умеешь валять. Сваляешь пинетки?
Я полу-отрицательно, полу-утвердительно кивнула, потому что кроме шарфиков и туник ничего не валяла. Да и вообще я израсходовала на шерсть и шёлк весь бюджет, а продажи в сети не покрыли и половину. Но Аманда уже вытащила двадцатку.
– Зачем розовую берёшь? С чего ты взяла, что родится девочка?
Аманда удивлённо захлопала ресницами и выдала убийственную фразу:
– А как мальчика-то я буду сама воспитывать?
– Бери зелёную, – Не стану же я прилюдно спорить с беременной. – У меня осталось немного рыжей и красной для узора.
Аманда со вздохом положила обратно светло-розовый моток и взяла нежно-зелёный, и вдруг сравнялась с ним лицом. Я едва успела подставить руку, чтобы поймать её голову на плечо. Отогнав всполошившихся тёток, я дотащила Аманду до дерева.
– В ушах шумит, и в глазах чёртики, – Аманда опустилась на траву и взяла у меня из рук бутылку воды, для которой я собственноручно связала мешочек ещё к прошлой ярмарке. – Что такое-то?
Я села рядом и привалилась к стволу.
– Как что? Кровь сдавала? По жаре ходишь в синтетике? Воду когда последний раз пила? Может, домой?
Аманда отрицательно мотнула головой, вернула мне бутылку и, поправляя ободок на волосах, сказала:
– Сейчас купим шерсть, затем посмотрим деда с попугаями и только тогда поедем. Хотя я хотела бы ещё раз посмотреть, как рыцари режут качаны капусты. А сейчас пошли по бублику купим. Умираю как хочу мучного!
Она бодро вскочила на ноги, но тут же ухватилась за ствол.
– Сядь! – приказала я. – И не вставай, пока я не вернусь.
Купив у бабки в белоснежном кружевном чепчике два огромных бублика, я вернулась под дерево. Не обращая внимание на осыпающуюся на платье корицу, Аманда принялась грызть горячий бублик.
– Подожди! – запротестовала я, с трудом удерживая свой в салфетке.
Аманда, может, и хотела что-то сказать, но треть бублика во рту не дала ей возможности ответить. Такой детской радости я давно не видела. Осталось только хлопать в ладоши и визжать, глядя на попугаев.
Глава 8 "Психопатка"
Я заглянула в тележку и ужаснулась — брокколи, листья салата, апельсиновый сок, цельнозерновой хлеб, крекеры, орехи, семечки, киною, куриные грудки... Интересно, мы будем все полгода питаться только фолиевой кислотой, или же съедим когда-нибудь что-нибудь нормальное? И я решилась добавить к списку коробку мороженого. Что бы ещё такого купить, чтобы не умереть с голоду? Я пробежала глазами по стеллажам и тяжело вздохнула, в очередной раз обнаружив себя в отделе с детским питанием, смесями и подгузниками. Почему каждый приход в магазин заканчивается именно здесь? Похоже, Аманда беременна физически, а я – душевно. Улыбающиеся малыши на упаковках с подгузниками все как один были похожи на Аманду, и на баночках с яблочным пюре тоже. Мне до рези в желудке вдруг захотелось попробовать яблоко с голубикой. Я схватила две баночки — для себя и для Аманды – и поспешила к кассовому аппарату.
Пока сканировала продукты, я задержалась взглядом на стенде с журналами. С одной из обложек на суетливых покупателей взирали обиженные физиономии новоиспечённых британских родителей королевских кровей. Сразу стало грустно, что у Аманды не будет подобной фотографии, и то, что ребёнку некому будет сказать — папа. Во всяком случае на первых порах.
Я быстро провела кредитную карту и раскидала покупки по хозяйственным сумкам. В машине я включила барабаны и, к ужасу, поняла, что они меня раздражают, потому всю дорогу внимала тишине. Сумки нестерпимо оттягивали руки, и я решила, что если только поставлю их на пол, чтобы достать ключи, уже не подниму, потому плечом нажала на дверной звонок. Однако Аманда не открыла. Странно, она вроде никуда не собиралась уходить. Я поехала одна в магазин, чтобы дать ей возможность закончить проект по дизайну и сверстать фраеры для агентства по недвижимости.
