И в комнату к ней он без её разрешения заходил только в исключительных случаях, несмотря на то, что квартира, по сути, его и входить он здесь может куда угодно. Он уважал её личные границы, причём не демонстративно, не напоказ, а так, словно это естественно, что тоже было в новинку. С момента того откровенного разговора девочка искренне старалась не искать у подобного поведения какого-то второго дна, но подсознание всё равно нашёптывало привычные варианты, не давая утихнуть страху, потому что была стойкая привычка — бояться ещё до того, как опасность явит свой лик, безопаснее. И избавиться от этой привычки было очень сложно.
Трис попыталась было выдавить из себя какое-то оправдание, но вместо этого зашлась в неудержимом кашле после хриплого «Я...», и мысленно выругалась. Теперь он точно всё поймёт.
– Волчонок, ты заболела? – вновь раздался голос Учителя из-за двери. – Я могу войти?
Трис хотела было выдавить из себя «да» – на «нет» или хотя бы «не сто?ит» смелости бы не хватило – но вышел лишь какой-то невнятный хрип и новый приступ кашля. Однако Учитель её понял. Он вообще каким-то образом всегда умудрялся понять её правильно, даже когда и она-то себя не до конца понимала.
Осторожно открыв дверь, он остановился на пороге, окидывая её пристальным, но не несущим в себе заметной угрозы взглядом.
Девочка попыталась было привстать и пусть даже просто попробовать притвориться, что всё не так уж плохо и она может пойти в школу, но Учитель остановил её плавным взмахом руки, лёгким добродушным укором во взгляде и мягким:
– Лежи, Волчонок, тебе сейчас не стоит вставать. Да и вряд ли у тебя это выйдет.
И Трис послушалась, понимая, что на этой попытке силы у её тела и закончились. Лишь в голове пронёсся воспоминанием крик отца, который раздался бы, будь тот сейчас здесь: «Ты думаешь, с тобой тут возиться будут?!». Трис усилием воли постаралась изгнать из сознания ненавистный голос.
Учитель подъехал к её кровати, прикоснулся тыльной стороной ладони ко лбу – не попытаться шарахнуться или хотя бы отвернуться стоило усилий, но далеко не таких тяжёлых, как ещё месяц или полтора назад – с тяжёлым вздохом покачал головой и беззлобно пожурил:
– Ну и почему раньше не сказала? Устранили бы болезнь на начальной стадии, не пришлось бы так мучиться. Это ведь явно запущенный случай, вряд ли ты прямо сегодня заболела, верно? И ведь умудрилась болеть так, что даже я не видел.
– Привычка, – прохрипела Трис, чувствуя мучительный стыд. – Я... – новый мучительный приступ кашля, – даже не заметила.
Он ей столько добра сделал, а она всё равно боится и вечно всё утаивает! Как же стыдно было за это! Но что она могла с собой поделать, если каждый день и так как битва с самой собой? Не может же она в каждом таком сражении одерживать победу? Она ведь и сама не заметила, как скрыла болезнь, только теперь, когда встать не смогла, поняла, что болеет уже по меньшей мере недели две. Однако Учитель, кажется, ничуть её не винил.
Вглядевшись в её виноватые больные глаза вновь покачал головой, утешающе улыбнулся, тихо спросил, словно боясь ранить:
- За болезни тоже ругали?
Рука, по сравнению с температурой её тела чудесно-прохладная, так и осталась лежать у неё на лбу. И, как ни странно, сейчас это прикосновение почти не вызывало внутреннего страха и неприятия. Наоборот, через него девочке словно передавалось ощущение поддержки и душевного тепла, которого в её жизни до Учителя никогда не было. Она вообще давно заметила за ним, что любое прикосновение на подобии руки на плече, когда, например, что-то объясняет, взятой в свою руку ладони и остального в подобном безобидном роде, Учитель, при этической того возможности, старается продлить. Как будто приручает, без слов говоря: смотри, я рядом и это безопасно, от того, что я рядом с тобой не происходит ничего плохого...
