Но через неделю он, запыхавшись после очередного избиения, поймал себя на том, что не хватает воздуха уже не через тридцать секунд, а через две минуты. Первый успех в копилку.
Потом он стал разбирать движения, как разбирал контракты. Голограмма делала выпад, а он ловил тот миг, когда её проекция только собиралась начать движение. И совершал призрачный сдвиг центра тяжести, отступая ровно на сантиметр. Деревянное лезвие проносилось мимо, рассекая воздух там, где полсекунды назад была его грудная клетка. Он повторял это сотни раз, до полного изнеможения. Он искал паттерны и баги в системе и находил. У каждого удара была «презентация» — микроскопическое сокращение мышцы, беглый взгляд в цель, изменение постановки стопы. «Неосознанное, да, — мысленно язвил он, откатываясь. — Клиент всегда выдаёт себя до того, как подпишет контракт».
Йормунд, проходивший мимо, остановился и посмотрел на это цирковое представление: человек, уворачивающийся от голограммы.
— Какой в этом толк? — бросил он. — Ты её как механизм ломаешь. В Яме будет не механизм, а соперник, желающий тебя убить. Без всяких паттернов.
— Всё имеет паттерн, — огрызнулся Юра, вытирая пот со лба рукавом. — Даже идиотизм.
— Идиотизм — это когда ты думаешь, что успеешь его просчитать, пока он твои кишки на меч наматывает, — беззлобно констатировал Йормунд и пошёл дальше.
Юра не спорил. Он добавил в свой план раздел «Фактор непредсказуемой тупости». Для эксперимента начал провоцировать живых спарринг-партнёров. Кричал им что-то абсурдное посреди атаки: «Стоп, у тебя хер на лбу вырос!». Делал нелепые и клоунские выпады. Один раз, в приступе отчаяния, швырнул в лицо налетавшему на него здоровяку пригоршню песка. Результат был наглядным: следующий удар сломал ему одно ребро. Три дня он провёл, лёжа на каменной плите и пытаясь дышать так, чтобы не плакать от боли. Но он запомнил главное: в тот миг, когда песок ударил парню в глаза, в них на долю секунды вспыхнули растерянность и полная дезориентация. «Окно возможностей, — думал он, глотая безвкусную кашу, которой его кормили. — Подлое и грязное окно».
Ульфгард появлялся редко, как призрак. Он стоял в тени арки, руки скрещены на груди, и смотрел. Иногда, после особенно разгромного спарринга, он подходил и давал советы.
— Слишком много думаешь, тело само знает, что делать, а ты лишь мешаешь.
— Оно часто ведёт прямо под удар, — хрипел Юра, выплёвывая кровь из разбитой губы.
— Потому что ты кричишь «направо!», когда дорога идёт налево. Ты не доверяешь карте. Доверься!
Довериться? После четырёх смертей, каждая из которых была итогом доверия системе, хозяину, собственному уму? Это было всё равно что предложить волку довериться капкану.
Но понемногу, сквозь боль, усталость и постоянное ощущение, что он вот-вот сломается, стало проступать что-то другое. Когда решение рождалось из внезапной пустоты в голове и рефлекторного отклика тела. Как будто кто-то щёлкал выключателем, и ты уже не там, где был, удар прошёл мимо, а твоя рука сама нанесла в ответ. Потом ты откатываешься, сердце колотится как сумасшедшее, а мысли возвращаются: «Что, чёрт возьми, это было?». Это было похоже на то, как две компании наконец-то сливаются, начинается неразбериха, но денежный поток уже пошёл.
Как-то вечером Ульфгард позвал его в одну из башен. Комната была круглой, без окон, облицованной тёмным камнем, в котором пульсировали тусклые прожилки света. В центре на низком постаменте лежал шар из такого же камня. Казалось, что он втягивал в себя окружающие звуки.
—Присаживайся, — пригласил Ульфгард и сел по-турецки на пол. — Разберём твои ошибки.
Юра с трудом опустился на холодный пол, чувствуя, как ноют все заживающие синяки.
