Сбились в стаи, потянулись в теплые края перелетные птицы, стонало небо от их криков прощальных. Как Михей сказывал, на кормных озерах близ Гиблого леса им гораздо вольготнее зимовать - там снегов и не бывало, охотники тоже не беспокоили.
Настала пора в местных деревнях копать репу. Вдоволь наелась Леда рассыпчатой желтой каши, знатно настоявшейся в печи. Как тут не вспомнишь сказку про одного рачительного дедушку и все его семейство, что сообща вытянули из землицы сей достойнейший овощ. Еще припомнила Леда сказки и про медведя, да только обижалась Радуня за бурого друга, мол, неладно с ним мужик поступил, обманул дважды, запутал своими вершками-корешками:
– Вот же скаредный какой! Уделил бы Мишеньке-глупышу часть урожая. Глядишь, на другой год опять бы пришел помошник. Ох, не по мне эта басенка, шибко я на того дядьку жадного сержусь!
Так в трудах и заботах миновал месяц Хмурень, что Леда про себя кликала золотым сентябрем. Далее Листопадень настал, а еще октябрь здесь Грязенем называли. Умылись пустые поля холодными дождями, тихо засыпала земля на долгую пору, готовилась отдыхать от летних родин. Сил набраться следовало для новых весенних хлопот.
Леда с Годаром виделись почти каждый день, однако же, не сговариваясь, старались честной вид блюсти, прилюдно даже за руку не держались. Надобно выждать срок… Редко теперь оставались наедине, Арлета за тем зорко следила. Все правила свои чудные блюла да какие-то мудреные порядки, уж не сама ли половину выдумала.
Только брат перечить не стал, уважил дорогую сестрицу, раз хочет она все сделать по древним красивым обрядам, так тому и быть. Может, оно и правильно, пускай поглядит молодежь, как Высокие Князья женятся, в мире и ладу после живут, авось меньше будет баб простоволосок да девок-самокруток. Меньше детушек нежеланных, нечаянных… И такое бывало тут.
Наконец наступил ноябрь. Груднем здесь назывался последний осенний месяц. За ночь зиму поставить может, враз принесет первую «грудную» дорогу из замерзшей земли и снега. И откроется санный путь, женщины устроят льняные смотрины, мужчины приготовят зерно и капусту к зимним торгам.
Как хлынули первые морозцы, по дворам во всей округе начали забивать скот - то там, то здесь отчаянно визжали порося, жалобно блеяли овцы, чуя близкий конец. Хозяева - кряжистые бородатые мужики с раннего утра жгли жаркие костры, шкуры палили, грели озябшие пальцы. Валил от парной требухи на снегу едкий нутряной дух, рвались с цепи обезумевшие собаки.
А уж сорочья да воронья с галками по заснеженным огородам было немеряно. Хоть уши закрывай от стрекота да грая. Ночами в дремучей Согре отчаянно волки выли, а на алом рассвете близко за околицей находили их «матерущие» следы.
Леда, напротив, слушала птичьи пересуды жадно, подолгу стояла у ворот княжьего терема, вглядываясь в подернутое морозной синевой небо, словно колоколом низко опустившееся на Гнездовье.
Куталась в теплую лисью доху, о чем-то горнем душа тосковала, томилась и плоть. Может, прежние родные места вспоминались, отчего-то бабушка Серафима стала навещать во сне. Смурная Леда стала, за столом почти прекратила кушать, не радовали уже ни румяные калачи, ни пуховые шанежки… Исхудала, осунулась невзначай. Заскучала по далекому дому.
Арлета уже и умывала невестушку с наговорами, поила целебными сборами травяными - ничего не помогало. Годар заволновался всерьез, знахарку какую-то велел из Торжка привезти. Только та «знающая» старушонка по своему разобралась в чем здесь сокрыт подвох. Один лишь проницательный взгляд кинула на Леду и без долгих церемоний прошамкала малозубым ртом:
– Сохнет золотое колечко без серебряной сваечки! Замуж девке пора давно, а то как бы «не перекисло тесто». Станет с мужем спать - все хворести враз сойдут. Толстая да румяная сделается, словно булочка сдобная из печи.