Я подождала минуту, потом опустила сумки на пол и достала из рюкзачка связку ключей. В квартире было темно, но прежде чем включить свет, я всё же водрузила сумки на барную стойку. Тогда и заметила отсвет от экрана телефона, который держала в руках Аманда. В неровном синевато-зелёном свете она напоминала привидение — с растрёпанными волосами, жутко бледная, с подтянутыми к животу коленями... И молчащая. В тишине слышалось пиканье нажимаемых клавиш виртуальной клавиатуры.
– Почему ты мне не открыла? – спросила я, вступив в темноту гостиной, позабыв о выключателе.
Ответа я не получила, только пиканье клавиш стало более ритмичным. Аманда не поднимала головы от телефона.
– Ты почему не отвечаешь?
Я шагнула к дивану и не успела присесть, как она рванулась ко мне, обхватила руками и уткнулась в грудь. Тёмную тишину квартиры тотчас прорезали сдавленные рыдания. Я в замешательстве прижала её к себе, позабыв про все вопросы, просто гладила и целовала в макушку, вдыхая дурманящий аромат арбузного шампуня. Вдруг Аманда сама отстранилась, и в темноте заплаканные глаза сверкнули горным хрусталём.
– Можешь не валять пинетки.
– Да брось. Я и проект доделаю, и сваляю. Ещё полгода есть.
Я продолжала удерживать её руки, но на моих последних словах она резко вырвала их и отпрянула от меня, будто я её ударила. Голос тоже прозвучал зло:
– Некому их носить!
У меня отяжелели руки, хотя смысл сказанного продолжал блуждать в голове, не осев окончательно в мозгу.
– Я, как дура, не ответила на звонок, и медсестра оставила сообщение, что они получили результаты анализов, и я должна им позвонить.
– Ну и?
Я попыталась дотронуться до неё, но Аманда, спасаясь от меня, отодвинулась вплотную к подлокотнику дивана.
– Не понимаешь, что ли? – она аж взвизгнула. – Значит, результаты плохие.
– Где сообщение?
Я изловчилась и вырвала телефон из руки Аманды, вызвала голосовой ящик и стала внимать женскому голосу: «Это сообщение для Аманды О'Коннер из «Окс Медикал Групп». Мы получили результаты теста. Перезвоните нам, пожалуйста. Это не срочно».
– Это не срочно, – повторила я, отключая телефон. – С чего ты взяла, что всё плохо?
– Если бы всё было хорошо, они бы так и сказали! И, конечно, что тут может быть срочного, если поправить ничего нельзя, и остаётся только...
Она не договорила, и с рыданием бросилась лицом на диван. Я попыталась прикоснуться к ней, но она прокричала в подушку, чтобы я оставила её в покое. Я покорно поднялась с дивана и приоткрыла немного жалюзи. Свет фонарей загадочно отражался в голубой воде бассейна. Я стояла так минут пять, внутренне сжимаясь от каждого всхлипывания. Инстинктивно я поворачивалась к дивану, пытаясь подыскать слова, которые могли бы успокоить Аманду, но ком стоял в горле, глаза щипало, и я понимала, что разрыдаюсь раньше, чем открою рот. Пальцы нервно гладили палочку, открывающую жалюзи — пластиковые полосы то сходились, то расходились, надрывно хлопая в плачущей тишине квартиры.
Вдруг Аманда вскочила с дивана, и в два прыжка оказалась на кухне. Она включила свет и принялась разбирать сумки. Коробки и пакеты с шумом опускались на облицовку барной стойки, и плечи мои вздрагивали им в такт.
– Зачем ты всё это накупила? Зачем? Пюре зачем ты купила?
– Захотелось, – сказала я тихо и вздрогнула от звука бьющегося стекла — похоже, Аманда швырнула одну из баночек в раковину.
Затем я услышала ещё один хлопок и обернулась. В ту же секунду голова Аманды исчезла за барной стойкой. Я рванула на кухню. Она сидела прямо на плитке, глядя на растекающуюся вокруг тетра-пакета лужу апельсинового сока.
– Я сама!
Она резко вскочила на ноги, когда я попыталась вступить на кухню, схватила с ручки дверцы полотенце и принялась вытирать лужу. Я поставила текущий пакет в раковину, но не ушла. Ноги будто приросли к полу, я не могла оторвать взгляда от рук Аманды, нервно скользящих по плитке. Полотенце давно промокло, но она продолжала размазывать сок по полу. Волосы скрывали лицо, но по характерным звукам я поняла, что она плачет.
– Аманда, – позвала я тихо.
Она среагировала только в третий раз и взглянула мне в лицо покрасневшими глазами.