— Ты мыслишь, как учёный, — продолжил Ульфгард. — Ищешь точки приложения силы, углы удара, момент для контратаки. Но бой — это не геометрия.
— А что? — Юра сжал кулаки. — Если нет системы, то что тогда? Случайность?
— Бой — это чувство. Как птица знает, куда лететь, не измеряя ветер. Как дерево растёт в сторону света, не рассчитывая траекторию. Твоё тело уже знает путь и помнит удары, падения и боль. Но ты заставляешь его думать вместо того, чтобы позволить ему быть.
— Если я не буду думать, я умру.
— Если не перестанешь думать, умрёшь раньше. Потому что в Яме нет времени на расчёты. Там есть только сейчас.
Он положил ладонь на шар. Камень, казалось, на мгновение втянул свет из комнаты, став ещё чернее.
— Скажи, — внезапно спросил Юра. Вопрос копился неделями. — Почему вы этим занимаетесь? У вас есть знание и технологии, от которых у меня, человека из будущего, мозги плавятся. Вы могли бы… я не знаю, исправить мой мир. Остановить все войны. Сделать всех просветлёнными и сытыми. Или наоборот, захватить всё и править как боги. А вы вместо этого копаетесь в грязном белье таких неудачников, как я. В чём профит?
Ульфгард немного помолчал, прежде чем ответить. Его лицо в тусклом свете ловило отражение камня и выглядело усталым.
— Мы пробовали, — сказал он наконец. Слово «пробовали» прозвучало как приговор. — Давно. Когда ещё верили, что можно вылечить болезнь, отрубив больную конечность. Вмешивались в цивилизации и становились для них богами, пророками, царями-философами. Результат был всегда один и тот же. Система, лишённая права на ошибку и на собственную боль, становилась хрупкой, как стекло. Она сияла, но ломалась от первого же удара реального хаоса. А души… — он сделал паузу, — души, которым указали «верный» путь, оставались детьми. Они не взрослели, а только боялись. А потом, рано или поздно, начинали ненавидеть своих создателей за это невыносимое совершенство.
Он отнял руку от шара.
—Мы не боги, а садовники в саду, который замерзает. Мы не можем отменить зиму, и остаётся только выбирать семена, которые, возможно, перенесут мороз. Сажать их заново, даже зная, что большинство не взойдёт. Наш «профит», как ты говоришь, в самой возможности выбора, а не в результате.
— А я что за семя? — спросил Юра. Просто чтобы завершить логическую цепочку.
Ульфгард посмотрел на него прямо. В его глазах не было ни жалости, ни ободрения.
— Ты — упрямый сорняк, который цепляется за жизнь с таким циничным остервенением, что это почти красиво. Это может быть как силой, так и слепотой. Яма это покажет. Она проверит не как ты дерешься, а покажет, зачем ты это делаешь.
После этого разговора Юра не стал меньше анализировать, но перестал бороться с «потоком» и начал его использовать. Как используют течение, чтобы плыть быстрее. Он позволял телу начинать движение, а потом в последний момент вносил свою коррективу сдвигом намерения. Не «нанести удар в челюсть», а «сделать так, чтобы челюсть оказалась на пути кулака». Разница была тоньше волоса, но она работала. Он наконец перестал быть пассажиром и стал со-водителем.
Он снова сошёлся с Йормундом. Не в учебном спарринге, а в чём-то, что было на грани. Три минуты непрерывного, жесткого обмена. Юра снова проиграл, но отлёживаясь у стены, с лицом, залитым потом и кровью из носа, он осознал, что помнит весь бой. От начала до конца. Каждый свой просчёт и каждую удачу противника. Раньше после таких стычек в голове оставалась только агония и злость. Теперь там была информация для анализа.
За месяц до Ямы привели новых «кандидатов». Одного, тощего паренька, через неделю забрали. Говорили, он пытался взломать «ядро голограмм» и получил обратный энергетический импульс. Из кандидата превратился в хорошо прожаренный шашлык. Второй кандидат — девушка с глазами, как у затравленного зверька, однажды просто не проснулась. Её тело унесли на рассвете, без объяснений. Место у стены к полудню уже занял другой кандидат — широкоплечий детина с жестким взглядом. Юра смотрел на это и думал: «Отбор активов и списание убытков. Всё, как и в моё время».
