— Я тоже рада вас видеть, — тихо пробормотала девочка, все еще не спеша приближаться.
«Что происходит?» — хотел поинтересоваться Эдмонд, но передумал. Лазетт выглядела испуганной и вряд ли ответила бы честно. Мужчина взглянул на друга, но тот тоже был растерян. Пусть они виделись в последний раз в доме старухи, это было не так давно, и девочка вряд ли успела бы его забыть. Генри пытался вспомнить, мог ли он где-то с ней встретиться и, быть может, как-то обидеть, но на ум ничего не приходило.
— Я чем-то тебя обидел? — все же спросил Генри, будучи заранее уверенным в отрицательном ответе.
— Нет, — ответила девочка тихо, но мужчины её услышали. И добавила так тихо, чтобы слышал только Генри: — А вот ваши собаки меня чуть не съели.
Лицо мужчины приняло сначала задумчивое выражение, потом недоверчивое, а потом недовольное. У Генри никогда не было собак, в этом он мог поклясться, и потому только в одном месте она могла увидеть его рядом с этими блохастыми мешками. Очень досадно, той девчонкой все же оказалась она. А ведь он надеялся, что это не так. Желал обознаться.
«Получается, она вполне могла слышать мой разговор с леди Нуэ, — Генри мысленно застонал. — Только вот, похоже, Эдмонду она ничего не рассказала». Утешенный такими выводами, Генри сделал шаг назад.
— Вижу, малышка не очень-то рада меня видеть, — притворно вздохнул мужчина, поворачиваясь к Эдмонду. — У меня сегодня есть еще кое-какие дела, а вы не скучайте, — в шутливой манере Генри поклонился Лазетт и покинул дом.
Эдмонд и девочка мельком переглянулись. Как-то странно это всё выглядело.
Настроение на день было испорчено. Лазетт не знала, куда себя деть и как вести. То, что пришел друг учителя, не было поводом дуться, обижаться или злиться, девочка это прекрасно понимала, но ничего поделать не могла.
— Похоже, ты не все мне рассказала, — простая констатация факта из уст Эдмонда сейчас звучала не хуже ругани. Лазетт не хотела смотреть на мужчину, боясь увидеть на его лице злость или разочарование. Она ведь, получается, утаила от него свою встречу с его другом. Если бы рассказала, то подобной ситуации могло и не возникнуть.
— Вы злитесь? — тихо спросила Лазетт, рассматривая снег на обуви Эдмонда. Он уже таял, оставляя после себя небольшие грязные лужицы.
— Нет, хотя стоило бы, — спокойно ответил Эдмонд. Девочка всё же подняла на него недоверчивый взгляд. — Если ты не рассказала мне об этом, значит, на то были причины. Я прав?
Эдмонд действительно не выглядел недовольным, как этого боялась Лазетт. Он всего лишь внимательно на неё смотрел, в ожидании ответа.
— Я не рассказала вам потому, что сама плохо помню это, — все же произнесла Лазетт, не отрывая взгляда от лица Эдмонда. — Я тогда очень испугалась. Сначала потеряла вас, потом незнакомые люди, голоса и собаки. Я думала, что они меня съедят! И там, среди голосов был голос вашего друга. — Лазетт начала тараторить от волнения, перескакивая с мысли на мысль. — Я когда за вами следила, перепутала повозки, и от туда вышла такая странная женщина… А потом… Я испугалась.
Эдмонд набросил пальто на спинку кресла и подошел к девочке, оставляя после каждого шага грязные пятна на полу. Внезапный порыв обнять и успокоить Лазетт казался таким само собой разумеющимся. Девочка и сама прижалась, её мелко трясло.
— А о чем они говорили, ты помнишь? — мягко спросил Эдмонд, поглаживая по спинке.
— Очень плохо, — призналась девочка. — Разговор был о вас. Я почему-то в этом уверена…
Эдмонд гладил Лазетт и думал над её словами. Зачем Генри вообще разговаривать с кем-то о нем? Это выглядит подозрительно. Точно так же, как сейчас повел себя друг. Что вообще происходит?