От такого вердикта Леда расхохоталась до слез, а князь повелел более не тянуть и немедленно готовиться к свадьбе. А уж если Сам приказал, кто же воспротивится…
Так на второй седмице месяца Грудня в Гнездовье пива знатно наварили и великое множество напекли пирогов. Не одно окрестное поселение ожидало богатый змеиный пир и большое веселье. Вот и настал тот день, накануне которого всю-то ноченьку проворочалась Леда в постельке, а раным-рано разбудила ее довольная Радуня.
– Вставай, поднимайся, голубушка, пойдем волюшку твою в баньке смывать!
– Рано же еще, чего вскочила ни свет, ни заря… Я только и задремать успела.
– Так и мне не спалось, не кажный день дядьку грозного женим!
Полетело на пол одеяло, Леда поджала босые ноги, не сдержав дрожи - прохладно в светелке с утра. Делать нечего, пришлось подниматься, раз теплая банька ждет. Только едва сошла по лесенке вниз – ой, мамочки, целый спектакль ожидал. Песни, шуточки, и тут же плач с причитаньями.
Не иначе Арлета постаралась, вот дождется Радуня и себе такой же участи. Так хоть молодая нетронутая девка, а для Леды чего было так стараться, Милана за спиной, наверное, давно перестаркой кличет. Хорошо хоть отстала спесивая красавица, и по правде сказать, некогда козни строить, еще листва на березах не вся опала, вышла Милана замуж за Вадича. Запер муж ее в тереме, кончилась девичья воля.
А скоро и Ледушке настанет черед встать под мужскую руку. Но перед тем, как в баньку свести посадила ее Арлета под матицу посередине покоев на бадейку с квашней. Сама квашня была меховой шубой покрыта и все это сооружение вместе являлось символом изобилия и плодородия. Леда сидела пунцовая от смущения, а Радуня с подружками под песни и причеты расчесывали ее волосы, загадывали про себя, чья же свадьба следующая. Недаром «свадьба» от слова «сводить», «сваживать» - соединять…
Наконец повели невестушку в баню, а перед ней несли украшенный лентами веник, прутики с него разбирали и втыкали вдоль расчищенной тропинки по обе стороны, словно указывая путь.
Баня для Леды нарочно топилась «мягкими» ольховыми дровами. Старые люди так говоривали: «Сосна – дерево печальное, ель – кручинное, осина – трепетное, береза – несчастливое, а матушка - ольха мягка да ласкова».
Веточки ольхи были воткнуты и в середку березовых веников, которыми Арлета щедро «угостила» названную сестрицу. Почти без памяти лежала Леда на горячих досках полка, пот лился ручьями, перед глазами все расплывалось, а Змеице хоть бы что, еще и посмеивалась:
– В этой же баньке и дите рожать будешь. А как родишь, заведется здесь обдериха – Хозяйка банная. Будет незримо сама деток мыть, да здоровье им ладить. Верно ведь говорят: «Грязь баней смыла – здоровье добыла».
– Дожить бы мне до того дня, - охала Леда, - до вечера хотя бы дожить с вашими трудами… Ой, моченьки больше нет терпеть, выводите меня отсюда скорей… Лучше бы ты моего жениха так парила, ему-то жар нипочем!
– И женишка твоего намоем, ладушка. Уж немытого к тебе в постельку не положим, не бойся.
Девчонки смеялись, шушукались, а Леда слез не скрывала, вертят ее словно куклу, нарочно потешаются, да сколько же можно так. Всхлипывала сперва, а потом вдруг сердце зашлось и зарыдала во весь голос. Так жалко себя отчего-то стала, и мамочки рядом нет и отца родного, хоть и добрые люди вокруг, а все-таки сторонка чужая. Но вот Арлета радости не скрывала, похвалила:
– Ай, же умница какова! Славно повыла, так и надобно девке с волей прощаться!
Как в горницу воротилась, Леда едва ли помнила. Посадили на лавку, вытирали, сушили всем скопом, надевали рубашку – женихов подарочек, показывали и другие гостинцы – зеркала, уборы, сладости. Леда ничего не хотела, только чтобы все наконец отстали и оставили поплакать одну. Да не тут-то было!
