— И все же почему?! Почему разрешение не действительно?!
Но не получив ответа, вновь начинаю в гневе трясти решетчатое окно, а затем, окончательно разозлившись, начинаю не только пинать ограждение, но еще и кричать, как полоумная.
Мой голос, многократно усиленный эхом, зычно разносится по крохотной пустой приемной:
— Позовите главного, слышите! Позовите! Я отсюда просто так не уйду, понятно?!
От крайней злобы темнеет в глазах. Я готова убить мужика, сидящего за этой гребаной решеткой. Только она останавливает меня. Если бы только могла до него добраться – удавила бы голыми руками, даже если при этом сама бы умерла!
— Ненавижу-ненавижу-ненавижу! Тоже мне – нашелся тут сотрудник при исполнении! — кричу я различные оскорбления не помня себя.
— …Да у вас даже погонов нет, ничтожный охранник – вот кто вы!
— …Даже нашивки с именем-отчеством и фамилией на форме нет!
— …Жалкий временщик, просиживающий штаны на низкой должности до пенсии!
— …А важности будто ядерные боеголовки охраняет. Каждая поломойка себя королем мнит!
— …Вы всего лишь канцелярская крыса, которая ничего не решает, но гонору будто самый главный!
Аморфный флегматичный сотрудник таки теряет остатки терпения, поднимает трубку стационарного телефона и нажимает кнопку связи.
— Тут проблема… Как поступить? По протоколу №5 или №26? — со скучающим видом тянет он, напрочь игнорируя и мои бешеные вопли, и буйство, из-за которого ограждающая решетка громко лязгает и гремит под моими руками, добавляя еще больше грохота в и без того оглушительную какофонию звуков. — Аааа, хорошо-хорошо! Жду.
— Сейчас к вам выйдут… по вашему вопросу, — равнодушно сообщает этот ублюдок… то есть сотрудник по приему обращений от населения и вновь шумно раскрывает свой кроссворд.
В его голосе ни обиды, ни злости – все мои оскорбления и ругательства будто прошли мимо него, стекли, как с гуся вода. Видимо, не в первый раз здесь такой концерт посетители устраивают…
И стоило мне услышать желанные слова, как я сразу же затихаю, отпускаю решетку и едва не оседаю на пол. Ноги дрожат и не держат, но удается устоять и не упасть.
Ярость и гнев, что сдавливали грудь секунду назад, сдуваются, как лопнувший воздушный шарик, и силы тут же оставляют меня, оставив опустошение, тянущую тревогу и томительное ожидание.
И я в волнении начинаю мерить шагами узкое пространство приемной, в одночасье ставшее вдруг невероятно тесным, давящим, гнетущим, душащим, как тюрьма, как клетка, как ловушка без выхода…
Приемная, если так можно назвать этот закуток, равна пяти шагам в ширину и десяти в длину, а по диагонали она составляет около двенадцати шагов.
Туда-сюда, туда-сюда.
Я хожу то крест-накрест, то по диагонали, то по кругу, нервно заламываю руки, постоянно смотрю в грязный, пошарпанный паркетный пол, отчего изредка то случайно врезаюсь в ряд стульев, что незаметно застыли у стены, то ударяюсь о них ногой или же цепляю край сидушек коленкой.
Но продолжаю бродить, как оживший мертвец, выписывая безумные траектории по помещению. Другого способа убить время попросту нет, а достать мобильный из кармашка платья и спокойно присесть, погрузившись в бесцельное чтение всего подряд в интернете, не решаюсь.
Охранник шелестит газетой, скрипит стулом, тяжко вздыхает, но я едва ли замечаю что-либо вокруг, полностью погрузившись в себя. Реальный мир перестал иметь значения, как только появилась надежда, что удастся сегодня встретиться с кем-нибудь, кто может хоть как-нибудь помочь, прекратить наконец уже мои мытарства или же хотя бы направит в нужном направлении. Остается только верить, что на этот раз удастся получить нечто большее, чем простые отписки, ругань, а иногда и безапелляционное выпроваживание взашей.