Трис лишь слабо поморщилась в ответ на его вопрос. Говорить было трудно, да и незачем, ведь всё очевидно.
– Вот же... – Учитель крепко стиснул зубы, сдерживая ругательства, и отвёл взгляд, чтобы не пугать её явно вспыхнувшим в нём гневом. Вторая его рука, покоившаяся на коленях, крепко сжалась в кулак, словно ему остро хотелось кому-то врезать и, судя по всему, кому-то конкретному. – Убил бы, – всё же не сдержавшись, процедил он. – Потом воскресил бы, снова убил, пленил души и развоплотил их каким-нибудь особо садистским способом... Это ж надо так...
Трис впервые видела его в таком гневе, но это странным образом не заставило страх взметнуться паникой. Наверное потому, что рука, лежащая на её голове, оставалась такой же ласковой и заботливой.
Прикрыв глаза, Учитель сделал глубокий вдох, медленно выдохнул, успокаиваясь, снова посмотрел в окно и, словно бы машинально погладив её по голове, тихо проговорил, обращаясь к самому себе, больше нечаянно говоря мысли в слух, чем говоря что-то с какой-то целью:
– Эх, Волчонок-Волчонок... Сколько же нам с тобой предстоит ещё работы...
Немного помолчав, всё так же глядя в окно и о чем-то раздумывая, вздохнул и, переведя на неё полный сочувствия, от которого она почему-то не почувствовала себя жалкой, и заботливой тревоги, произнёс:
– Ну что ж, значит будем лечиться. Только в следующий раз говори пожалуйста сразу, если чувствуешь, что заболеваешь, хорошо? Даже если внешне болезни не видно. Я ведь думал, у тебя обычный насморк, который сам пройдёт. Мы договорились?
Трис только и смогла, что слабо кивнуть. Она впервые почувствовала, что это такое, когда о тебе, о твоём самочувствии тревожатся – увидела это в его глазах. И это было... приятно?.. или нет?.. Она никак не могла понять, что чувствует. Но ничего плохого в этих ощущениях точно не было. Лишь странное...».
Проснувшись, Трис ещё какое-то время смотрела в серое небо, несущее снежные тучи, и чувствовала в голове странную пустоту.
О, она хорошо помнила ту болезнь. Тогда она наконец поверила, что действительно что-то значит для своего Учителя. Что он готов заботиться о ней не только в мелочах, чего, в принципе, тоже никогда не было в её жизни до того, как она оказалась у него, но и когда ей действительно плохо. Готов сидеть у её кровати, контролируя состояние, читать ей, чтобы отвлечь от плохих ощущений, поить зельями, отвлекать от дурного самочувствия разными историями, даже игнорировать вызовы в Совет ради неё, но...
«Какого черта мне снова снится прошлое, да ещё и неприятное?» - раздражённо подумала она, вставая. Разлёживаться было некогда, нужно было использовать оставшийся у них день.
Они терпели явное поражение. Это не было удивительным или неожиданным, они и шли-то в бой без особой надежды на то, что выживут. Что могут четверо шаманов, из которых одна недоучка и один вообще только начал учиться, против сотен, если не тысяч демонов? Почти ничего. Так к чему питать ложные надежды? Но не биться было нельзя. Там, за спиной, под куполом сидят люди, которые не знают, что шансов на жизнь почти нет.
Они бились около получаса, а может дольше или наоборот меньше – ощущение времени в бою довольно смутная штука – держась на одном лишь упрямстве и сами не понимая, как смогли продержаться столь долго, а демоны, казалось, были бесконечны. «Но не могли же разово прорваться в мир живых все демоны, что есть за Гранью?» – беспомощно думала Трис, понимая, что даже у неё осталось лишь половина резерва. Что же тогда у остальных? Они ведь в разы её слабее. Страшно представить.