Он перестал считать дни. Время спрессовалось в однородную массу: боль-отдых-еда-боль. Он ел безвкусную, серую пасту, пил воду, ощущал, как его тело меняется. Мышцы наливались железной твердостью, но это была не его сила. Это было как носить чужой, идеально подогнанный экзоскелет. Он чувствовал его мощь, но и его чужеродность. Его собственные руки теперь были покрыты слоем новых шрамов поверх невидимых, но оттого не менее реальных старых... от немецкого штыка, от римского ножа, тесака Готье...
По ночам ему теперь иногда приходили сны Аркта. Не только образы, но и ощущения. Запах хвои и льда, идеальное лицо неизвестной ему валькирии, от которых щемило в груди. Давящее чувство стыда, но не за свою трусость, а за нарушенное слово. Чужая вина и память сквозь сны напоминали, что он временный хранитель чужой жизни, чести и чужого долга, который нужно было закрыть.
За неделю до Ямы Ульфгард забрал его с общего двора и привёл в зал для приватных тренировок.
— Всё, что могло, тело тебе уже дало, — сказал мастер. Он выглядел осунувшимся, будто эта работа вытягивала из него не меньше, чем из учеников. — Теперь там, — он ткнул пальцем в висок Юры, — только ты. Используй симбиоз души и тела или проиграешь.
— Что конкретно будет в Яме? — спросил Юра. Ему нужно было техническое задание на выживание.
— Один противник. Никаких правил, кроме одного — выйти может только один. Зрители — Совет Хранителей, для которых это не зрелище, а диагностика.
— Диагностика чего? Моей способности перерезать глотку?
— Твоей готовности жить, — поправил Ульфгард. — Не выживать, а именно жить. Драться за место под этим искусственным небом. Если ты победишь, но останешься тем же перепуганным зверьком, что пришёл сюда, то ты проиграл. Если проиграешь, но примешь конец без того животного ужаса, что гнал тебя через все жизни… может, это и будет твоей победой.
— Охуенная теория, — с горечью выдохнул Юра. — С посмертным диагнозом.
— Именно, — холодно согласился Ульфгард. — Такова наша работа — ставить диагнозы.
Накануне боя в Яме его ударили так, что он не встал. Просто лёг на песок лицом вверх и смотрел в мерцающий купол, где танцевали искусственные зори. Йормунд постоял над ним, ткнул его слегка деревянным мечом в бок.
— Ну вот. Теперь ты готов.
— К чему? К тому, чтобы красиво лежать? — хрипло спросил Юра, не двигаясь. Рёбра гудели острой болью.
— К тому, чтобы перестать бояться падать. Завтра будет не страшно. Будет просто… финально.
Юра не ответил, а просто кивнул. Он понял Йормунда. Три месяца не прошли даром. Они въелись в кожу, в мышцы, в кости, как въедается грязь. Юра больше не был пассажиром в теле Аркта, которое знало всё. Оно понимало, как сместить вес, чтобы удар был всем телом. Как провести лезвием так, чтобы оно не застряло в кости. Как дышать, чтобы сердце не выпрыгнуло после первой же минуты драки. И с приходом всех этих знаний ушёл страх. Его место заняла апатия, разбавленная редкими вспышками ярости на всё происходящее вокруг.
Также накануне боя к нему заглянул Ульфгард.
—Завтра, — сказал Ульфгард, не садясь. — Думаю, ты готов.
—Я в курсе, — буркнул Юра. Он сидел на полу, спиной к холодной стене. — Есть вопрос?
Юра помолчал. Этот вопрос глодал его изнутри все эти три месяца.
—Это… бесконечно? — спросил он наконец, не глядя на Ульфгарда. — Вот я умру завтра. И что? Новая жизнь? Новый урок? Новое тело какого-нибудь ебучего крестьянина или кого похуже? Вечный конвейер, пока я не научусь… ну не знаю, медитировать например или не ссаться от страха? Это когда-нибудь закончится?