«Этот вопрос может слегка подождать», — решил для себя Эдмонд, пока разувался и спасал книги. Он оставил их на полу и совсем забыл про них. Талая вода чуть не подмочила самую нижнюю из книг. Библиотека бы ему этого не простила.
Лазетт смотрела на книги с интересом, а потом на Эдмонда — с уважением. Те, кто умеют и много читают, всегда для неё были необыкновенными людьми. И Эдмонд входит в это число.
— Заглянул в библиотеку, — пояснил мужчина, подхватывая стопку книг на руки.
— Не верится, что есть еще книги, которых нет в вашей библиотеке, — девочка широко улыбнулась, оставаясь довольной своей шуткой. Эдмонд с книгами направился на второй этаж, в свой кабинет — догадалась девочка и пошла за ним. — Я обещал рассказать о себе слегка, — вспомнил Эдмонд по пути наверх. Лазетт кивнула, а потом спохватилась, что её жест никак не мог быть увиденным и согласно угукнула.
Стопка книг заняла свое место с краю рабочего стола, и в это же время Эдмонд стал рассказывать:
— Я, похоже, даже не представлялся тебе, да? — Лазетт кивнула, запрыгивая в кресло перед столом. — Мое полное имя Эдмонд Клее, я долгое время был врачом в этом городе. Пятнадцать лет, если быть точнее. — Лазетт кивнула, показывая, что заинтересованно слушает. — «Молодой, одаренный юноша» — так меня все называли. Я спасал людей из, казалось бы, безвыходных ситуаций. Таких, когда никто уже не верит в хороший конец, даже сами больные.
Эдмонд неожиданно достал откуда-то из стола бутылку с алкоголем и стакан. Извинился за это и налил себе слегка.
— Тринадцать лет. За это время не умер ни один человек, за чье лечение я брался. Ты можешь себе это представить? «Идеальный, превосходный врач» — говорили все вокруг. Ровно до того момента, как от моих рук погиб человек. Девушка, мой пациент.
«Как это — погибла? Вот так?» — хотела спросить Лазетт, но не стала. Посчитав, что её вопрос будет неуместен и собьет с мысли.
Эдмонд сделал небольшой глоток из стакана, прежде чем продолжить рассказывать.
— В тот день случился мой первый приступ. Никогда не забуду… У меня тогда перед глазами появилось лицо девушки. Совершенно другой. Я никогда её не видел прежде, в этом я был уверен и мог поклясться кому угодно. Только вот, как ты уже знаешь, в эти моменты силы меня тоже покидают. — Лазетт снова кивнула, наблюдая, как Эдмонд вновь отпивает из стакана. — Мы тогда только начинали пробовать новый способ лечения… Он состоял в том, чтобы смотреть, что у человека вот здесь, — Эдмонд встал из-за стола и провел пальцем себе от груди до живота. Лазетт тут же вспомнила, что это называется «пипаиование» или как-то так. Она недавно читала об этом в книге, — смотреть и убирать больную часть. Этот способ лечения придумал мой наставник, а я воплотил в жизнь.
Легкая улыбка украсила лицо Эдмонда, когда он об этом рассказывал. Девочка и сама слегка улыбнулась, заражаясь чужим настроением. «Время, когда он лечил людей, было для него важным», — поняла Лазетт. Все возникающие вопросы она решила задать позже.
— В тот день, когда у меня случился этот приступ, я тоже проводил «лечение», и моя рука дрогнула. Силы покинули меня, и я упал, а потом уже был не в состоянии подняться и закончить начатое. — Улыбка сменилась горькой усмешкой. — Я был тогда один в комнате, никто не мог закончить вместо меня. И девушка погибла.
Эдмонд выпил всё, что было в стакане, и налил себе еще.