На случай, если не смогут отбиться, план у них был. Тот самый очень страшный план. Самопожертвование трёх шаманов сразу, имеющих предрасположенность к разным стихиям, должно было загнать своей силой демонов обратно и ненадолго, на сделать Грань крепче.
Почему трёх, если их четверо? Да потому что Трис нельзя было умирать, только она могла вести людей, только ей был слышен зов. О, с какой радостью она бы пожертвовала собой, если бы только это могло помочь! Однако если в жертву себя принесёт Дракон, пусть даже смертный, коим она уже была, то Грань с большей вероятностью наоборот разорвёт в клочья и на этот раз окончательно. А потому тут она сделать ничего не могла, и всё, что ей оставалось, это молиться о том, чтобы не дошло до крайних мер. Потому что потерять Учителя... Этого она не могла представить даже в страшном сне. Слишком большая жертва, как бы она ни любила людей. Но даже молиться тоже не получалось – поздно уже для молитв.
Грохот битвы и рёв демонов частично заглушался грохочущей на всю мощь музыкой в ушах, запах крови и тьмы свербел в носу, а глаза почти не воспринимали то, что видят. Плеер и наушники она в пути заряжала магией. Да, это не было необходимой тратой силы, но без музыки она бы рехнулась. Вот и сейчас музыка стала единственным её спасением.
«...С нами Бог
Над нами термоядерное око
С нами Бог
А значит теперь я не одинок
И с нами Бог
Над нами термоядерное око
Что с землею наш сравняет городок
Я заключаю:
С нами Бог»* - играл припев очередной песни в ушах.
«Где же он, этот бог, когда так нужен?» – с жёсткой ироничной усмешкой думала Трис. Веры в высшие силы уже не осталось. Они явно не намеревались приходить на помощь, бросив своих детей. «Милосердные Драконы, молю, помогите!» – в отчаянии взывала она в начале битвы. Не получив отклика и вспомнив, что сама является Драконом, пробовала иначе: «Братья Драконы, услыште, я взываю о помощи». И раз за разом получала лишь молчание. Теперь уже не взывала. Драконы предали и тех, кого сотворили, и собственную младшую сестру, так что толку им молиться?
Начался куплет, слова которого уставший мозг осознавал едва-едва.
Очередная тварь чуть не вспорола ей глотку. Сердце замерло и ухнуло куда-то вниз уже очень давно, а потому сейчас ответило на произошедшее как-то слишком равнодушно. За время этой битвы Трис уже слишком много раз побывала в мгновении от смерти. Удалось в развороте размозжить череп демона заклинанием, но радости или хотя бы облегчения это не принесло. Толку от смерти одной твари, если их ещё тысячи?
Тело двигалось исключительно по инерции и как-то само, словно им руководил кто-то иной. Будь воля тела, оно давно бы рухнуло без сил. Разум уже почти не отдавал ему толковых приказов, остались лишь инстинкт самосохранения и навыки, наработанные за годы тренировок. Да, Учитель учил её в том числе и как воина.
Конечно, можно было бы выжечь часть демонов магией огня, но даже общими усилиями лишь часть, и сил на остальных бы осталось совсем мало.
Сейчас в Трис не было ни страха, ни боли, ни тревоги. Лишь отчаянная решимость загнанного в ловушку волчьего вожака. Решимость выжить и отстоять стаю. И азарт битвы, что до этого был ей неведом. Тот безнадёжный шальной азарт, что появляется, когда понимаешь, что ты обречён, а отступать некуда и нельзя – за спиной сотни людей, за которых ты в ответе. Людей, которые тебе доверяют. Отчаянная решимость и не менее отчаянный азарт. И больше ничего. Всё остальное умерло пол часа вечности назад. А может и раньше.