Ульфгард не ответил сразу, а подошёл и присел рядом.
— Нет, — сказал он тихо. — Не бесконечно. У всего есть конец, как и у пути души...
Он обернулся, и его глаза в тусклом свете казались бездонными.
— Конечная цель всякого сознания — это воссоединение. Растворение в мироздании. В том, что ты, со своим словарём, назвал бы Богом. А мы называем первопричиной и точкой покоя.
Юра усмехнулся, горько и сухо.
—Звучит как смерть или вечный покой.
— Это не смерть. Это — становление частью целого. Но чтобы часть была принята, она должна созреть или доказать своё право.
— Каким образом? — Юра подобрался, словно перед прыжком.
— Есть два пути, — ответил Ульфгард. Он говорил теперь как учёный, констатирующий факты. — Первый — это духовный рост. Постепенное очищение, отказ от эго, слияние через любовь и познание — это долгий путь. К которому рано или поздно придёт каждая душа. Второй… — он сделал едва заметную паузу, — второй — это путь демиурга.
Юра насторожился. Слово прозвучало чуждо и мощно.
—Демиурга?
—Творца, но не в смысле «создателя миров». А в смысле того, кто оставляет в ткани реальности неизгладимый, краеугольный след. Кто меняет правила игры для целой цивилизации, для вида или для вселенной. Тот, чьё действие навсегда меняет поток. — Он на пару секунд замолчал, вздохнул и продолжил. — Прорывной учёный, открывший закон мироздания. Философ, перевернувший само понятие добра и зла. Воин, решивший исход эпохи. Иногда — тиран, чья тень на века легла на историю. Их души… слишком яркие, слишком тяжёлые, чтобы просто раствориться. Они встраиваются в каркас бытия как опорные балки и становятся частью Закона.
Юра слушал, и в его голове, привыкшей к оценке активов, приходило понимание.
—То есть… можно либо долго и нудно просветляться, либо… совершить нечто настолько грандиозное, что тебя заберут в «пантеон» на правах не бога, а… структурной единицы?
—Грубо, но верно.
—И что, любой уёбок, устроивший геноцид, имеет шанс?
—Имеет, — холодно подтвердил Ульфгард. — Его след в реальности хоть и чёрный, но глубокий. Душа такого калибра не исчезает, а становится частью болезни мироздания. Вечным узлом боли, самым мучительным вариантом бессмертия.
В комнате повисла тишина, пока Юра переваривал услышанное. Получалось, мирозданию было похуй на мораль. Ему важна была только сила воздействия, масштаб и величина следа.
—А вы… Хранители. Вы к чему идёте?
Ульфгард впервые за весь разговор улыбнулся.Улыбка была печальной и одновременно доброй.
—Мы — садовники, как я уже говорил. Мы не оставляем след, а направляем следы других. Наша цель — не воссоединение, как у всех, а служба до самого конца. Пока сад не замёрзнет окончательно. А потом… возможно, тихое растворение без следа. Это и есть наш выбор.
Он поднялся, хлопнул Юру по плечу и сделал шаг к двери.
—Завтра — не конец, Аркт, а ещё один шаг. Для тебя сейчас важен только он. А теперь ложись спать, если сможешь.
Ульфгард ушёл, а Юра остался в комнате наедине со своими мыслями. Духовный рост? Он, Юра, продавший душу за цифры на счету? Смешно. Демиург? Оставить след? Он оставлял следы своими трупами в прошлых жизнях. Но, к сожалению, ничего краеугольного... так, мусор истории...
Он поднялся и вышел пройтись перед сном, вдруг в последний раз... По дороге прошёл мимо тренировочного двора. Там в полумраке один из новых, тот самый плечистый детина, отрабатывал удары по столбу. Монотонно, раз за разом. Лицо его было абсолютно спокойным. В нём не было ни ярости, ни страха, а только тупая, механическая решимость.
