Он взял второй деревянный нож и протянул один Юре.
— Попробуем спарринг. Он покажет гораздо больше.
Йормунд ухмыльнулся и принял стойку, а Юра инстинктивно скопировал её. Его тело встало правильно, он это почувствовал... вес на задней ноге, нож прикрывает центр, левая рука выдвинута вперёд.
Йормунд атаковал быстрым и простым ударом в голову.
И тело Юры среагировало. Оно ушло в лёгкое уклонение, левое предплечье отвело удар, а правая рука с ножом сделала молниеносный выпад в открытый бок.
Удар не достиг цели — Йормунд отпрыгнул, но на его лице мелькнуло удивление.
— Неплохо, для голого «воспоминания», — проворчал он.
Юра стоял и чувствовал себя пассажиром в собственном теле, которое вело смертельный танец. Серия ударов, блоков, уходов и контратак. Около минуты казалось, что Юра ни в чём не уступал противнику.
Йормунд замер в стойке, и Юра заметил тонкий белый шрам, змеившийся от виска к скуле. Его глаза — светло?серые, почти прозрачные — не выражали никаких эмоций. Это был взгляд человека, который слишком часто смотрел смерти в лицо.
А затем деревянный нож Йормунда свистнул в воздухе, и Юра инстинктивно дёрнулся в сторону. Удар пришёлся в плечо — не сильно, но достаточно, чтобы в глазах вспыхнули искры. Мышцы свело от неожиданной боли, а в нос ударил запах собственного пота, смешанного с запахами местного воздуха.
— Снова медлишь, — процедил Йормунд, и в его голосе прозвучало легкое разочарование.
Йормунд атаковал снова серией ударов. Тело Юры парировало, уворачивалось и даже контратаковало. Движения были чёткими, эффективными. Но в один момент, когда тело напряглось для очередного блока, в сознании Юры вспыхнуло воспоминание...
Перед глазами всплыл снег, холод окопа, звук ломающихся рёбер. Рука Юры дрогнула, и в тот же миг колено Йормунда врезалось в солнечное сплетение. Воздух вышибло из лёгких, а во рту появился металлический привкус. Он упал на четвереньки, кашляя и чувствуя, как по спине стекает липкий пот.
Ульфгард поднял руку, останавливая Йормунда. Подошёл и посмотрел на него сверху.
— Что это было? — спросил он без осуждения, с холодным любопытством.
Юра, сквозь боль, выдохнул:
— Воспоминание... Не отсюда. Оно... помешало.
Ульфгард долго смотрел на него. Потом кивнул, как будто что-то понял.
— Твоя беда не в том, что ты не умеешь. Твоя беда в том, что твои прошлые смерти кричат громче, чем память твоего тела. Они парализуют дух в ключевой момент. Ты боишься не противника, а смерти.
Он выпрямился.
— Подъём. Будешь тренировать дух и заново учиться владеть этим оружием, которое тебе дано. Если ты не овладеешь им здесь и сейчас, в следующей жизни тебя снова будет ждать смерть. От того, кто просто крепче держит нож.
Юра поднялся. Боль в груди пульсировала, но в голове, поверх боли, зрела мысль. В этом мире он должен заложить в свой вечный дух навык убивать, когда на кону поставлена жизнь. Чтобы в следующий раз он точно знал что делать.
Он посмотрел на Ульфгарда.
— Что первым?
Ульфгард показал на голографические проекции, бесшумно мерцающие в углу.
— Поработай с ними. Они не устают и не насмехаются. И они помогут тебе выгнать из головы призраков. Идём.
Юра направился за ним, потирая ушибленные рёбра.
Они подошли к мерцающей фигуре, и та приняла боевую стойку. Его тело автоматически скопировало её. Ульфгард снял щит с ближайшей стены и протянул Юре в дополнение к ножу. Юра на автомате натянул его на руку.
«Хорошо», — подумал Юра, глядя на руку, сжимающую деревянный нож. Начнём с азов, как когда-то в продажах. Первый холодный звонок всегда проваливаешь, а потом как по маслу...
Он сделал шаг, и голограмма атаковала простым уколом. Его тело отвело удар щитом и тут же контратаковало. Движение было чистым и быстрым. Но опять не осознанным, и Юра лишь наблюдал.