Откуда ни возьмись целая толпа наряженных девок ввалилась – давай петь, плясать, играть не дудках, шутки сказывать да водить вкруг невестушки хороводы. Леда только глазам хлопала, а потом вытерла слезки и заулыбалась в ответ. Прошла кручина, настал веселья черед.
Так до самого обеда и провозились, а час настал - сообща сели за стол. Только Леда едва притронулась к угощению - от макового рогалика лишь отщипнула кусочек да отхватила от блинка краешек, а после попросилась часок отдохнуть в светелке.
Денек выдался морозный и солнечный. Выспавшись сладко, подошла она к затянутому инеем оконцу и долго разглядывала сугробы напротив терема. Вспоминала опять зиму в родном городе, как хрустит снежок под ногами на чищенных дорожках в сосновом сквере, как голуби слетаются на брошенные добрыми людьми хлебные крошки. Далеко ты, родная сибирская сторонка, а нет сил тебя позабыть...
Потом представила Леда, что ждет впереди свадебное застолье и ночь, которую проведет с мужем. Любимым, желанным, ласковым… Словно горячей волной окатило с головы до пят, колени ослабли, и боязно вроде и рвется душа к нему, припасть с телу сильному, целовать на груди рисованные змеиные крылья, таять самой под его поцелуями.
Годар… Сердцу дар моему. Вся твоя… Только приди и возьми… Забирай Суженую… Забирай под свое крыло… Истомилась тебя ожидаючи, приходи скорей!
И будто на ее беззвучный зов в ответ далеко-далеко послышался колоколец звон. Приближалась лихая тройка с лесной заимки. У Медведя-приятеля третий день гостевал князь, медведя назначил и дружкой себе. Успел с раннего утра уже и в проруби искупаться и вдоволь попариться в бане Михея. Славную баньку срубил лесовик, для своей «Лады», небось, старался, Радунюшку давно представлял на своем подворье хозяйкой.
Захрапели у ворот ярые кони, и Леда шмыгнула вглубь светелки, чтобы под одеялом с головой укрыться: «Ну, сейчас опять набегут малахольные девки…» Так оно и случилось, как в воду глядела. Началась веселая кутерьма с одеванием невесты, а в ту пору с жениха народец денежки тряс, выкуп требовал. Щедр ноне был Змей. Направо и налево без разбору швырял серебро.
А потом и Леду вывели к нему, опущенная головушка ее была узорным платком покрыта. Дышать даже вволю не смела, послушно ступала туда, куда подружки вели. Кажется, рядом с князем ее поставили, осыпали зерном и хмелем, катились по плечам и золотые монетки.
Но вот стихли песни и причеты. Подняли жесткие пальцы край покрывала. Леда несмело подняла глаза и ахнула, встретившись с янтарными очами суженого.
– Как и жил без тебя… как ел, пил, веселился, ничего ранешнего не помню. А ты пришла и будто заново народился. Словно в первый раз Солнышко увидал.
– Тогда уж Луну…
Сдержанно коснулся губами дрожащих губ, поправил платок на волосах, открывая бледное личико, и подал руку, чтобы вместе взойти на крыльцо. А позади уже подружки верещали, подначивали:
– Первая, первая ступай, чтобы самой править, самой верх держать!
– Да мне то и не надобно вовсе… - еле вымолвить и могла.
Годар усмехнулся, на руки подхватил невесту и под общий восторг вместе поднялись они в терем. Вместе будут править, уважая и любя друг дружку. Однако, все на дворе видали, что сапог-то мужской первым порог перешел, как же иначе… Все правильно, так и должно!
Началось большое свадебное застолье – красный стол, княжий стол, каравайный обед. Угощение подавали в строгом порядке: холодное (окорок, голова баранья, студень с дрожалкой в два пальца сверху), затем горячее (похлебка из гусиных потрошков), жареное (поросята и телчья вырезка), каша, пшенник, сальник, пряники, хворост и сладкий пирог.