Юра остановился и посмотрел на него несколько минут. Вот он, его вероятный противник. Сила плюс опыт и главное — это отсутствие сомнений.
Потом он стал разбирать движения, как разбирал контракты. Голограмма делала выпад, а он ловил тот миг, когда её проекция только собиралась начать движение. И совершал призрачный сдвиг центра тяжести, отступая ровно на сантиметр. Деревянное лезвие проносилось мимо, рассекая воздух там, где полсекунды назад была его грудная клетка. Он повторял это сотни раз, до полного изнеможения. Он искал паттерны и баги в системе и находил. У каждого удара была «презентация» — микроскопическое сокращение мышцы, беглый взгляд в цель, изменение постановки стопы. «Неосознанное, да, — мысленно язвил он, откатываясь. — Клиент всегда выдаёт себя до того, как подпишет контракт».
Йормунд, проходивший мимо, остановился и посмотрел на это цирковое представление: человек, уворачивающийся от голограммы.
— Какой в этом толк? — бросил он. — Ты её как механизм ломаешь. В Яме будет не механизм, а соперник, желающий тебя убить. Без всяких паттернов.
— Всё имеет паттерн, — огрызнулся Юра, вытирая пот со лба рукавом. — Даже идиотизм.
— Идиотизм — это когда ты думаешь, что успеешь его просчитать, пока он твои кишки на меч наматывает, — беззлобно констатировал Йормунд и пошёл дальше.
Юра не спорил. Он добавил в свой план раздел «Фактор непредсказуемой тупости». Для эксперимента начал провоцировать живых спарринг-партнёров. Кричал им что-то абсурдное посреди атаки: «Стоп, у тебя хер на лбу вырос!». Делал нелепые и клоунские выпады. Один раз, в приступе отчаяния, швырнул в лицо налетавшему на него здоровяку пригоршню песка. Результат был наглядным: следующий удар сломал ему одно ребро. Три дня он провёл, лёжа на каменной плите и пытаясь дышать так, чтобы не плакать от боли. Но он запомнил главное: в тот миг, когда песок ударил парню в глаза, в них на долю секунды вспыхнули растерянность и полная дезориентация. «Окно возможностей, — думал он, глотая безвкусную кашу, которой его кормили. — Подлое и грязное окно».
Ульфгард появлялся редко, как призрак. Он стоял в тени арки, руки скрещены на груди, и смотрел. Иногда, после особенно разгромного спарринга, он подходил и давал советы.
— Слишком много думаешь, тело само знает, что делать, а ты лишь мешаешь.
— Оно часто ведёт прямо под удар, — хрипел Юра, выплёвывая кровь из разбитой губы.
— Потому что ты кричишь «направо!», когда дорога идёт налево. Ты не доверяешь карте. Доверься!
Довериться? После четырёх смертей, каждая из которых была итогом доверия системе, хозяину, собственному уму? Это было всё равно что предложить волку довериться капкану.
Но понемногу, сквозь боль, усталость и постоянное ощущение, что он вот-вот сломается, стало проступать что-то другое. Когда решение рождалось из внезапной пустоты в голове и рефлекторного отклика тела. Как будто кто-то щёлкал выключателем, и ты уже не там, где был, удар прошёл мимо, а твоя рука сама нанесла в ответ. Потом ты откатываешься, сердце колотится как сумасшедшее, а мысли возвращаются: «Что, чёрт возьми, это было?». Это было похоже на то, как две компании наконец-то сливаются, начинается неразбериха, но денежный поток уже пошёл.
Как-то вечером Ульфгард позвал его в одну из башен. Комната была круглой, без окон, облицованной тёмным камнем, в котором пульсировали тусклые прожилки света. В центре на низком постаменте лежал шар из такого же камня. Казалось, что он втягивал в себя окружающие звуки.
—Присаживайся, — пригласил Ульфгард и сел по-турецки на пол. — Разберём твои ошибки.
Юра с трудом опустился на холодный пол, чувствуя, как ноют все заживающие синяки.
— Ты мыслишь, как учёный, — продолжил Ульфгард. — Ищешь точки приложения силы, углы удара, момент для контратаки. Но бой — это не геометрия.