Мне сейчас настолько наплевать на все, кроме вожделенной цели, вязкой пеленой застилающей глаза, чувства, разум, что когда вспоминаю, как неадекватно я себя вела несколько минут назад, то не чувствую ни привычных угрызений совести, ни стыда за то, что сорвалась, начав оскорблять этого флегматичного равнодушного человека, что все рабочее время проводит за кроссвордами.
Ведь он, честно говоря, ни в чем не виноват, тем более в моей беде. Что можно взять с обычного служаки, что, как мелкий винтик механизма, ничего не решает и ничего не значит?
Сложно осудить его за нежелание поступать себе во вред. Сотрудник по приему обращений от населения не обязан входить в мое положение. Он лишь поступает по инструкции и не берет на себя ничего сверх основных рабочих обязанностей.
У каждого своя правда, но от этого не легче...
С каждым шагом по приемной внутри ширится пустота, и она постепенно, но уверенно заполняется невыносимой тревогой, плавно перетекающей в страх – тягучий, обреченный, смешанный с ощущением чего-то непоправимого, что вот-вот обрушится и погребет тысячей осколков.
Прямо сейчас я лишена воли, абсолютно беспомощна, не контролирую ситуацию хотя бы отчасти, ведь все, что я сейчас могу – это только терпеливо ждать, отсчитывать мгновения, когда же ко мне уже выйдут сюда, в приемную.
Ожидание – долгое, бесконечное, мучительное, томительное, бесполезное, болезненно нервное, паническое.
Ненавижу это поганое, проклятущее чувство! Просто ненавижу всеми фибрами души!
Никогда не осознавала этого столь остро, как сейчас. Я всегда ненавидела ждать, и не важно, чего именно: результата экзамена, начала телепередачи, конца очереди, приезда общественного транспорта на остановку, праздников, ответа на сообщения, встречи с кем-нибудь и т.д. – перечислять варианты, продолжая сей список, можно настолько бесконечно, насколько томительно тянется при этом время, когда одна секунда становится равна целой минуте, а минуты – часам, а часы – дням.
Ты будто навечно завис в ламинарном пространстве, застрял в буфере обмена. И от гадливого, тоскливого, отвратительного ощущения бездействия никак не избавиться. Поэтому если и существует чистилище, то оно наверняка представляет из себя вечное ожидание без начала и конца, без причины и следствия, без смысла и наполнения.
Ожидание заключает в себе весь ужас бытия. Оно – пытка, апофеоз невыносимых страданий. Оно насквозь пропахло душком тлена, беспомощности и безысходности. Особенно, если оно бесплодное, бесцельное, бессмысленное. Особенно, если оно лишено всяческой надежды… Или же не лишено, и от этого только хуже.
Лучше сразу отмучаться, чем томиться в неизвестности и вариться в ней, как лягушка в кастрюле. Пусть уже произойдет что угодно: хорошее или плохое – не важно, лишь бы больше не страдать в неведении.
Особенно сейчас, когда решается вопрос жизни и смерти, когда находишься на перепутье – в переломном моменте, от которого зависит буквально все – и благосостояние, и само будущее, и вся дальнейшая жизнь.
И чем дольше тянется время, тем больше я нервничаю. Меня колотит, сердце заполошно бьется, руки холодеют, влажнеют, становится липкими от пота. Я начинаю задыхаться еще сильнее, а оттого и паниковать – нос словно подушкой накрыли, и не удается сделать полноценный вдох.
Не в силах больше успокоится, а взять себя в руки тем более, я начинаю еще сильнее метаться по приемной как загнанный в клетку зверь, а ведь, по идее, им сейчас и являюсь. Тем самым раздражая охранника, который лишь недовольно цокает и причмокивает, но замечания не делает.
Но я же не виновата, что унять мандраж не удается. Вот нисколечки!
Услышать бы уже приговор, как можно скорее, и тогда остается только молиться, что, если все плохо и другого выхода нет, то приведут его в исполнении без отсрочки – тотчас же. Ведь надежда для приговоренного к казни – лишь сладкая боль, что сменяется на всепоглощающее отчаяние, когда становится очевидно, что спасения нет.