Он попробовал вмешаться. Скомандовал себе: удар в пах. Тело выполнило удар, но на долю секунды позже, потеряв скорость. Голограмма «забрала» его на контратаке, и деревянное лезвие упёрлось ему в горло.
— Думаешь слишком медленно, — раздался голос Ульфгарда сзади. Он наблюдал, скрестив руки. — Ты пытаешься командовать каждым мускулом. Так не работают. Ты должен захотеть результата, не думая, а тело вспомнит и найдёт путь.
— Это как хотеть стать богатым, — хрипло выдавил Юра, отходя от голограммы. — Хотеть мало. Нужен план.
— План у твоего тела есть, — Ульфгард махнул рукой, и голограмма замерла. — Он записан в мышцах, в костях и в нервной системе. Твой ум должен прочитать старый план, а не выдумывать новый. И принять его.
Внутри Юры всё кипело. Принять и смириться с тем, что он — пассажир? Нет, чёрт возьми. Он всегда всё контролировал.
Он снова развернулся к голограмме. На этот раз он не думал об ударах, а представил, что перед ним — Готье. Его тупую и жадную рожу с тесаком мясника и тот самый момент, когда холодная сталь вошла в горло. Вспомнил заново то чувство абсолютного и унизительного бессилия.
Ярость вырвалась наружу, и он отпустил её. Тело рванулось вперёд, как таран, и деревянный нож со всей силой ударил в «голову» голограммы. Проекция дрогнула и погасла на секунду, прежде чем восстановиться.
Юра стоял, глубоко дыша. Это был срыв, удар без техники. Но в этом срыве было пусть и короткое, но единение мысли и действия.
— Лучше, — констатировал Ульфгард. — Но это злость. А злость легко обмануть. Настоящее намерение должно быть холодным. Пробуй снова и снова.
И Юра пробовал снова и снова. Тело вело его за собой, но разум не всегда за ним поспевал. Юра пробовал прислушиваться к себе, анализировать всё, что с ним творилось. Но разум раз за разом отставал. Спустя час или около того Ульфгард подошёл ближе и пристально посмотрел на Юру.
— Я смотрю на тебя и вижу мою ошибку. Путь со Стеной — не твой.
Юра нахмурился и замер в ожидании продолжения, а потом напомнил.
— Мы же договорились. Десять лет посвятить учёбе.
— Я думал, что тебе нужно время, чтобы стереть старые шрамы. Но я ошибся. — Ульфгард покачал головой. — Твоя проблема не в незнании. Она здесь. — Он ткнул пальцем Юре в лоб, а потом в грудь, в самое солнечное сплетение. — И здесь. Страх. Ты знаешь, что такое смерть и помнишь её вкус. И твоя душа и твой разум — как две побитые собаки, которые ждут удара. Представь, что ты стоишь на краю обрыва, — продолжил Ульфгард. — Если дать тебе время подумать, ты начнёшь искать пути назад, придумывать оправдания. Но если толкнуть вперёд — ты либо упадёшь, либо научишься летать.
Юра хотел возразить, но в последний момент передумал. Потому что это была правда, пусть и неприятная.
— Поэтому, — продолжил Ульфгард, и в его голосе прозвучала непоколебимая, стальная решимость, — мы меняем условия. Не десять лет, а три месяца. Три месяца — это и будет толчок в пропасть.
— Три месяца? — Юра пытался отогнать нахлынувшую панику
— Три месяца интенсивных тренировок здесь, а не на Стене. —Продолжил гнуть свою линию Ульфгард. — А потом — Яма.
Ульфгард на мгновение задержал взгляд на деревянном ноже, словно увидел в нём что?то своё.
— Три месяца — это не произвол. Я сам прошёл через это. Когда?то мне дали ровно столько же времени, чтобы решить, стану ли я Хранителем или прахом.
Юра чувствовал, как земля уходит из-под ног.
— Ты с ума сошёл? Три месяца против чьих-то лет опыта? Это самоубийство!