— А что? — Юра сжал кулаки. — Если нет системы, то что тогда? Случайность?
— Бой — это чувство. Как птица знает, куда лететь, не измеряя ветер. Как дерево растёт в сторону света, не рассчитывая траекторию. Твоё тело уже знает путь и помнит удары, падения и боль. Но ты заставляешь его думать вместо того, чтобы позволить ему быть.
— Если я не буду думать, я умру.
— Если не перестанешь думать, умрёшь раньше. Потому что в Яме нет времени на расчёты. Там есть только сейчас.
Он положил ладонь на шар. Камень, казалось, на мгновение втянул свет из комнаты, став ещё чернее.
— Скажи, — внезапно спросил Юра. Вопрос копился неделями. — Почему вы этим занимаетесь? У вас есть знание и технологии, от которых у меня, человека из будущего, мозги плавятся. Вы могли бы… я не знаю, исправить мой мир. Остановить все войны. Сделать всех просветлёнными и сытыми. Или наоборот, захватить всё и править как боги. А вы вместо этого копаетесь в грязном белье таких неудачников, как я. В чём профит?
Ульфгард немного помолчал, прежде чем ответить. Его лицо в тусклом свете ловило отражение камня и выглядело усталым.
— Мы пробовали, — сказал он наконец. Слово «пробовали» прозвучало как приговор. — Давно. Когда ещё верили, что можно вылечить болезнь, отрубив больную конечность. Вмешивались в цивилизации и становились для них богами, пророками, царями-философами. Результат был всегда один и тот же. Система, лишённая права на ошибку и на собственную боль, становилась хрупкой, как стекло. Она сияла, но ломалась от первого же удара реального хаоса. А души… — он сделал паузу, — души, которым указали «верный» путь, оставались детьми. Они не взрослели, а только боялись. А потом, рано или поздно, начинали ненавидеть своих создателей за это невыносимое совершенство.
Он отнял руку от шара.
—Мы не боги, а садовники в саду, который замерзает. Мы не можем отменить зиму, и остаётся только выбирать семена, которые, возможно, перенесут мороз. Сажать их заново, даже зная, что большинство не взойдёт. Наш «профит», как ты говоришь, в самой возможности выбора, а не в результате.
— А я что за семя? — спросил Юра. Просто чтобы завершить логическую цепочку.
Ульфгард посмотрел на него прямо. В его глазах не было ни жалости, ни ободрения.
— Ты — упрямый сорняк, который цепляется за жизнь с таким циничным остервенением, что это почти красиво. Это может быть как силой, так и слепотой. Яма это покажет. Она проверит не как ты дерешься, а покажет, зачем ты это делаешь.
После этого разговора Юра не стал меньше анализировать, но перестал бороться с «потоком» и начал его использовать. Как используют течение, чтобы плыть быстрее. Он позволял телу начинать движение, а потом в последний момент вносил свою коррективу сдвигом намерения. Не «нанести удар в челюсть», а «сделать так, чтобы челюсть оказалась на пути кулака». Разница была тоньше волоса, но она работала. Он наконец перестал быть пассажиром и стал со-водителем.
Он снова сошёлся с Йормундом. Не в учебном спарринге, а в чём-то, что было на грани. Три минуты непрерывного, жесткого обмена. Юра снова проиграл, но отлёживаясь у стены, с лицом, залитым потом и кровью из носа, он осознал, что помнит весь бой. От начала до конца. Каждый свой просчёт и каждую удачу противника. Раньше после таких стычек в голове оставалась только агония и злость. Теперь там была информация для анализа.
За месяц до Ямы привели новых «кандидатов». Одного, тощего паренька, через неделю забрали. Говорили, он пытался взломать «ядро голограмм» и получил обратный энергетический импульс. Из кандидата превратился в хорошо прожаренный шашлык. Второй кандидат — девушка с глазами, как у затравленного зверька, однажды просто не проснулась. Её тело унесли на рассвете, без объяснений. Место у стены к полудню уже занял другой кандидат — широкоплечий детина с жестким взглядом. Юра смотрел на это и думал: «Отбор активов и списание убытков. Всё, как и в моё время».