А потом, все же устав метаться, как молекула в кипящей воде, как залетевшая в дом муха, наворачиваю уже не круги, а какие-то неровные овалы по приемной, начинаю задыхаться все сильнее и сильнее, хриплю и глотаю воздух часто-часто.
Справится с панической атакой выше моих сил, но я правда делаю все возможное – уже пересчитала все стулья. Их семь. Прутьев на решетке около пятидесяти. Точно сосчитать не удается – все сбиваюсь. А вот количество ячеек в решетке оконца над потолком примерно составляет…
Но счет сбивается, числа путаются в голове, и сердце замирает и ухает куда-то вниз, а внутри все екает, когда сбоку за охранником вибрирующее хлопает дверь. Скрытая в нише, она практически незаметна, будучи окрашенной в цвет стен.
Оттуда в приемную заходит тщедушный, даже костлявый, но степенной седой мужчина с надвинутой на лоб фуражкой. Руки он заложил за спину, отчего кажется, что мужчина – либо главный арестант, либо думающее о чем-то великом и возвышенном очень высокопоставленное лицо.
На нем такая же спецодежда, как и у сидящего за столом сотрудника по приему обращений от населения, но с погонами на плечах, да и в целом униформа выглядит гораздо более качественной, чем у рядовых сотрудников.
Лицо вошедшего обычное – ни уродливое, ни красивое, невыразительное, даже застывшее, но украшенное лихо закрученными усами, которые странно сочетаются с пренебрежительным, немного отрешенным прищуром темных глаз. Ей-богу, смотришь на этого мужчину и только волосатую щетину под носом и замечаешь. Черты лица абсолютно незапоминающееся, одними казачьими усами и только выделяется.
Однако, несмотря на неказистую, среднестатистическую внешность, во всем этом человеке, особенно в сравнении со мной, пролетарской дворняжкой в десятом поколении, чувствуется порода.
Не удивлюсь, что он в самом деле прямой потомок каких-нибудь дворян, ловко избежавших гонений коммунистов и социалистов. На нем будто висит табличка «Руками не трогать», как у этакого, невероятно ценного музейного экспоната. Одним словом, негде штампа на нем ставить.
У него, в отличие от рядового сотрудника на приемке, на униформе даже нашивка именная. На ней мельком замечаю фамилию «Скоков Д.В.».
Так вот значит, как выглядит местный глава городского отдела РКВД – Дмитрий Варламович Скоков.
Он именно тот, кто мне нужен.
Мне намекали, что именно этот человек может помочь, что к нему можно обратиться, что с ним можно попытаться договориться, что он имеет нужные связи и в правительстве, и, что самое главное, в партии, а значит, и может помочь. Не забесплатно, конечно.
Но это абсолютно не важно, отработаю хоть натурой, хоть как. Лишь бы только прекратить уже наконец этот бесконечный кошмар без начала и конца, в котором поневоле очутилась я.
Но проблема в том, что об этом мужчине иносказательно говорили те самые не заслуживающие доверия люди, что обещали помочь, а затем позже предсказуемо слились, и со своей бедой я осталась один на один. Но, очень может быть, все эти трусливые сочувствующие шавки, как и бесполезные помощнички, были правы, так как вышел сюда глава отдела без охраны, и это уже весьма обнадеживает.
Как по щелчку пальцев, я перестаю паниковать. Дыхание выравнивается. Но голова после выброса адреналина пуста и мутна. Мозг, как ладаном окурили, да и тело потряхивает по инерции.
Но все равно стало гораздо спокойнее, легче, ведь появилась хоть какая-то определенность, хоть какая-то надежда. Возможно, меня хотя бы выслушают…
Однако, я, как и всегда, слишком уж поспешила обмазаться надеждой, так как не успела и рта раскрыть и хотя бы поздороваться, как Скоков, чиркнув по мне взглядом без всякого интереса, без лишних предисловий сухо уточняет у охранника:
— Что тут происходит? Возникли какие-то проблемы?