Момент, когда из её глаз потекли бессильные, то ли равнодушные, то ли злые слёзы, Трис пропустила. Но останавливать их не стала. Некогда, да и незачем, пусть текут. Сила воли уходила на куда более важные вещи. Например на то, чтобы не позволить телу рухнуть и погибнуть. Возможно, это вообще последние слёзы в этой жизни, так пусть же прольются! А в противовес этим слезам губы помимо её воли растягивала безумная и словно радостная улыбка человека, потерявшего последнюю надежду.
Свист рассекающих воздух заклятий, рычание демонов, отвратительный смрад из запахов смерти, гари, крови и тьмы. По отдельности эти запахи могут быть приятны, но вместе и в бою – отвратительны. Едва соображающий разум. Едва бьющееся тело. И дождь, так некстати забивающий глаза. Вероятно последний дождь в их жизнях. Одновременно напоминание о любимом Санкт-Петербурге и насмешка небес, ведь она не справилась со своим долгом. Всё это было так безнадёжно, что хотелось рассмеяться смехом обречённого. И Трис дала себе волю, чувствуя, как этот ненормальные, устало-безумный смех дарит крохи сил, так необходимых сейчас. Ещё чуть-чуть продержаться и...
Почти полностью отрешившийся от происходящего рассудок неожиданно крепко зацепился за конец куплета:
«Элементарные частицы, мы дети полураспада,
Так хочется причаститься, нам встретить пора закат.
И «Е» равно «мц квадрат»,
Даёт импульсами Бога,
Частица термоядерному синтезу
Добро так по итогу.
Остаётся выглядывать из окопа,
Божественное давление света от изотопа
Ярче тысячи солнц,
А грядущее темней тысячи лун.
Я преклоню чело, так что точи колун,
Руби башку мою...
Где бог?»*
«Где бог?» – эхом отдалось в сознании и картина перед глазами, которую Трис уже едва ли замечала, почти абсолютно погрузившись в боевой транс, стала вдруг до невозможности точной. Воспользовавшись секундной передышкой, Трис быстро огляделась. Меир, расположившийся на некотором расстоянии по левую сторону от неё, отбивался с искажённым отчаянной яростью лицом. Почему-то она вдруг испугалась за него, хотя он и был ей почти чужим. Справа в нескольких метрах от неё Учитель прикрывал раненного священника, лежавшего на земле без сил. Сердце сжалось от боли за него и страха за самого родного ей человека.
Чувства и разум, ещё несколько мгновений назад почти полностью покинувшие её, вдруг резко до предела обострились. Разум ни с того ни с сего заработал в полную силу. «Значит, вариант с жертвоприношением тоже отметаем,» – отметил разум с отчаянием и облегчением одновременно.
Прыжок какого-то монстра на неё. Рывок в сторону. Тварь оказалась шустрее. Развернувшись, снова приготовилась нападать. Трис дождалась её прыжка и, резко бросив тело на землю, вспорола демоническое брюхо наспех сотворённым мечом огня.
Толку от жертвы раненного не было бы. Равно как и от жертвы двух. А значит, остаётся только биться. И значит, надежды уже нет. Но биться всё равно надо, ведь не биться нельзя. «Я не останусь одна,» – подумалось эгоистично, с облегчением. «Не останется просто никого,» – с отчаянием.
«Где же бог?» – зачем-то повторилось в сознании и тут её осенило. «Я бог,» – ответила она сама себе. – «Я Дракон, пусть неопытный, пусть смертный, но я божество. Интересно, насколько давно? Учитель говорил, что пропустил момент, когда начались метаморфозы».
Тело продолжало уворачиваться и убивать, а память вдруг подбросила воспоминание. Как-то, когда ей было лет четырнадцать, она спасла на улице молодого мужчину, чем-то напомнившего ей лиса, что лежал на земле раненный и без сил. Поделилась с ним силами, исцелила рану и напоила травяным чаем, термокружка с которым была у неё в рюкзаке. Тогда он сказал ей на прощание: «Когда окажешься на грани жизни и смерти, позови меня, прекрасная дева. Я приду, где бы ни был.» Именно так: не «если», а «когда». Лишь придя домой и подробно рассказав обо всём Учителю, девушка узнала, что спасла самого Самхейна – великого духа, хранящего Грань и равновесие между двумя сторонами мира. На следующий день она уже ничего не помнила об этой встрече. Зато вспомнила теперь, когда пришло время.
Трис попыталась было выдавить из себя какое-то оправдание, но вместо этого зашлась в неудержимом кашле после хриплого «Я...», и мысленно выругалась. Теперь он точно всё поймёт.
– Волчонок, ты заболела? – вновь раздался голос Учителя из-за двери. – Я могу войти?
Трис хотела было выдавить из себя «да» – на «нет» или хотя бы «не сто?ит» смелости бы не хватило – но вышел лишь какой-то невнятный хрип и новый приступ кашля. Однако Учитель её понял. Он вообще каким-то образом всегда умудрялся понять её правильно, даже когда и она-то себя не до конца понимала.
Осторожно открыв дверь, он остановился на пороге, окидывая её пристальным, но не несущим в себе заметной угрозы взглядом.
Девочка попыталась было привстать и пусть даже просто попробовать притвориться, что всё не так уж плохо и она может пойти в школу, но Учитель остановил её плавным взмахом руки, лёгким добродушным укором во взгляде и мягким:
– Лежи, Волчонок, тебе сейчас не стоит вставать. Да и вряд ли у тебя это выйдет.
И Трис послушалась, понимая, что на этой попытке силы у её тела и закончились. Лишь в голове пронёсся воспоминанием крик отца, который раздался бы, будь тот сейчас здесь: «Ты думаешь, с тобой тут возиться будут?!». Трис усилием воли постаралась изгнать из сознания ненавистный голос.
Учитель подъехал к её кровати, прикоснулся тыльной стороной ладони ко лбу – не попытаться шарахнуться или хотя бы отвернуться стоило усилий, но далеко не таких тяжёлых, как ещё месяц или полтора назад – с тяжёлым вздохом покачал головой и беззлобно пожурил:
– Ну и почему раньше не сказала? Устранили бы болезнь на начальной стадии, не пришлось бы так мучиться. Это ведь явно запущенный случай, вряд ли ты прямо сегодня заболела, верно? И ведь умудрилась болеть так, что даже я не видел.
– Привычка, – прохрипела Трис, чувствуя мучительный стыд. – Я... – новый мучительный приступ кашля, – даже не заметила.
Он ей столько добра сделал, а она всё равно боится и вечно всё утаивает! Как же стыдно было за это! Но что она могла с собой поделать, если каждый день и так как битва с самой собой? Не может же она в каждом таком сражении одерживать победу? Она ведь и сама не заметила, как скрыла болезнь, только теперь, когда встать не смогла, поняла, что болеет уже по меньшей мере недели две. Однако Учитель, кажется, ничуть её не винил.
Вглядевшись в её виноватые больные глаза вновь покачал головой, утешающе улыбнулся, тихо спросил, словно боясь ранить:
- За болезни тоже ругали?
Рука, по сравнению с температурой её тела чудесно-прохладная, так и осталась лежать у неё на лбу. И, как ни странно, сейчас это прикосновение почти не вызывало внутреннего страха и неприятия. Наоборот, через него девочке словно передавалось ощущение поддержки и душевного тепла, которого в её жизни до Учителя никогда не было. Она вообще давно заметила за ним, что любое прикосновение на подобии руки на плече, когда, например, что-то объясняет, взятой в свою руку ладони и остального в подобном безобидном роде, Учитель, при этической того возможности, старается продлить. Как будто приручает, без слов говоря: смотри, я рядом и это безопасно, от того, что я рядом с тобой не происходит ничего плохого...
Трис лишь слабо поморщилась в ответ на его вопрос. Говорить было трудно, да и незачем, ведь всё очевидно.