Высился посередине стола свадебный каравай. Делил его женихов дружка – хряпчий. Лукаво на Радунюшку поглядывал Михей, ловко разрезая ножом хлебные завитушки сверху. Первую долю от свадебного каравая получали молодые – жених и невеста.
А как понесли горячее - с новой силушкой зазвучали песни, в которых величали молодых Солнцем и Месяцем, сравнивали с голубем и голубкой, желали долгих счастливых лет и многих детишек. Вокруг стола игрища начались, всякие девичьи забавы, кто-то шустрый уже успел и башмачок и Леды с ноги стянуть, пришлось Годару и его выкупать.
Пиво и меда реками лились, только вот молодым едва позволили пригубить хмельного. А уж советов сколько было по части будущей ночи… Леда только глаза опускала, но как же смеялась в душе. Дружки сперва робели грозного князя, а ну как осерчает за баловство, ан нет, тоже улыбку прятал, смотрел весело. Под столом невесту за руку держал, время от времени бережно пожимал холодные пальцы, а потом и вовсе шепнул на ушко:
– Измерзлась вся без меня, теперь сам буду греть ночами, может, нам и одеялко не занадобится.
Сердце бешено колотилось от этих слов, сладко стонало тело: «Неужто близок час и останемся мы одни на широком ложе…» И мысли сбивались: «Ой, мамочки… Скорее бы уже все ушли… не хочу, не буду, страшно-то как… уж, скорей бы, скорей… скорей».
За такими думками и сама не поняла, как велели из-за стола подняться, и снова обожгло лицо дыхание Змея.
– Моя!
И плач и смех, и счастливые глаза Радуни и хитроватый прищур Михея. Смутно догадалась, что самое главное уже совершилась. Стала женой князя. А далее все как в теплой пелене, как сквозь сон – повели молодых в особые покои и оставили, наконец, одних. Только Арлета задержалась, и на то своя причина была.
Спрячемся, будем слушать, как волны скрывают след,
Расскажи, и разряженный воздух наполнит звук.
Растворен, я в тебе растворен, меня больше нет —
Сохрани на двоих одинаковый сердца стук.
Цвета тёмной ночи волосы
Потекли ручьями по плечам,
В тишине родится всё, что так
нужно нам.
Скоростью опасных горных рек
Забурлила в жилах алая,
Быть с тобою рядом целый век —
мало мне!
Хелависа
Теперь они стояли друг против друга в тепло натопленной опочивальне, и Леда не могла глаз отвести от его напряженного лица. Со сдержанной улыбкой Арлета двигалась вокруг, распуская длинные каштановые волосы названой сестрицы. Годар расстегнул пояс, не торопясь, стягивал через голову нарядную свадебную рубашку. Леда опустила взор к полу.
Наконец Арлета наклонилась и, ухватив подол длинного ее платья вместе с исподней рубахой, потянула вверх. Чтобы помочь, Леда сама подняла руки, чувствуя, как прохладная тяжелая ткань скользит по обнаженному телу.
Стоя перед ней и тем самым прикрывая от взоров брата, Арлета расправила по плечам и груди волосы девушки, прикоснулась кончиками пальцев к медальону.
– Не трясись уж ты так-то, все ж будет хорошо... Я-то знаю.
После слов этих, сказанных даже чуток снисходительно, она отошла в сторону, чтобы забрать со стола сверток. Кусая губы, Леда прижала руки к груди, в то же время ясно понимая, что не спрячется от тяжелого взгляда змея, но Годар, казалось, смотрел только на ее лицо.
Вот и Арлета вернулась, расправляя в руках тонкую белую сорочку.
«Это уж точно лишнее...» - грустно подумала Леда, - зачем долгие церемонии…»
Арлета бережно разгладила на ее груди легкую ткань, богато украшенную причудливой красной вышивкой.
– Такая красивая... может быть, просто снимешь, а я ее сохраню, - чуть дрогнувшим голосом женщина внезапно обратилась к брату.
А Леда невольно опустила голову к груди - рубашка и впрямь на диво была хороша, по всему вороту был пропущен красный шнурок, концы которого свисали почти до пояса.