— Тут вот девушка скандалит, — ябедничает довольный охранник, который таки сподобился отложить газету. Ну еще бы, не сидеть же с кроссвордом в руках, когда само начальство спустилось с небес на грешную землю.
— Здравствуйте, я… — собравшись с духом, вклиниваюсь я в их содержательные речи.
Горло пересохло, сипит. Отчего голос звучит надтреснуто, ломко. Хочется раскашляться, но почему-то боюсь, что если сделаю это, то меня сразу же выгонят прочь.
— Что вам нужно? — грубо перебивает меня Скоков.
— Я хотела вручить передачу заключенным! – я, нервничая, слегка дергаю за ручки свою авоську с фруктами.
Он недовольно морщится, будто я, даже не знаю, с неба луну попросила достать или пересчитать все песчинки на пляже Омаха.
— Каким именно?
— Она тут пришла по тому самому делу, —подобострастно поясняет охранник, просиживающий жопу на приемке.
Все-таки он взъелся на меня, и теперь мстит за все грубые слова, которыми, не скупясь в выражениях, я его охарактеризовала. Но это закономерно. Я сама виновата в своей несдержанности и эмоциональной незрелости, что всегда вылезает в моменты стресса, когда привитая вежливость задавливается агрессивным быдлом, обитающем на равных правах с интеллигентом и составляя часть моей личности.
— Тц, — зло цокает языком глава городского РКВД и отказывает, как отрезает. — Нет!
Несмотря на гнев в голосе, сам мужчина безучастно смотрит на меня: без единой читаемой эмоции на лице. Ни единый мускул не дрогнет, отчего кажется, что он не человек, а пластиковая марионетка в театральной маске.
Это пугает, напрягает. И я снова теряю контроль над эмоциями, в отчаянии вцепившись в решетку окна, будто от этого зависит моя жизнь, и кричу надсадно, срывающими голосом:
— Почему?! Скажите, пожалуйста, ну почему?!
Я чуть не плачу. Хоть слез и нет, но они дрожат в голосе, в руках, в теле, но не на глазах – они сухи до болезненной рези. И, как ни странно, мое отчаяние, судя по всему, затронуло что-то в равнодушном, как нож мясника, работника РКВД, отчего он все же рявкнул:
— Больше никаких передачек, потому что их перевели в камеру смертников!
От этой новости у меня отнимаются ноги, и я не рухнула на пол лишь потому, что вцепилась в решетку окошка онемевшими пальцами и буквально повисла на нем.
— Неправда, — шепчу я пересохшими губами. — Неправда! Лжец, лжец, вы… Ты лжец! Лжешь, собака! Проклятая псина!
И в гневе ударяю кулаком о решетку. Она глухо звякает, и я раздираю руку в кровь, но боли не чувствую. Все сознание будто окончательно заволокло туманом.
Обвинение явно приводит Скокова в ярость.
— А чего вы ожидали? За их преступление полагается расстрел! — не смотря на оскорбления, он остается убийственно вежливым, но впервые на застывшем лице, как у бездушной куклы, появляется хоть какое-то движение: по гуляющим желвакам видно, что мне удалось вывести его из себя. И теперь он сдерживается лишь из презрения ко мне.
— Нет! Они ни в чем не виноваты! Папа, брат… Они не могли так поступить! Их подставили! — зачем-то пытаюсь доказать свою правоту я, отбелить их имя, хотя знаю, что это невозможно. Уже невозможно. Их приговорили.
Случилось то, чего я так боялась. В тот самый миг, когда переступила порог этой приемной, я каким-то звериным чутьем ощутила, что надежды больше нет. Это конец. Для моей семьи и для меня.
Должностные лица РКВД – ручные, прикормленные, верные псы РССР. Если им приказали фас, то они вцепятся в горло и никогда не отпустят – никакой рефлексии, никакой жалости. Их не интересует правда – только выполнение указов.
— Все так говорят, — издевательски тянет мужчина.