— После этого подобные приступы стали происходить раз в месяц, примерно. Я больше не мог нормально работать. Врач — это тот, кто должен как можно чаще быть рядом с больным, а я тогда мог по несколько дней сам лежать в постели. Сама понимаешь, работать стало невозможно. — Лазетт кивнула, хотя вряд ли мужчина на этого обратил внимание. — После этого я перестал лечить людей. Хотя, признаться, меня до сих пор просят иногда… Неважно, — Эдмонд качнул головой, отгоняя непрошенные сейчас мысли. Сделал еще глоток. — Как я уже сказал, приступы стали происходить каждый месяц. Я видел людей, города и события, которых не могло быть. Если мне не изменяет память, наша доблестная Церковь назвала это «галлюцинациями». И стало так, что «галлюцинации — это магия демонов, проклятие падших детей Господни». — Эдмонд рассмеялся после этих слов. Возможно, в нем стал говорить алкоголь. Лазетт старалась сидеть тихо, лишь изредка кивая. — В общем, я теперь сам стал «больным» человеком, по мнению Церкви.
Глава 22. И о магии
Эдмонд сделал долгую паузу, смотря в одну точку. Девочке хотелось встать и проверить, может он уснул случайно? И будто догадавшись о таком желании, Эдмонд продолжил рассказывать:
— Примерно год назад я и Генри, мой хороший друг, придумали способ, чтобы приступы посещали меня как можно реже. Как ты думаешь, что это было?
Неожиданный вопрос заставил Лазетт встрепенуться. Она мысленно перебирала всё, что могло ей показаться странным. На ум приходила лишь одна вещь.
— Черные таблетки? — предположила она, Эдмонд кивнул.
— Верно. Эти самые таблетки помогают облегчить мою болезнь. Звучит всё хорошо, не так ли? Скоро смогу вылечиться и вернуться к любимому делу, да? — Лазетт настороженно кивнула. Голос Эдмонда поменялся, стал «более сладким», как описала бы его девочка. — Чтобы создать эти таблетки, пришлось применить магию. Ты, надеюсь, все еще помнишь об этом? — девочка активно закивала, а Эдмонд сделал еще пару глотков и отставил пустой стакан. — Магия есть магия. Нашей доблестной инквизиции неважно, для чего она была применена: во зло или во благо. В прочем, так было всегда и везде. Эти поборники веры не позволяют даже малого инакомыслия.
Лазетт задумалась над рассказом Эдмонда. Если это всё, что он хотел ей рассказать, то у неё есть еще парочка вопросов. Стоило рискнуть, вдруг ответит.
— То есть, инквизиция вас ищет? — аккуратно спросила Лазетт.
Даже одна мысль о том, что она находится в доме разыскиваемого человека, должна пугать, но этого не происходило. Мужчина перед ней жил достаточно спокойно, не боялся выходить в город и посещать людные места. Быть может, его спокойствие передалось и ей.
— И да, и нет, — неопределенно ответил Эдмонд, внимательно рассматривая девочку. — Они не знают меня в лицо, поэтому я достаточно спокойно хожу по городу.
— Получается, вы в безопасности, пока про вас никто не расскажет или пока вы не раскроете себя сами, — подтверждающий кивок подтолкнул Лазетт к следующему вопросу. — А как вышло так, что вы овладели магией? Вас тоже кто-то обучал?
На самом деле, ей хотелось спросить совершенно о другом. Ей были интересны его «галюци-что-то-там». Возникало необъяснимое чувство, когда Лазетт думала об этом, будто это нечто важное.
— Нет, — покачал головой Эдмонд, — я умел пользоваться ей, с самого детства. Мне тогда было лет шесть, я впервые случайно перевернул ведро с водой. Досталось потом от мамы так, что сидеть толком не мог — с чистой питьевой водой тогда была проблема, солнце палило нещадно, а до ближайшего колодца идти далеко. Стоял я тогда в углу, потирал бедную попу, плакал и желал, чтобы всё, что я разлил, вновь оказалось в ведре. Оно и оказалось. Обернулся я назад, а вода обратно течёт. Правда, пить её уже никто не стал, но всё же. Это длилось пару минут, не больше, но я очень хорошо помню. Я стал потихоньку использовать магию, когда дома никого не было. Это необыкновенное чувство, когда ты делаешь то, что другим похоже невозможным, да?
Лазетт активно закивала, вспоминая свои ощущения. Приятное согревающее тепло огня, будто лентой овившееся вокруг руки. Действительно, появляется ощущения восторга и окрылённости. Хочется узнать больше, попробовать.