— Это — единственный верный путь, — холодно парировал Ульфгард. — На Стене страх будет грызть тебя медленно, и ты сгниешь заживо, так и не сделав ни одного настоящего выбора. Яма будет ставить тебя перед выбором каждый день. Либо ты за три месяца осознаешь память этого тела, примешь её и научишься ей управлять. Либо ты примешь смерть. Всё быстро, чётко и по делу.
— Это не выбор, а ультиматум! — выкрикнул Юра.
— Это лекарство, — не повышая голоса, сказал Ульфгард. — Горькое и возможно даже смертельное, но другого нет. Так, что не обсуждается.
Он развернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся.
— Три месяца. Начинай сейчас. Завтра на рассвете приведу тебе нового спарринг-партнёра. Он тоже готовится к Яме и тоже боится. Посмотрим, чей страх окажется сильнее.
Ульфгард пошёл, оставляя Юру одного посреди огромного двора, в мерцающем свете странного неба.
Три месяца на то, чтобы заставить своё сознание вспомнить память тела и выгнать из головы призраков прошлых смертей. И самое главное — научиться убивать, либо быть убитым.
Юра медленно поднял деревянный нож. В голове, поверх ужаса, включился холодный, аналитический ум. Тот самый, что зарабатывал миллионы на сделках.
Три месяца. Девяносто дней. Две тысячи сто шестьдесят часов.
Конечная цель— это выжить в поединке до смерти.
Исходные данные: тело — обладает навыками, а сознание мешает. Противник — неизвестен, но хоть тренер жёсткий и компетентный.
План нужно составить к утру опираясь на те данные, что имеются. А данные были таковы: он попал в мифическую Гиперборею. Место из легенд, которое его современная наука считала вымыслом.
Нужно больше информации, — подумал он и бросился догонять Ульфгарда, который уже подходил к арке, ведущей вглубь цитадели.
— Ульфгард. Последний вопрос на сегодня.
Тот остановился, обернулся. Кивнул, мол задавай.
— Я из будущего, — прямо сказал Юра. — Из далёкого. В моём мире о Гиперборее есть только обрывки мифов и сказки про северную страну мудрецов. Никаких доказательств. Значит, от вас до нас — пропасть в тысячи, десятки тысяч лет. И я смотрю на всё это… — он махнул рукой, охватывая двор, голограммы, сияющий купол, строгие базальтовые формы, — и вижу расцвет. Культуру, технологии, знания о душе, до которых мы не доросли. Вы управляете энергией, материей, сознанием.
Он сделал паузу, впиваясь взглядом в невозмутимое лицо мастера.
— Так почему вы погибли? Почему от всей этой мощи остались только сказки? Что сгубило вас? Война? Катаклизм? Или… — здесь голос Юры стал особенно язвительным, — что-то другое?
Ульфгард долго смотрел на него. В его серых глазах не было ни гнева, ни обиды. Только глубокая, бездонная печаль и… принятие.
— Ты задал не один вопрос, путник, а целый пучок. И ответ на все один, — он говорил тихо, но каждое слово падало, как камень в бездонный колодец. — Ничто из того, что построено из материи, не вечно. Ни цивилизации, ни звёзды, ни сами миры. Вечна только душа в её странствии. Мы знаем об этом с самого начала. Мы достигли многого и читаем законы мироздания как открытую книгу, мы даже беседовали с самим полем сознания, которое ты называешь Богом. Мы победили болезни, старение и нужду.
Он отвернулся, глядя в сторону гор, на их слишком идеальную зелень.
— А то что ты рассказал... Это, конечно, печально... — Он глубоко вздохнул и продолжил. — И у меня на это счёт только одна теория... — Он снова вздохнул. — Есть один вирус, который не берёт ни один нано-медикамент, не излечивает ни одна духовная практика до конца. Это вирус человеческой природы. Страх, порождающий жадность. Невежество, порождающее гордыню. Отделение «я» от «целого». Мы думаем, что управляем им. Что наш синтез науки и духа создаёт нового человека, но после твоих слов становится понятно, что мы ошибаемся. Видимо, семена падают в благодатную почву… и прорастают. Одни тайком хотят не познания, а власти над другими — даже с помощью этого познания. Другие, познав тайны души, мнят себя богами, которым позволено всё. Третьи просто устали от величия и хотят… простых, тёмных страстей.