Но злая насмешка проходит мимо меня, я в каком-то болезненном исступлении продолжаю бормотать:
Но не получив ответа, вновь начинаю в гневе трясти решетчатое окно, а затем, окончательно разозлившись, начинаю не только пинать ограждение, но еще и кричать, как полоумная.
Мой голос, многократно усиленный эхом, зычно разносится по крохотной пустой приемной:
— Позовите главного, слышите! Позовите! Я отсюда просто так не уйду, понятно?!
От крайней злобы темнеет в глазах. Я готова убить мужика, сидящего за этой гребаной решеткой. Только она останавливает меня. Если бы только могла до него добраться – удавила бы голыми руками, даже если при этом сама бы умерла!
— Ненавижу-ненавижу-ненавижу! Тоже мне – нашелся тут сотрудник при исполнении! — кричу я различные оскорбления не помня себя.
— …Да у вас даже погонов нет, ничтожный охранник – вот кто вы!
— …Даже нашивки с именем-отчеством и фамилией на форме нет!
— …Жалкий временщик, просиживающий штаны на низкой должности до пенсии!
— …А важности будто ядерные боеголовки охраняет. Каждая поломойка себя королем мнит!
— …Вы всего лишь канцелярская крыса, которая ничего не решает, но гонору будто самый главный!
Аморфный флегматичный сотрудник таки теряет остатки терпения, поднимает трубку стационарного телефона и нажимает кнопку связи.
— Тут проблема… Как поступить? По протоколу №5 или №26? — со скучающим видом тянет он, напрочь игнорируя и мои бешеные вопли, и буйство, из-за которого ограждающая решетка громко лязгает и гремит под моими руками, добавляя еще больше грохота в и без того оглушительную какофонию звуков. — Аааа, хорошо-хорошо! Жду.
— Сейчас к вам выйдут… по вашему вопросу, — равнодушно сообщает этот ублюдок… то есть сотрудник по приему обращений от населения и вновь шумно раскрывает свой кроссворд.
В его голосе ни обиды, ни злости – все мои оскорбления и ругательства будто прошли мимо него, стекли, как с гуся вода. Видимо, не в первый раз здесь такой концерт посетители устраивают…
И стоило мне услышать желанные слова, как я сразу же затихаю, отпускаю решетку и едва не оседаю на пол. Ноги дрожат и не держат, но удается устоять и не упасть.
Ярость и гнев, что сдавливали грудь секунду назад, сдуваются, как лопнувший воздушный шарик, и силы тут же оставляют меня, оставив опустошение, тянущую тревогу и томительное ожидание.
И я в волнении начинаю мерить шагами узкое пространство приемной, в одночасье ставшее вдруг невероятно тесным, давящим, гнетущим, душащим, как тюрьма, как клетка, как ловушка без выхода…
Глава 23
Приемная, если так можно назвать этот закуток, равна пяти шагам в ширину и десяти в длину, а по диагонали она составляет около двенадцати шагов.
Туда-сюда, туда-сюда.
Я хожу то крест-накрест, то по диагонали, то по кругу, нервно заламываю руки, постоянно смотрю в грязный, пошарпанный паркетный пол, отчего изредка то случайно врезаюсь в ряд стульев, что незаметно застыли у стены, то ударяюсь о них ногой или же цепляю край сидушек коленкой.
Но продолжаю бродить, как оживший мертвец, выписывая безумные траектории по помещению. Другого способа убить время попросту нет, а достать мобильный из кармашка платья и спокойно присесть, погрузившись в бесцельное чтение всего подряд в интернете, не решаюсь.
Охранник шелестит газетой, скрипит стулом, тяжко вздыхает, но я едва ли замечаю что-либо вокруг, полностью погрузившись в себя. Реальный мир перестал иметь значения, как только появилась надежда, что удастся сегодня встретиться с кем-нибудь, кто может хоть как-нибудь помочь, прекратить наконец уже мои мытарства или же хотя бы направит в нужном направлении. Остается только верить, что на этот раз удастся получить нечто большее, чем простые отписки, ругань, а иногда и безапелляционное выпроваживание взашей.