— Как-то в один из дней я также игрался с магией, а в дом внезапно зашел отец. Разумеется, он увидел, чем я занимаюсь, и был очень зол. Я тогда приготовился к тому, что он будет кричать или ударит. Так подумал он бы любой ребенок на моем месте. А он схватил меня за руку и потащил к подвалу. Помню, что упирался ногами, хватался за всё, что мог, плакал, кричал нечто. Сейчас уже точно не вспомню, что именно. Да и неважно это. Только он меня не слушал, все равно затащил в подвал и приказал сидеть тихо.
Лазетт честно попыталась представить это, и ей стало жалко Эдмонда. Только это не мешало поражаться его памяти. Она-то иногда не помнит, что было неделю или месяц назад, а Эдмонд вон — свое детство помнит. Сам Эдмонд подставил руку под голову и продолжил рассказывать.
— Закрыл он меня, значит, в подвале, а там темно, страшно. Стучусь в двери, прошу выпустить, а отец мне с той стороны кричит, чтобы я вел себя тихо, чтобы вообще ни звука. Я честно попытался вести себя тихо, чтобы не злить отца еще больше, думал, если сделаю так, как он говорит, то меня выпустят быстрее. Только в один момент рыдания никак не успокоить. А тут слышу, входная дверь открылась, да еще так громко ударилась о стену, что я вздрогнул. Мама бы точно не стала так шуметь — решил я тогда, я постарался вообще ни звука не издавать, даже рот себе закрыл рукой, насколько помню. А после были голоса. Неизвестные мне мужские голоса нечто говорили, спрашивали у отца. Я решил прислушаться. Говорили они о том, что пришли по магическому следу. Конечно, я тогда не понял, о чем речь. Сложно шестилетнему ребенку понять такие вещи. Ты вот помнишь, что такое этот магический след?
— Это запах, разве нет? — задумчиво произнесла Лазетт. Ведь нечто такое Эдмонд рассказывал, вместе с тем, почему практиковаться можно было только в особой комнате. Ответ девочки не был верным полностью, но мужчина все равно улыбнулся.
— Не совсем, но пусть будет так. Я вот тогда совсем ничего об этом не знал, мне же никто не рассказывал, сам всему учился, — девочка сейчас даже надулась слегка. Возникло такое чувство, будто намекнули на её несамостоятельность. — Отец еще нечто пытался объяснить им, говорил, что это было в первый и последний раз, больше такого не повторится. Больше всего меня поразило то, что он говорил о себе. Потом отца увели, а он даже не сопротивлялся.
Эдмонд замолчал, погрузившись в свои воспоминания, а Лазетт старалась ничем не выдать своё волнение от его рассказа. «А что потом?» — так и вертелся вопрос в голове девочки.
— А через пару дней отца вывели на площадь и казнили, на нём живого места не было. Собрали толпу людей для этого, чтобы запугать и отбить даже желание пробовать использовать магию.
— Тогда почему вы не бросили это делать? — тихо спросила Лазетт.
Отчего-то стало слегка неуютно. Она догадывалась, что у любого человека, связанного с магией, жизнь была не сахар, но не думала, что настолько. «А еще очень похоже на мою историю», — отметила девочка. От этого становилось неуютно вдвойне.
— Так я и бросил, — как-то грустно ответил Эдмонд. — Только через несколько лет снова стал этим заниматься. Не отпускало меня это всё.
Хотелось спросить, как он вообще всё это запомнил, да еще так подробно, но Эдмонд опередил с ответом:
— Очень яркое воспоминание из детства, потому и помню.
Повисло молчание. Лазетт больше не знала, следует ли спрашивать об образах, а Эдмонд вновь погрузился в свои мысли.
— А теперь, если у тебя больше нет вопросов, я хотел бы сам кое-что спросить у тебя. Ты ведь не против?
Лазетт кивнула. Разумеется, она не против. Эдмонд так много рассказал ей о себе, что не ответить на парочку его вопросов было бы, как минимум, нечестно. Вот прошло уже несколько минут, а мужчина все еще молчал.