Он перестал считать дни. Время спрессовалось в однородную массу: боль-отдых-еда-боль. Он ел безвкусную, серую пасту, пил воду, ощущал, как его тело меняется. Мышцы наливались железной твердостью, но это была не его сила. Это было как носить чужой, идеально подогнанный экзоскелет. Он чувствовал его мощь, но и его чужеродность. Его собственные руки теперь были покрыты слоем новых шрамов поверх невидимых, но оттого не менее реальных старых... от немецкого штыка, от римского ножа, тесака Готье...
По ночам ему теперь иногда приходили сны Аркта. Не только образы, но и ощущения. Запах хвои и льда, идеальное лицо неизвестной ему валькирии, от которых щемило в груди. Давящее чувство стыда, но не за свою трусость, а за нарушенное слово. Чужая вина и память сквозь сны напоминали, что он временный хранитель чужой жизни, чести и чужого долга, который нужно было закрыть.
За неделю до Ямы Ульфгард забрал его с общего двора и привёл в зал для приватных тренировок.
— Всё, что могло, тело тебе уже дало, — сказал мастер. Он выглядел осунувшимся, будто эта работа вытягивала из него не меньше, чем из учеников. — Теперь там, — он ткнул пальцем в висок Юры, — только ты. Используй симбиоз души и тела или проиграешь.
— Что конкретно будет в Яме? — спросил Юра. Ему нужно было техническое задание на выживание.
— Один противник. Никаких правил, кроме одного — выйти может только один. Зрители — Совет Хранителей, для которых это не зрелище, а диагностика.
— Диагностика чего? Моей способности перерезать глотку?
— Твоей готовности жить, — поправил Ульфгард. — Не выживать, а именно жить. Драться за место под этим искусственным небом. Если ты победишь, но останешься тем же перепуганным зверьком, что пришёл сюда, то ты проиграл. Если проиграешь, но примешь конец без того животного ужаса, что гнал тебя через все жизни… может, это и будет твоей победой.
— Охуенная теория, — с горечью выдохнул Юра. — С посмертным диагнозом.
— Именно, — холодно согласился Ульфгард. — Такова наша работа — ставить диагнозы.
Накануне боя в Яме его ударили так, что он не встал. Просто лёг на песок лицом вверх и смотрел в мерцающий купол, где танцевали искусственные зори. Йормунд постоял над ним, ткнул его слегка деревянным мечом в бок.
— Ну вот. Теперь ты готов.
— К чему? К тому, чтобы красиво лежать? — хрипло спросил Юра, не двигаясь. Рёбра гудели острой болью.
— К тому, чтобы перестать бояться падать. Завтра будет не страшно. Будет просто… финально.
Юра не ответил, а просто кивнул. Он понял Йормунда. Три месяца не прошли даром. Они въелись в кожу, в мышцы, в кости, как въедается грязь. Юра больше не был пассажиром в теле Аркта, которое знало всё. Оно понимало, как сместить вес, чтобы удар был всем телом. Как провести лезвием так, чтобы оно не застряло в кости. Как дышать, чтобы сердце не выпрыгнуло после первой же минуты драки. И с приходом всех этих знаний ушёл страх. Его место заняла апатия, разбавленная редкими вспышками ярости на всё происходящее вокруг.
Также накануне боя к нему заглянул Ульфгард.
—Завтра, — сказал Ульфгард, не садясь. — Думаю, ты готов.
—Я в курсе, — буркнул Юра. Он сидел на полу, спиной к холодной стене. — Есть вопрос?
Юра помолчал. Этот вопрос глодал его изнутри все эти три месяца.
—Это… бесконечно? — спросил он наконец, не глядя на Ульфгарда. — Вот я умру завтра. И что? Новая жизнь? Новый урок? Новое тело какого-нибудь ебучего крестьянина или кого похуже? Вечный конвейер, пока я не научусь… ну не знаю, медитировать например или не ссаться от страха? Это когда-нибудь закончится?