– Пора тебе. Оставь нас одних… - холодно сказал Годар сестре и Змеица, поклонившись, направилась к двери. Леда почти с тоской посмотрела ей вслед.
Настала пора в местных деревнях копать репу. Вдоволь наелась Леда рассыпчатой желтой каши, знатно настоявшейся в печи. Как тут не вспомнишь сказку про одного рачительного дедушку и все его семейство, что сообща вытянули из землицы сей достойнейший овощ. Еще припомнила Леда сказки и про медведя, да только обижалась Радуня за бурого друга, мол, неладно с ним мужик поступил, обманул дважды, запутал своими вершками-корешками:
– Вот же скаредный какой! Уделил бы Мишеньке-глупышу часть урожая. Глядишь, на другой год опять бы пришел помошник. Ох, не по мне эта басенка, шибко я на того дядьку жадного сержусь!
Так в трудах и заботах миновал месяц Хмурень, что Леда про себя кликала золотым сентябрем. Далее Листопадень настал, а еще октябрь здесь Грязенем называли. Умылись пустые поля холодными дождями, тихо засыпала земля на долгую пору, готовилась отдыхать от летних родин. Сил набраться следовало для новых весенних хлопот.
Леда с Годаром виделись почти каждый день, однако же, не сговариваясь, старались честной вид блюсти, прилюдно даже за руку не держались. Надобно выждать срок… Редко теперь оставались наедине, Арлета за тем зорко следила. Все правила свои чудные блюла да какие-то мудреные порядки, уж не сама ли половину выдумала.
Только брат перечить не стал, уважил дорогую сестрицу, раз хочет она все сделать по древним красивым обрядам, так тому и быть. Может, оно и правильно, пускай поглядит молодежь, как Высокие Князья женятся, в мире и ладу после живут, авось меньше будет баб простоволосок да девок-самокруток. Меньше детушек нежеланных, нечаянных… И такое бывало тут.
Наконец наступил ноябрь. Груднем здесь назывался последний осенний месяц. За ночь зиму поставить может, враз принесет первую «грудную» дорогу из замерзшей земли и снега. И откроется санный путь, женщины устроят льняные смотрины, мужчины приготовят зерно и капусту к зимним торгам.
Как хлынули первые морозцы, по дворам во всей округе начали забивать скот - то там, то здесь отчаянно визжали порося, жалобно блеяли овцы, чуя близкий конец. Хозяева - кряжистые бородатые мужики с раннего утра жгли жаркие костры, шкуры палили, грели озябшие пальцы. Валил от парной требухи на снегу едкий нутряной дух, рвались с цепи обезумевшие собаки.
А уж сорочья да воронья с галками по заснеженным огородам было немеряно. Хоть уши закрывай от стрекота да грая. Ночами в дремучей Согре отчаянно волки выли, а на алом рассвете близко за околицей находили их «матерущие» следы.
Леда, напротив, слушала птичьи пересуды жадно, подолгу стояла у ворот княжьего терема, вглядываясь в подернутое морозной синевой небо, словно колоколом низко опустившееся на Гнездовье.
Куталась в теплую лисью доху, о чем-то горнем душа тосковала, томилась и плоть. Может, прежние родные места вспоминались, отчего-то бабушка Серафима стала навещать во сне. Смурная Леда стала, за столом почти прекратила кушать, не радовали уже ни румяные калачи, ни пуховые шанежки… Исхудала, осунулась невзначай. Заскучала по далекому дому.
Арлета уже и умывала невестушку с наговорами, поила целебными сборами травяными - ничего не помогало. Годар заволновался всерьез, знахарку какую-то велел из Торжка привезти. Только та «знающая» старушонка по своему разобралась в чем здесь сокрыт подвох. Один лишь проницательный взгляд кинула на Леду и без долгих церемоний прошамкала малозубым ртом:
– Сохнет золотое колечко без серебряной сваечки! Замуж девке пора давно, а то как бы «не перекисло тесто». Станет с мужем спать - все хворести враз сойдут. Толстая да румяная сделается, словно булочка сдобная из печи.