Мне сейчас настолько наплевать на все, кроме вожделенной цели, вязкой пеленой застилающей глаза, чувства, разум, что когда вспоминаю, как неадекватно я себя вела несколько минут назад, то не чувствую ни привычных угрызений совести, ни стыда за то, что сорвалась, начав оскорблять этого флегматичного равнодушного человека, что все рабочее время проводит за кроссвордами.
Ведь он, честно говоря, ни в чем не виноват, тем более в моей беде. Что можно взять с обычного служаки, что, как мелкий винтик механизма, ничего не решает и ничего не значит?
Сложно осудить его за нежелание поступать себе во вред. Сотрудник по приему обращений от населения не обязан входить в мое положение. Он лишь поступает по инструкции и не берет на себя ничего сверх основных рабочих обязанностей.
У каждого своя правда, но от этого не легче...
С каждым шагом по приемной внутри ширится пустота, и она постепенно, но уверенно заполняется невыносимой тревогой, плавно перетекающей в страх – тягучий, обреченный, смешанный с ощущением чего-то непоправимого, что вот-вот обрушится и погребет тысячей осколков.
Прямо сейчас я лишена воли, абсолютно беспомощна, не контролирую ситуацию хотя бы отчасти, ведь все, что я сейчас могу – это только терпеливо ждать, отсчитывать мгновения, когда же ко мне уже выйдут сюда, в приемную.
Ожидание – долгое, бесконечное, мучительное, томительное, бесполезное, болезненно нервное, паническое.
Ненавижу это поганое, проклятущее чувство! Просто ненавижу всеми фибрами души!
Никогда не осознавала этого столь остро, как сейчас. Я всегда ненавидела ждать, и не важно, чего именно: результата экзамена, начала телепередачи, конца очереди, приезда общественного транспорта на остановку, праздников, ответа на сообщения, встречи с кем-нибудь и т.д. – перечислять варианты, продолжая сей список, можно настолько бесконечно, насколько томительно тянется при этом время, когда одна секунда становится равна целой минуте, а минуты – часам, а часы – дням.
Ты будто навечно завис в ламинарном пространстве, застрял в буфере обмена. И от гадливого, тоскливого, отвратительного ощущения бездействия никак не избавиться. Поэтому если и существует чистилище, то оно наверняка представляет из себя вечное ожидание без начала и конца, без причины и следствия, без смысла и наполнения.
Ожидание заключает в себе весь ужас бытия. Оно – пытка, апофеоз невыносимых страданий. Оно насквозь пропахло душком тлена, беспомощности и безысходности. Особенно, если оно бесплодное, бесцельное, бессмысленное. Особенно, если оно лишено всяческой надежды… Или же не лишено, и от этого только хуже.
Лучше сразу отмучаться, чем томиться в неизвестности и вариться в ней, как лягушка в кастрюле. Пусть уже произойдет что угодно: хорошее или плохое – не важно, лишь бы больше не страдать в неведении.
Особенно сейчас, когда решается вопрос жизни и смерти, когда находишься на перепутье – в переломном моменте, от которого зависит буквально все – и благосостояние, и само будущее, и вся дальнейшая жизнь.
И чем дольше тянется время, тем больше я нервничаю. Меня колотит, сердце заполошно бьется, руки холодеют, влажнеют, становится липкими от пота. Я начинаю задыхаться еще сильнее, а оттого и паниковать – нос словно подушкой накрыли, и не удается сделать полноценный вдох.
Не в силах больше успокоится, а взять себя в руки тем более, я начинаю еще сильнее метаться по приемной как загнанный в клетку зверь, а ведь, по идее, им сейчас и являюсь. Тем самым раздражая охранника, который лишь недовольно цокает и причмокивает, но замечания не делает.
Но я же не виновата, что унять мандраж не удается. Вот нисколечки!
Услышать бы уже приговор, как можно скорее, и тогда остается только молиться, что, если все плохо и другого выхода нет, то приведут его в исполнении без отсрочки – тотчас же. Ведь надежда для приговоренного к казни – лишь сладкая боль, что сменяется на всепоглощающее отчаяние, когда становится очевидно, что спасения нет.