– Вот же... – Учитель крепко стиснул зубы, сдерживая ругательства, и отвёл взгляд, чтобы не пугать её явно вспыхнувшим в нём гневом. Вторая его рука, покоившаяся на коленях, крепко сжалась в кулак, словно ему остро хотелось кому-то врезать и, судя по всему, кому-то конкретному. – Убил бы, – всё же не сдержавшись, процедил он. – Потом воскресил бы, снова убил, пленил души и развоплотил их каким-нибудь особо садистским способом... Это ж надо так...
Трис впервые видела его в таком гневе, но это странным образом не заставило страх взметнуться паникой. Наверное потому, что рука, лежащая на её голове, оставалась такой же ласковой и заботливой.
Прикрыв глаза, Учитель сделал глубокий вдох, медленно выдохнул, успокаиваясь, снова посмотрел в окно и, словно бы машинально погладив её по голове, тихо проговорил, обращаясь к самому себе, больше нечаянно говоря мысли в слух, чем говоря что-то с какой-то целью:
– Эх, Волчонок-Волчонок... Сколько же нам с тобой предстоит ещё работы...
Немного помолчав, всё так же глядя в окно и о чем-то раздумывая, вздохнул и, переведя на неё полный сочувствия, от которого она почему-то не почувствовала себя жалкой, и заботливой тревоги, произнёс:
– Ну что ж, значит будем лечиться. Только в следующий раз говори пожалуйста сразу, если чувствуешь, что заболеваешь, хорошо? Даже если внешне болезни не видно. Я ведь думал, у тебя обычный насморк, который сам пройдёт. Мы договорились?
Трис только и смогла, что слабо кивнуть. Она впервые почувствовала, что это такое, когда о тебе, о твоём самочувствии тревожатся – увидела это в его глазах. И это было... приятно?.. или нет?.. Она никак не могла понять, что чувствует. Но ничего плохого в этих ощущениях точно не было. Лишь странное...».
Проснувшись, Трис ещё какое-то время смотрела в серое небо, несущее снежные тучи, и чувствовала в голове странную пустоту.
О, она хорошо помнила ту болезнь. Тогда она наконец поверила, что действительно что-то значит для своего Учителя. Что он готов заботиться о ней не только в мелочах, чего, в принципе, тоже никогда не было в её жизни до того, как она оказалась у него, но и когда ей действительно плохо. Готов сидеть у её кровати, контролируя состояние, читать ей, чтобы отвлечь от плохих ощущений, поить зельями, отвлекать от дурного самочувствия разными историями, даже игнорировать вызовы в Совет ради неё, но...
«Какого черта мне снова снится прошлое, да ещё и неприятное?» - раздражённо подумала она, вставая. Разлёживаться было некогда, нужно было использовать оставшийся у них день.
Глава №8.
Они терпели явное поражение. Это не было удивительным или неожиданным, они и шли-то в бой без особой надежды на то, что выживут. Что могут четверо шаманов, из которых одна недоучка и один вообще только начал учиться, против сотен, если не тысяч демонов? Почти ничего. Так к чему питать ложные надежды? Но не биться было нельзя. Там, за спиной, под куполом сидят люди, которые не знают, что шансов на жизнь почти нет.
Они бились около получаса, а может дольше или наоборот меньше – ощущение времени в бою довольно смутная штука – держась на одном лишь упрямстве и сами не понимая, как смогли продержаться столь долго, а демоны, казалось, были бесконечны. «Но не могли же разово прорваться в мир живых все демоны, что есть за Гранью?» – беспомощно думала Трис, понимая, что даже у неё осталось лишь половина резерва. Что же тогда у остальных? Они ведь в разы её слабее. Страшно представить.
На случай, если не смогут отбиться, план у них был. Тот самый очень страшный план. Самопожертвование трёх шаманов сразу, имеющих предрасположенность к разным стихиям, должно было загнать своей силой демонов обратно и ненадолго, на сделать Грань крепче.