От такого вердикта Леда расхохоталась до слез, а князь повелел более не тянуть и немедленно готовиться к свадьбе. А уж если Сам приказал, кто же воспротивится…
Так на второй седмице месяца Грудня в Гнездовье пива знатно наварили и великое множество напекли пирогов. Не одно окрестное поселение ожидало богатый змеиный пир и большое веселье. Вот и настал тот день, накануне которого всю-то ноченьку проворочалась Леда в постельке, а раным-рано разбудила ее довольная Радуня.
– Вставай, поднимайся, голубушка, пойдем волюшку твою в баньке смывать!
– Рано же еще, чего вскочила ни свет, ни заря… Я только и задремать успела.
– Так и мне не спалось, не кажный день дядьку грозного женим!
Полетело на пол одеяло, Леда поджала босые ноги, не сдержав дрожи - прохладно в светелке с утра. Делать нечего, пришлось подниматься, раз теплая банька ждет. Только едва сошла по лесенке вниз – ой, мамочки, целый спектакль ожидал. Песни, шуточки, и тут же плач с причитаньями.
Не иначе Арлета постаралась, вот дождется Радуня и себе такой же участи. Так хоть молодая нетронутая девка, а для Леды чего было так стараться, Милана за спиной, наверное, давно перестаркой кличет. Хорошо хоть отстала спесивая красавица, и по правде сказать, некогда козни строить, еще листва на березах не вся опала, вышла Милана замуж за Вадича. Запер муж ее в тереме, кончилась девичья воля.
А скоро и Ледушке настанет черед встать под мужскую руку. Но перед тем, как в баньку свести посадила ее Арлета под матицу посередине покоев на бадейку с квашней. Сама квашня была меховой шубой покрыта и все это сооружение вместе являлось символом изобилия и плодородия. Леда сидела пунцовая от смущения, а Радуня с подружками под песни и причеты расчесывали ее волосы, загадывали про себя, чья же свадьба следующая. Недаром «свадьба» от слова «сводить», «сваживать» - соединять…
Наконец повели невестушку в баню, а перед ней несли украшенный лентами веник, прутики с него разбирали и втыкали вдоль расчищенной тропинки по обе стороны, словно указывая путь.
Баня для Леды нарочно топилась «мягкими» ольховыми дровами. Старые люди так говоривали: «Сосна – дерево печальное, ель – кручинное, осина – трепетное, береза – несчастливое, а матушка - ольха мягка да ласкова».
Веточки ольхи были воткнуты и в середку березовых веников, которыми Арлета щедро «угостила» названную сестрицу. Почти без памяти лежала Леда на горячих досках полка, пот лился ручьями, перед глазами все расплывалось, а Змеице хоть бы что, еще и посмеивалась:
– В этой же баньке и дите рожать будешь. А как родишь, заведется здесь обдериха – Хозяйка банная. Будет незримо сама деток мыть, да здоровье им ладить. Верно ведь говорят: «Грязь баней смыла – здоровье добыла».
– Дожить бы мне до того дня, - охала Леда, - до вечера хотя бы дожить с вашими трудами… Ой, моченьки больше нет терпеть, выводите меня отсюда скорей… Лучше бы ты моего жениха так парила, ему-то жар нипочем!
– И женишка твоего намоем, ладушка. Уж немытого к тебе в постельку не положим, не бойся.
Девчонки смеялись, шушукались, а Леда слез не скрывала, вертят ее словно куклу, нарочно потешаются, да сколько же можно так. Всхлипывала сперва, а потом вдруг сердце зашлось и зарыдала во весь голос. Так жалко себя отчего-то стала, и мамочки рядом нет и отца родного, хоть и добрые люди вокруг, а все-таки сторонка чужая. Но вот Арлета радости не скрывала, похвалила:
– Ай, же умница какова! Славно повыла, так и надобно девке с волей прощаться!
Как в горницу воротилась, Леда едва ли помнила. Посадили на лавку, вытирали, сушили всем скопом, надевали рубашку – женихов подарочек, показывали и другие гостинцы – зеркала, уборы, сладости. Леда ничего не хотела, только чтобы все наконец отстали и оставили поплакать одну. Да не тут-то было!