А потом, все же устав метаться, как молекула в кипящей воде, как залетевшая в дом муха, наворачиваю уже не круги, а какие-то неровные овалы по приемной, начинаю задыхаться все сильнее и сильнее, хриплю и глотаю воздух часто-часто.
Справится с панической атакой выше моих сил, но я правда делаю все возможное – уже пересчитала все стулья. Их семь. Прутьев на решетке около пятидесяти. Точно сосчитать не удается – все сбиваюсь. А вот количество ячеек в решетке оконца над потолком примерно составляет…
Но счет сбивается, числа путаются в голове, и сердце замирает и ухает куда-то вниз, а внутри все екает, когда сбоку за охранником вибрирующее хлопает дверь. Скрытая в нише, она практически незаметна, будучи окрашенной в цвет стен.
Оттуда в приемную заходит тщедушный, даже костлявый, но степенной седой мужчина с надвинутой на лоб фуражкой. Руки он заложил за спину, отчего кажется, что мужчина – либо главный арестант, либо думающее о чем-то великом и возвышенном очень высокопоставленное лицо.
На нем такая же спецодежда, как и у сидящего за столом сотрудника по приему обращений от населения, но с погонами на плечах, да и в целом униформа выглядит гораздо более качественной, чем у рядовых сотрудников.
Лицо вошедшего обычное – ни уродливое, ни красивое, невыразительное, даже застывшее, но украшенное лихо закрученными усами, которые странно сочетаются с пренебрежительным, немного отрешенным прищуром темных глаз. Ей-богу, смотришь на этого мужчину и только волосатую щетину под носом и замечаешь. Черты лица абсолютно незапоминающееся, одними казачьими усами и только выделяется.
Однако, несмотря на неказистую, среднестатистическую внешность, во всем этом человеке, особенно в сравнении со мной, пролетарской дворняжкой в десятом поколении, чувствуется порода.
Не удивлюсь, что он в самом деле прямой потомок каких-нибудь дворян, ловко избежавших гонений коммунистов и социалистов. На нем будто висит табличка «Руками не трогать», как у этакого, невероятно ценного музейного экспоната. Одним словом, негде штампа на нем ставить.
У него, в отличие от рядового сотрудника на приемке, на униформе даже нашивка именная. На ней мельком замечаю фамилию «Скоков Д.В.».
Так вот значит, как выглядит местный глава городского отдела РКВД – Дмитрий Варламович Скоков.
Он именно тот, кто мне нужен.
Мне намекали, что именно этот человек может помочь, что к нему можно обратиться, что с ним можно попытаться договориться, что он имеет нужные связи и в правительстве, и, что самое главное, в партии, а значит, и может помочь. Не забесплатно, конечно.
Но это абсолютно не важно, отработаю хоть натурой, хоть как. Лишь бы только прекратить уже наконец этот бесконечный кошмар без начала и конца, в котором поневоле очутилась я.
Но проблема в том, что об этом мужчине иносказательно говорили те самые не заслуживающие доверия люди, что обещали помочь, а затем позже предсказуемо слились, и со своей бедой я осталась один на один. Но, очень может быть, все эти трусливые сочувствующие шавки, как и бесполезные помощнички, были правы, так как вышел сюда глава отдела без охраны, и это уже весьма обнадеживает.
Как по щелчку пальцев, я перестаю паниковать. Дыхание выравнивается. Но голова после выброса адреналина пуста и мутна. Мозг, как ладаном окурили, да и тело потряхивает по инерции.
Но все равно стало гораздо спокойнее, легче, ведь появилась хоть какая-то определенность, хоть какая-то надежда. Возможно, меня хотя бы выслушают…
Однако, я, как и всегда, слишком уж поспешила обмазаться надеждой, так как не успела и рта раскрыть и хотя бы поздороваться, как Скоков, чиркнув по мне взглядом без всякого интереса, без лишних предисловий сухо уточняет у охранника:
— Что тут происходит? Возникли какие-то проблемы?