Он снова посмотрел на Юру.
— Цивилизация не гибнет от удара извне, если не ослаблена изнутри. А мы получается слабеем, и это будет долгий закат, растянувшийся на века. Расколы в Ордене. Забвение истинных целей. Превращение инструментов познания в орудия контроля. Мы не погибнем в огне войны — мы уснём в комфорте собственного превосходства, пока фундамент под нами не превратится в песок. И от нас останется лишь эхо... и мифы. И мы, Хранители — последний форпост, последний класс в этой закрывающейся школе. Наша задача теперь — не спасать цивилизацию. Её время ушло. Наша задача — спасать души. Хотя бы некоторые. Чтобы ошибки, которые нас погубят, не повторялись в бесконечных циклах вновь и вновь.
Юра слушал, и внутри него что-то переворачивалось. Он видел в словах Ульфгарда отражение собственного мира — с его небоскрёбами, технологиями и тем же вечным, примитивным хаосом человеческой натуры.
— Так вы… не начало, а конец? — тихо спросил он.
— Возможно, ведь всё имеет свой цикл, — ответил Ульфгард. — Семя, росток, цветок, увядание, семя. Мы — увядающий цветок, а ты — одно из семян, путник. Заражённое, да. Но с потенциалом. Тебе дали шанс прорасти по-другому. Используй три месяца не только чтобы научиться драться. Но и чтобы понять, что именно ты будешь защищать, когда возьмёшь в руки оружие.
Он повернулся и на этот раз ушёл окончательно, его фигура растворилась в арке, очерченной холодным светом.
Юра остался один под искусственным небом цивилизации полубогов, которая в будущем исчезнет. Три месяца, чтобы понять, чему на самом деле должен научиться воин в мире, где всё, кроме души, обречено на гибель. С такими мыслями он двинулся обратно.
Вернувшись к голограмме, внимательно осмотрел её. Та снова приняла боевую стойку. Бездушный, бесстрашный и идеальный соперник.
«Хорошо, — прошептал он сам себе, глядя в пустые глаза проекции. — Раз выбора нет, берём яйца в кулак и тренируемся».
Он вновь принял стойку. На этот раз не копируя её у голограммы, а доверяясь ощущениям. Вспоминай, Юра-Аркт, вспоминай...
Глава 9. Последний паттерн
Первый удар пришёлся ещё до того, как Юра понял, что спарринг начался. Йормунд, стоявший в пяти шагах, оказался вдруг в одном, и его кулак с размаху врезал Юре под дых.
Воздух вышел со всхлипом. Мир на секунду схлопнулся, потом вернулся в виде песчаного пола, на который он рухнул, свернувшись калачиком.
— Думал, — прозвучало сверху. Голос Йормунда был плоским, как доска. — Всегда думаешь, а думалка за телом не поспевает.
Три месяца — это не девяносто дней. Это один сплошной, бесконечно длящийся сегодняшний день, который бьёт тебя по рёбрам, по почкам, по самолюбию, пока от последнего не остаётся мокрая тряпка. Юра поднялся, отплёвывая песок, смешанный со слюной.
Его красивый план с разбивкой по часам и этапам разлетелся в пыль к концу второй недели. Тело Аркта знало «поток», а не только приёмы, и это не было какой?то поэтической хуйнёй. Юра ощущал его как чёткую механику: удар идёт не от зажатой грудной клетки, а от таза. Смещать вес нужно не мышцами ног, а подталкивая себя костями, будто перераспределяя нагрузку внутри скелета. Видеть не противника, а всю площадку целиком: песок, дрожащий свет под куполом, тени от колонн. И ещё троих таких же лузеров, кружащих рядом, с шелестом песка под босыми ногами.
На второй день прибывания на этом полигоне Ульфгард выдал инструкции по дыхательным практикам. Пока другие истязали друг друга в пыли, он садился у стены, спиной к холодному камню, и просто дышал. Вдох на четыре секунды, задержка на две, выдох на шесть. Его мозг, воспитанный кучей переговоров, орал внутри: «Зачем эта йога, блять? Чтоб красиво обосраться в Яме? Мы же не на курсах осознанности! Мы тут, сука, убивать учимся!».