Откуда ни возьмись целая толпа наряженных девок ввалилась – давай петь, плясать, играть не дудках, шутки сказывать да водить вкруг невестушки хороводы. Леда только глазам хлопала, а потом вытерла слезки и заулыбалась в ответ. Прошла кручина, настал веселья черед.
Так до самого обеда и провозились, а час настал - сообща сели за стол. Только Леда едва притронулась к угощению - от макового рогалика лишь отщипнула кусочек да отхватила от блинка краешек, а после попросилась часок отдохнуть в светелке.
Денек выдался морозный и солнечный. Выспавшись сладко, подошла она к затянутому инеем оконцу и долго разглядывала сугробы напротив терема. Вспоминала опять зиму в родном городе, как хрустит снежок под ногами на чищенных дорожках в сосновом сквере, как голуби слетаются на брошенные добрыми людьми хлебные крошки. Далеко ты, родная сибирская сторонка, а нет сил тебя позабыть...
Потом представила Леда, что ждет впереди свадебное застолье и ночь, которую проведет с мужем. Любимым, желанным, ласковым… Словно горячей волной окатило с головы до пят, колени ослабли, и боязно вроде и рвется душа к нему, припасть с телу сильному, целовать на груди рисованные змеиные крылья, таять самой под его поцелуями.
Годар… Сердцу дар моему. Вся твоя… Только приди и возьми… Забирай Суженую… Забирай под свое крыло… Истомилась тебя ожидаючи, приходи скорей!
И будто на ее беззвучный зов в ответ далеко-далеко послышался колоколец звон. Приближалась лихая тройка с лесной заимки. У Медведя-приятеля третий день гостевал князь, медведя назначил и дружкой себе. Успел с раннего утра уже и в проруби искупаться и вдоволь попариться в бане Михея. Славную баньку срубил лесовик, для своей «Лады», небось, старался, Радунюшку давно представлял на своем подворье хозяйкой.
Захрапели у ворот ярые кони, и Леда шмыгнула вглубь светелки, чтобы под одеялом с головой укрыться: «Ну, сейчас опять набегут малахольные девки…» Так оно и случилось, как в воду глядела. Началась веселая кутерьма с одеванием невесты, а в ту пору с жениха народец денежки тряс, выкуп требовал. Щедр ноне был Змей. Направо и налево без разбору швырял серебро.
А потом и Леду вывели к нему, опущенная головушка ее была узорным платком покрыта. Дышать даже вволю не смела, послушно ступала туда, куда подружки вели. Кажется, рядом с князем ее поставили, осыпали зерном и хмелем, катились по плечам и золотые монетки.
Но вот стихли песни и причеты. Подняли жесткие пальцы край покрывала. Леда несмело подняла глаза и ахнула, встретившись с янтарными очами суженого.
– Как и жил без тебя… как ел, пил, веселился, ничего ранешнего не помню. А ты пришла и будто заново народился. Словно в первый раз Солнышко увидал.
– Тогда уж Луну…
Сдержанно коснулся губами дрожащих губ, поправил платок на волосах, открывая бледное личико, и подал руку, чтобы вместе взойти на крыльцо. А позади уже подружки верещали, подначивали:
– Первая, первая ступай, чтобы самой править, самой верх держать!
– Да мне то и не надобно вовсе… - еле вымолвить и могла.
Годар усмехнулся, на руки подхватил невесту и под общий восторг вместе поднялись они в терем. Вместе будут править, уважая и любя друг дружку. Однако, все на дворе видали, что сапог-то мужской первым порог перешел, как же иначе… Все правильно, так и должно!
Началось большое свадебное застолье – красный стол, княжий стол, каравайный обед. Угощение подавали в строгом порядке: холодное (окорок, голова баранья, студень с дрожалкой в два пальца сверху), затем горячее (похлебка из гусиных потрошков), жареное (поросята и телчья вырезка), каша, пшенник, сальник, пряники, хворост и сладкий пирог.
Высился посередине стола свадебный каравай. Делил его женихов дружка – хряпчий. Лукаво на Радунюшку поглядывал Михей, ловко разрезая ножом хлебные завитушки сверху. Первую долю от свадебного каравая получали молодые – жених и невеста.