Почему трёх, если их четверо? Да потому что Трис нельзя было умирать, только она могла вести людей, только ей был слышен зов. О, с какой радостью она бы пожертвовала собой, если бы только это могло помочь! Однако если в жертву себя принесёт Дракон, пусть даже смертный, коим она уже была, то Грань с большей вероятностью наоборот разорвёт в клочья и на этот раз окончательно. А потому тут она сделать ничего не могла, и всё, что ей оставалось, это молиться о том, чтобы не дошло до крайних мер. Потому что потерять Учителя... Этого она не могла представить даже в страшном сне. Слишком большая жертва, как бы она ни любила людей. Но даже молиться тоже не получалось – поздно уже для молитв.
Грохот битвы и рёв демонов частично заглушался грохочущей на всю мощь музыкой в ушах, запах крови и тьмы свербел в носу, а глаза почти не воспринимали то, что видят. Плеер и наушники она в пути заряжала магией. Да, это не было необходимой тратой силы, но без музыки она бы рехнулась. Вот и сейчас музыка стала единственным её спасением.
«...С нами Бог
Над нами термоядерное око
С нами Бог
А значит теперь я не одинок
И с нами Бог
Над нами термоядерное око
Что с землею наш сравняет городок
Я заключаю:
С нами Бог»* - играл припев очередной песни в ушах.
«Где же он, этот бог, когда так нужен?» – с жёсткой ироничной усмешкой думала Трис. Веры в высшие силы уже не осталось. Они явно не намеревались приходить на помощь, бросив своих детей. «Милосердные Драконы, молю, помогите!» – в отчаянии взывала она в начале битвы. Не получив отклика и вспомнив, что сама является Драконом, пробовала иначе: «Братья Драконы, услыште, я взываю о помощи». И раз за разом получала лишь молчание. Теперь уже не взывала. Драконы предали и тех, кого сотворили, и собственную младшую сестру, так что толку им молиться?
Начался куплет, слова которого уставший мозг осознавал едва-едва.
Очередная тварь чуть не вспорола ей глотку. Сердце замерло и ухнуло куда-то вниз уже очень давно, а потому сейчас ответило на произошедшее как-то слишком равнодушно. За время этой битвы Трис уже слишком много раз побывала в мгновении от смерти. Удалось в развороте размозжить череп демона заклинанием, но радости или хотя бы облегчения это не принесло. Толку от смерти одной твари, если их ещё тысячи?
Тело двигалось исключительно по инерции и как-то само, словно им руководил кто-то иной. Будь воля тела, оно давно бы рухнуло без сил. Разум уже почти не отдавал ему толковых приказов, остались лишь инстинкт самосохранения и навыки, наработанные за годы тренировок. Да, Учитель учил её в том числе и как воина.
Конечно, можно было бы выжечь часть демонов магией огня, но даже общими усилиями лишь часть, и сил на остальных бы осталось совсем мало.
Сейчас в Трис не было ни страха, ни боли, ни тревоги. Лишь отчаянная решимость загнанного в ловушку волчьего вожака. Решимость выжить и отстоять стаю. И азарт битвы, что до этого был ей неведом. Тот безнадёжный шальной азарт, что появляется, когда понимаешь, что ты обречён, а отступать некуда и нельзя – за спиной сотни людей, за которых ты в ответе. Людей, которые тебе доверяют. Отчаянная решимость и не менее отчаянный азарт. И больше ничего. Всё остальное умерло пол часа вечности назад. А может и раньше.
Момент, когда из её глаз потекли бессильные, то ли равнодушные, то ли злые слёзы, Трис пропустила. Но останавливать их не стала. Некогда, да и незачем, пусть текут. Сила воли уходила на куда более важные вещи. Например на то, чтобы не позволить телу рухнуть и погибнуть. Возможно, это вообще последние слёзы в этой жизни, так пусть же прольются! А в противовес этим слезам губы помимо её воли растягивала безумная и словно радостная улыбка человека, потерявшего последнюю надежду.