Ульфгард не ответил сразу, а подошёл и присел рядом.
— Нет, — сказал он тихо. — Не бесконечно. У всего есть конец, как и у пути души...
Он обернулся, и его глаза в тусклом свете казались бездонными.
— Конечная цель всякого сознания — это воссоединение. Растворение в мироздании. В том, что ты, со своим словарём, назвал бы Богом. А мы называем первопричиной и точкой покоя.
Юра усмехнулся, горько и сухо.
—Звучит как смерть или вечный покой.
— Это не смерть. Это — становление частью целого. Но чтобы часть была принята, она должна созреть или доказать своё право.
— Каким образом? — Юра подобрался, словно перед прыжком.
— Есть два пути, — ответил Ульфгард. Он говорил теперь как учёный, констатирующий факты. — Первый — это духовный рост. Постепенное очищение, отказ от эго, слияние через любовь и познание — это долгий путь. К которому рано или поздно придёт каждая душа. Второй… — он сделал едва заметную паузу, — второй — это путь демиурга.
Юра насторожился. Слово прозвучало чуждо и мощно.
—Демиурга?
—Творца, но не в смысле «создателя миров». А в смысле того, кто оставляет в ткани реальности неизгладимый, краеугольный след. Кто меняет правила игры для целой цивилизации, для вида или для вселенной. Тот, чьё действие навсегда меняет поток. — Он на пару секунд замолчал, вздохнул и продолжил. — Прорывной учёный, открывший закон мироздания. Философ, перевернувший само понятие добра и зла. Воин, решивший исход эпохи. Иногда — тиран, чья тень на века легла на историю. Их души… слишком яркие, слишком тяжёлые, чтобы просто раствориться. Они встраиваются в каркас бытия как опорные балки и становятся частью Закона.
Юра слушал, и в его голове, привыкшей к оценке активов, приходило понимание.
—То есть… можно либо долго и нудно просветляться, либо… совершить нечто настолько грандиозное, что тебя заберут в «пантеон» на правах не бога, а… структурной единицы?
—Грубо, но верно.
—И что, любой уёбок, устроивший геноцид, имеет шанс?
—Имеет, — холодно подтвердил Ульфгард. — Его след в реальности хоть и чёрный, но глубокий. Душа такого калибра не исчезает, а становится частью болезни мироздания. Вечным узлом боли, самым мучительным вариантом бессмертия.
В комнате повисла тишина, пока Юра переваривал услышанное. Получалось, мирозданию было похуй на мораль. Ему важна была только сила воздействия, масштаб и величина следа.
—А вы… Хранители. Вы к чему идёте?
Ульфгард впервые за весь разговор улыбнулся.Улыбка была печальной и одновременно доброй.
—Мы — садовники, как я уже говорил. Мы не оставляем след, а направляем следы других. Наша цель — не воссоединение, как у всех, а служба до самого конца. Пока сад не замёрзнет окончательно. А потом… возможно, тихое растворение без следа. Это и есть наш выбор.
Он поднялся, хлопнул Юру по плечу и сделал шаг к двери.
—Завтра — не конец, Аркт, а ещё один шаг. Для тебя сейчас важен только он. А теперь ложись спать, если сможешь.
Ульфгард ушёл, а Юра остался в комнате наедине со своими мыслями. Духовный рост? Он, Юра, продавший душу за цифры на счету? Смешно. Демиург? Оставить след? Он оставлял следы своими трупами в прошлых жизнях. Но, к сожалению, ничего краеугольного... так, мусор истории...
Он поднялся и вышел пройтись перед сном, вдруг в последний раз... По дороге прошёл мимо тренировочного двора. Там в полумраке один из новых, тот самый плечистый детина, отрабатывал удары по столбу. Монотонно, раз за разом. Лицо его было абсолютно спокойным. В нём не было ни ярости, ни страха, а только тупая, механическая решимость.
Юра остановился и посмотрел на него несколько минут. Вот он, его вероятный противник. Сила плюс опыт и главное — это отсутствие сомнений.