А как понесли горячее - с новой силушкой зазвучали песни, в которых величали молодых Солнцем и Месяцем, сравнивали с голубем и голубкой, желали долгих счастливых лет и многих детишек. Вокруг стола игрища начались, всякие девичьи забавы, кто-то шустрый уже успел и башмачок и Леды с ноги стянуть, пришлось Годару и его выкупать.
Пиво и меда реками лились, только вот молодым едва позволили пригубить хмельного. А уж советов сколько было по части будущей ночи… Леда только глаза опускала, но как же смеялась в душе. Дружки сперва робели грозного князя, а ну как осерчает за баловство, ан нет, тоже улыбку прятал, смотрел весело. Под столом невесту за руку держал, время от времени бережно пожимал холодные пальцы, а потом и вовсе шепнул на ушко:
– Измерзлась вся без меня, теперь сам буду греть ночами, может, нам и одеялко не занадобится.
Сердце бешено колотилось от этих слов, сладко стонало тело: «Неужто близок час и останемся мы одни на широком ложе…» И мысли сбивались: «Ой, мамочки… Скорее бы уже все ушли… не хочу, не буду, страшно-то как… уж, скорей бы, скорей… скорей».
За такими думками и сама не поняла, как велели из-за стола подняться, и снова обожгло лицо дыхание Змея.
– Моя!
И плач и смех, и счастливые глаза Радуни и хитроватый прищур Михея. Смутно догадалась, что самое главное уже совершилась. Стала женой князя. А далее все как в теплой пелене, как сквозь сон – повели молодых в особые покои и оставили, наконец, одних. Только Арлета задержалась, и на то своя причина была.
Глава 23. Рядом быть
Спрячемся, будем слушать, как волны скрывают след,
Расскажи, и разряженный воздух наполнит звук.
Растворен, я в тебе растворен, меня больше нет —
Сохрани на двоих одинаковый сердца стук.
Цвета тёмной ночи волосы
Потекли ручьями по плечам,
В тишине родится всё, что так
нужно нам.
Скоростью опасных горных рек
Забурлила в жилах алая,
Быть с тобою рядом целый век —
мало мне!
Хелависа
Теперь они стояли друг против друга в тепло натопленной опочивальне, и Леда не могла глаз отвести от его напряженного лица. Со сдержанной улыбкой Арлета двигалась вокруг, распуская длинные каштановые волосы названой сестрицы. Годар расстегнул пояс, не торопясь, стягивал через голову нарядную свадебную рубашку. Леда опустила взор к полу.
Наконец Арлета наклонилась и, ухватив подол длинного ее платья вместе с исподней рубахой, потянула вверх. Чтобы помочь, Леда сама подняла руки, чувствуя, как прохладная тяжелая ткань скользит по обнаженному телу.
Стоя перед ней и тем самым прикрывая от взоров брата, Арлета расправила по плечам и груди волосы девушки, прикоснулась кончиками пальцев к медальону.
– Не трясись уж ты так-то, все ж будет хорошо... Я-то знаю.
После слов этих, сказанных даже чуток снисходительно, она отошла в сторону, чтобы забрать со стола сверток. Кусая губы, Леда прижала руки к груди, в то же время ясно понимая, что не спрячется от тяжелого взгляда змея, но Годар, казалось, смотрел только на ее лицо.
Вот и Арлета вернулась, расправляя в руках тонкую белую сорочку.
«Это уж точно лишнее...» - грустно подумала Леда, - зачем долгие церемонии…»
Арлета бережно разгладила на ее груди легкую ткань, богато украшенную причудливой красной вышивкой.
– Такая красивая... может быть, просто снимешь, а я ее сохраню, - чуть дрогнувшим голосом женщина внезапно обратилась к брату.
А Леда невольно опустила голову к груди - рубашка и впрямь на диво была хороша, по всему вороту был пропущен красный шнурок, концы которого свисали почти до пояса.
– Пора тебе. Оставь нас одних… - холодно сказал Годар сестре и Змеица, поклонившись, направилась к двери. Леда почти с тоской посмотрела ей вслед.