Свист рассекающих воздух заклятий, рычание демонов, отвратительный смрад из запахов смерти, гари, крови и тьмы. По отдельности эти запахи могут быть приятны, но вместе и в бою – отвратительны. Едва соображающий разум. Едва бьющееся тело. И дождь, так некстати забивающий глаза. Вероятно последний дождь в их жизнях. Одновременно напоминание о любимом Санкт-Петербурге и насмешка небес, ведь она не справилась со своим долгом. Всё это было так безнадёжно, что хотелось рассмеяться смехом обречённого. И Трис дала себе волю, чувствуя, как этот ненормальные, устало-безумный смех дарит крохи сил, так необходимых сейчас. Ещё чуть-чуть продержаться и...
Почти полностью отрешившийся от происходящего рассудок неожиданно крепко зацепился за конец куплета:
«Элементарные частицы, мы дети полураспада,
Так хочется причаститься, нам встретить пора закат.
И «Е» равно «мц квадрат»,
Даёт импульсами Бога,
Частица термоядерному синтезу
Добро так по итогу.
Остаётся выглядывать из окопа,
Божественное давление света от изотопа
Ярче тысячи солнц,
А грядущее темней тысячи лун.
Я преклоню чело, так что точи колун,
Руби башку мою...
Где бог?»*
«Где бог?» – эхом отдалось в сознании и картина перед глазами, которую Трис уже едва ли замечала, почти абсолютно погрузившись в боевой транс, стала вдруг до невозможности точной. Воспользовавшись секундной передышкой, Трис быстро огляделась. Меир, расположившийся на некотором расстоянии по левую сторону от неё, отбивался с искажённым отчаянной яростью лицом. Почему-то она вдруг испугалась за него, хотя он и был ей почти чужим. Справа в нескольких метрах от неё Учитель прикрывал раненного священника, лежавшего на земле без сил. Сердце сжалось от боли за него и страха за самого родного ей человека.
Чувства и разум, ещё несколько мгновений назад почти полностью покинувшие её, вдруг резко до предела обострились. Разум ни с того ни с сего заработал в полную силу. «Значит, вариант с жертвоприношением тоже отметаем,» – отметил разум с отчаянием и облегчением одновременно.
Прыжок какого-то монстра на неё. Рывок в сторону. Тварь оказалась шустрее. Развернувшись, снова приготовилась нападать. Трис дождалась её прыжка и, резко бросив тело на землю, вспорола демоническое брюхо наспех сотворённым мечом огня.
Толку от жертвы раненного не было бы. Равно как и от жертвы двух. А значит, остаётся только биться. И значит, надежды уже нет. Но биться всё равно надо, ведь не биться нельзя. «Я не останусь одна,» – подумалось эгоистично, с облегчением. «Не останется просто никого,» – с отчаянием.
«Где же бог?» – зачем-то повторилось в сознании и тут её осенило. «Я бог,» – ответила она сама себе. – «Я Дракон, пусть неопытный, пусть смертный, но я божество. Интересно, насколько давно? Учитель говорил, что пропустил момент, когда начались метаморфозы».
Тело продолжало уворачиваться и убивать, а память вдруг подбросила воспоминание. Как-то, когда ей было лет четырнадцать, она спасла на улице молодого мужчину, чем-то напомнившего ей лиса, что лежал на земле раненный и без сил. Поделилась с ним силами, исцелила рану и напоила травяным чаем, термокружка с которым была у неё в рюкзаке. Тогда он сказал ей на прощание: «Когда окажешься на грани жизни и смерти, позови меня, прекрасная дева. Я приду, где бы ни был.» Именно так: не «если», а «когда». Лишь придя домой и подробно рассказав обо всём Учителю, девушка узнала, что спасла самого Самхейна – великого духа, хранящего Грань и равновесие между двумя сторонами мира. На следующий день она уже ничего не помнила об этой встрече. Зато вспомнила теперь, когда пришло время.