— Тут вот девушка скандалит, — ябедничает довольный охранник, который таки сподобился отложить газету. Ну еще бы, не сидеть же с кроссвордом в руках, когда само начальство спустилось с небес на грешную землю.
— Здравствуйте, я… — собравшись с духом, вклиниваюсь я в их содержательные речи.
Горло пересохло, сипит. Отчего голос звучит надтреснуто, ломко. Хочется раскашляться, но почему-то боюсь, что если сделаю это, то меня сразу же выгонят прочь.
— Что вам нужно? — грубо перебивает меня Скоков.
— Я хотела вручить передачу заключенным! – я, нервничая, слегка дергаю за ручки свою авоську с фруктами.
Он недовольно морщится, будто я, даже не знаю, с неба луну попросила достать или пересчитать все песчинки на пляже Омаха.
— Каким именно?
— Она тут пришла по тому самому делу, —подобострастно поясняет охранник, просиживающий жопу на приемке.
Все-таки он взъелся на меня, и теперь мстит за все грубые слова, которыми, не скупясь в выражениях, я его охарактеризовала. Но это закономерно. Я сама виновата в своей несдержанности и эмоциональной незрелости, что всегда вылезает в моменты стресса, когда привитая вежливость задавливается агрессивным быдлом, обитающем на равных правах с интеллигентом и составляя часть моей личности.
— Тц, — зло цокает языком глава городского РКВД и отказывает, как отрезает. — Нет!
Несмотря на гнев в голосе, сам мужчина безучастно смотрит на меня: без единой читаемой эмоции на лице. Ни единый мускул не дрогнет, отчего кажется, что он не человек, а пластиковая марионетка в театральной маске.
Это пугает, напрягает. И я снова теряю контроль над эмоциями, в отчаянии вцепившись в решетку окна, будто от этого зависит моя жизнь, и кричу надсадно, срывающими голосом:
— Почему?! Скажите, пожалуйста, ну почему?!
Я чуть не плачу. Хоть слез и нет, но они дрожат в голосе, в руках, в теле, но не на глазах – они сухи до болезненной рези. И, как ни странно, мое отчаяние, судя по всему, затронуло что-то в равнодушном, как нож мясника, работника РКВД, отчего он все же рявкнул:
— Больше никаких передачек, потому что их перевели в камеру смертников!
От этой новости у меня отнимаются ноги, и я не рухнула на пол лишь потому, что вцепилась в решетку окошка онемевшими пальцами и буквально повисла на нем.
— Неправда, — шепчу я пересохшими губами. — Неправда! Лжец, лжец, вы… Ты лжец! Лжешь, собака! Проклятая псина!
И в гневе ударяю кулаком о решетку. Она глухо звякает, и я раздираю руку в кровь, но боли не чувствую. Все сознание будто окончательно заволокло туманом.
Обвинение явно приводит Скокова в ярость.
— А чего вы ожидали? За их преступление полагается расстрел! — не смотря на оскорбления, он остается убийственно вежливым, но впервые на застывшем лице, как у бездушной куклы, появляется хоть какое-то движение: по гуляющим желвакам видно, что мне удалось вывести его из себя. И теперь он сдерживается лишь из презрения ко мне.
— Нет! Они ни в чем не виноваты! Папа, брат… Они не могли так поступить! Их подставили! — зачем-то пытаюсь доказать свою правоту я, отбелить их имя, хотя знаю, что это невозможно. Уже невозможно. Их приговорили.
Случилось то, чего я так боялась. В тот самый миг, когда переступила порог этой приемной, я каким-то звериным чутьем ощутила, что надежды больше нет. Это конец. Для моей семьи и для меня.
Должностные лица РКВД – ручные, прикормленные, верные псы РССР. Если им приказали фас, то они вцепятся в горло и никогда не отпустят – никакой рефлексии, никакой жалости. Их не интересует правда – только выполнение указов.
— Все так говорят, — издевательски тянет мужчина.
Но злая насмешка проходит мимо меня, я в каком-то болезненном исступлении продолжаю бормотать:
