Но прежде, чем решиться совершить самую большую в жизни глупость, я невольно отвлекаюсь на брата, ведь вдруг ни с того ни с сего конвоиры грубо толкают его в спину. Брат спотыкается, и хоть и удерживает равновесие, но с большим трудом.
Весь он ужасно бледный, практически белесый, как полотно. Глаза его застывшие, словно уже омертвевшие, расфокусированные, глядящие куда-то далеко-далеко вдаль, будто он хочет увидеть что-то за пределами стен здания суда. На лице его, справа, темными пятнами застыли кровоподтеки, а слева кожа испещрена глубокими царапинами.
Губы брата подергиваются, словно он шепчет что-то, беззвучно шевелятся будто в молитве, но я знаю, что вряд ли он молится, ведь он не верит ни во что…
Увиденная картина окончательно потрясает до глубины души. То, во что превратили моих родных в застенках РКВД, явно не соответствует сказкам о гуманности, свободе и правах человека, присущих якобы каждому с рождения.
С момента ареста отца и брата ни мне, ни маме ни поговорить, ни увидеться с ними не дали. Так еще нас постоянно таскали как свидетелей в отдел РКВД, оскорбляли, обвиняли, тоже пытались притянуть по статье №357 «Измена Родине», но ничего не вышло, и вот теперь…
Не помня себя, я сжимаю кулаки до боли в ладонях и уже практически кидаюсь к отцу и брату, желая пробиться к ним с боем через вооруженную охрану, переговорить с ними хоть разок, даже если это последнее в жизни, что я успею сделать, прежде чем меня безжалостно расстреляют.
Но за спиной раздаются испуганные крики, возгласы, гомон и… Вздох. Протяжный, тихий, сиплый, судорожный. Он-то останавливает меня, продирает до костей, сотрясает нутро.
Я оборачиваюсь. И забываю обо всем. словно на замедленной съемке, вижу, как мама, что безмолвно, покорно все это время стояла позади меня, оседает на пол, держась за грудь. Вся жутко бледная, глаза у нее закатились.
— Мама! — в ужасе вскрикиваю я и успеваю подхватить ее прежде, чем она ударилась головой об пол. Ее тело обмякло, и она наваливается на меня всей тяжестью, пригвоздив к полу.
Оказывается, если человек теряет сознание, то он становится невероятно тяжелым.
Люди, что в фильмах пафосно несут на руках девушек в обмороке, воистину супергерои. Потому что реальность такова: полностью расслабленное тело тяжело, как три мешка муки, даже если человек невероятно худ.
Да мешок с мукой нести гораздо легче хотя бы потому, что он однороден и простой формы в отличие от человека!
Но я даже не замечаю тяжести мамы, адреналин придает сил.
Переворачиваю ее, до боли в плече вывернув себе лопатку так, что темнеет в глазах. Трогаю ее холодные руки, растираю их. Ее кожа покрыта выступившей липкой испариной и бледна настолько, что на ней синеют узорами паутинка из вен и сосудов.
Мне кажется, что мама не дышит, а ее сердце не бьется. Никак не могу нащупать пульса ни на запястье, ни на шее. Но, возможно, в этом виновата паника, и именно она мешает найти биение сердца.
Ведь у меня самой оно колотится от ужаса, все тело содрогается, сотрясается от выбросов адреналина, голова кружится, я задыхаюсь, и сейчас либо упаду в обморок, либо же умру на месте.
А люди, которые стопились вокруг бесполезной массой и никак не помогают, только охают и ахают, участливо и не очень, и тем самым приводят меня в ярость. Отчего я наконец прихожу в себя, и мой голос, что до этого сковал ужас, возвращается:
— Врача… Врача сейчас же! — кричу я и с облегчением замечаю, что грудь мамы все-таки вздымается, пусть и едва заметно, а также наконец нащупываю слабое биение жилки на шее. А значит, что она жива… Но только пока!
На лице врачей, что дежурят возле зала суда, застыло кислое, чванливое раздражение. Они вовсе не торопятся подходить, как и помогать, и уж тем более спасать.
Наша семья уже помечена социалистическим обществом как неблагонадежная. Поэтому им глубоко наплевать, что человек умрет.
Да и какая разница, правильно?! Если отец и брат обвиняются в Измене Родине, то и я, и мама – уже потенциальные трупы, и этого не изменить. Зачем напрягаться, когда можно не напрягаться? Зачем спасать жизнь? Это пустая трата времени. Их логика проста и понятна.
Сама мысль об этом приводит меня в бешенство:
— Да что же это такое! Разве не видите, что человеку плохо? Чего стоите и не торопитесь?! – обвиняюще рявкаю я. – Вы же клятву Хиппократа давали!
На удивление люди вокруг тоже начинают роптать.
Да и самим РКВДщникам труп здесь пока не нужен. Не время и не место. Если нами и займутся после брата и отца, то позже, намного позже и точно не сейчас.
Наконец медики по приказу какого-то человека в форме подходят и начинают что-то колдовать над мамой.
Я же аккуратно выбираюсь из-под ее тела и, чуть не упав, с трудом поднимаюсь на затекшие, онемевшие до почти бесчувственности ноги и растираю их, разгоняя кровь. Затем потерянно замираю рядом с медиками и никуда не ухожу.
Я словно приросла к полу и никак не могу сдвинуться с места.
У мамы землистое лицо, посиневшие губы, пульс рваный, судя по тонометру, рваный. Она бледнеет с каждой секундой. Я боюсь увидеть, как она начнет желтеть, становясь похожей на восковую куклу, то есть выглядеть так, как выглядят трупы.
Я в отчаянии снова и снова тороплю врачей, чтобы они уже начали наконец лечить маму, начали более активно проводить реанимационные мероприятия, но они лишь нерасторопно ищут что-то у себя в чемоданчике с красным крестом. И никуда не спешат. Они везде успели. Чем вызывают глухую ненависть к ним.
Никогда не доверяла медицинским работникам, а теперь потеряла к ним доверие окончательно.
Ненавижу их! Чертовы коновалы!
Проще сдохнуть, чем уповать на их милость, презрительно брошенной к ногам с барского плеча!
Я кусаю губы до крови, дергаю себя за волосы, до кровавых ран расчесываю руки, чтобы боль помогла сосредоточится, успокоиться. Паника, страх, истерика сейчас ни к чему. Они ничего не решат и ничем не помогут.
Однако, мама не приходит в себя, несмотря на все усилия медиков. Видимо, все плохо. Все очень и очень плохо!
Я в ужасе метаюсь вокруг столпившихся врачей, но сунуться не решаюсь, да меня и не пускают ближе.
В итоге вызывают реанимацию, и маму забирают в больницу, а отца и брата уводят с концами, и именно с этого момента и начались мои мытарства и скитания по всем отделам РКВД, и бесконечное, беспросветное отчаяние…
…Резкий рывок, и я выныриваю из забытья с протяжным вздохом, закашливаюсь и судорожно протираю слезящиеся глаза. Зрение плывет, а голова ноет нестерпимо – даже смотреть больно.
И я обессиленно сперва откидываюсь на спинку скамейки, но тут же соскальзываю по ней, как по льду, вгоняя в кожу занозы и собирая тканью платья мелкий древесный сор с досок, полусползаю распластавшись, и теперь фактически больше лежу на лавочке, чем сижу.
Деревянная поверхность обжигает. Она за те часы, что я провела здесь, стала нестерпимо горячей, до предела разогревшись под палящим солнцем.
Да и я сама, долго просидев под прямыми солнечными лучами, чувствую себя крайне нехорошо, даже сказала бы, что отвратительно. Надеюсь, я не получила теплового удара. Этого еще не хватало…
А ведь нельзя исключать такой возможности, потому что тени деревьев хоть и не шибко сильно, но поменяли направление, к тому же еще и значительно удлинились. Судя по всему, я умудрилась впасть в оцепенение, как какая-нибудь ящерица. Задремала и заснула… прямо сидя на лавочке!
Совсем уж стара и плоха стала…
Это же так опасно!
Мало мне за сегодня было совершить кучу опрометчивых поступков в отделе РКВД, так еще и это!
А если бы стукнули по голове и утащили в кусты? Или же, что еще хуже, обокрали?!
Последнее предположение почему-то пугает гораздо больше потенциального изнасилования или поедания моего чахлого трупика маньяками за соседними кустами.
Я беспорядочно копошусь в авоське, поспешно перебираю фрукты один за другим, но мобильник не нахожу нигде. Все нутро холодеет от ужаса, а сердце замирает, пока спустя пару бесконечно долгих, леденящих душу секунд не припоминаю, что перед тем, как в отдел РКВД зайти, я специально смартфон во внутренний карман платья засунула.
Собственно, в итоге там его, заныканного глубоко-глубоко в складках ткани, успешно и нахожу. И от облегчения снова чуть ли не распластываюсь по лавочке.
Потеря мобильного телефона – одна из самых страшных и ужасающих вещей, что может случиться с современным человеком.
К номеру телефона ныне привязано буквально всё, все и вся: каждый документ, каждая официальная писулька и почеркушка, выписка и справка. Это и свидетельство о рождении, и паспорт, и право собственности на квартиру, и трудовая книжка, и водительские права, и право на наследство, и медицинская страховка, и т.д., и т.п. – перечислять можно бесконечно.
Я уж молчу про то, что различными платежными системами, даже такими самыми примитивными и распространенными, как банковские карты, попросту без номера телефона не воспользоваться. Так-то!
А подобные сложности возникают еще и из-за того, что чип в теле и МиМ-карта в сотовом напрямую взаимосвязаны друг с другом, могут быть соединены непосредственно при помощи считывателя и обмениваться информацией по необходимости!
Другими словами, смена номера телефона – истинный геморрой, и врагу не пожелаешь его восстанавливать или заново получать, а потом еще и в чип переносить, сопрягая тот с новенькой МиМ-картой. До года может занять в Социо-Данных эпопея с обновлением всей информации о человеке вместе с синхронизацией чипа и актуального номера телефона.
А еще поговаривают, что кто-то целых пять лет мучился в бюрократическом кошмаре и даже успел помереть в процессе, а данные в чипе все никак с телефонным номером не получалось соединить почему-то. И конец сей истории был весьма печален: похоронили человека не в индивидуальной могиле, а в общей яме.
И произошло это из-за того, что все документы на него исчезли из Социо-Данных, поэтому-то несчастный и превратился в неизвестный, неопознанный труп, и даже родственники ничего не смогли с этим поделать. Абсолютно ни-че-го. Вот настолько сильна сила значимости документооборота.
Хотя, может быть, это всего лишь глупая байка, рассказываемая на кухнях под водочку, но проверять на себе правдивость гуляющего в народе слуха что-то не хочется…
Короче говоря, девять чисел на МиМ-карте смартфона надо беречь как зеницу ока. Ведь каждый ребенок знает, что без бумажки – ты какашка, а без номера телефона – ты как без литра самогона.
Поэтому раз мобильник на месте – жить можно…
Достав из усиленного чехла смартфон, я очень внимательно разглядываю его со всех сторон, тщательно ощупываю корпус в поисках трещин и сколов.
Повезло, что надела на мобильник бронированный чехол заблаговременно, как почувствовала. Он помог, и телефон благополучно перенес вместе со мной все сегодняшние приключения в полном объеме, а это и падение с крыльца и на пол, и побои в отделе РКВД.
Вот только дополнительное защитное стекло, наклеенное на экран, разбилось, растрескалось, явив миру живописную паутинку. Но это не страшно, главное, сам смартфон остался цел и невредим.
На новую трубку у меня совсем нет денег.
Из-за всего, что произошло с семьей, меня на работе заставили уйти в неоплачиваемый отпуск по собственному желанию, а это означает, по сути, опосредованное увольнение. И сейчас я проедаю оставшиеся деньги – подушку безопасности, которая с каждым днем становится все меньше и меньше.
Это еще одна проблема, которую не знаю, как решать. Совсем. На родителей больше не опереться, помочь они не смогут – это теперь я должна помочь им.
И где же достать денег, если работать больше не смогу ни в одной организации – ни в частной, ни тем более в государственной? Никуда меня больше не возьмут ни по специальности, ни так – неофициально, без опыта. Мне фактически волчий билет выдали, черную метку прокаженной предательницы Родины.
Н-да уж, социалисты с коммунистами полумерами не размениваются. Если уж избавляться от вредоносного, нежелательного, неблагонадежного гражданина, так полностью.
Мысли ворочаются, как тяжелые камни, навязчивые, тревожные. От них лишь пухнет голова, будто набитая щебнем, разбаливается лишь сильнее. И я прикладываю ко лбу прохладный корпус телефона и тем самым заставляю себя сосредоточится на настоящем.
Так удается хотя бы временно выкинуть из разума все лишнее – особенно сотни вариантов беспросветного будущего. Ведь они только и делают, как прокручиваются снова и снова в голове словно дурное, второсортное кино. В них я безоговорочно обречена на страдания, скитания и смерть. А раз конец известен и незавиден, то нет смысла впадать в еще большее уныние, правильно?
Поэтому сколько же я так, в полной отключке, в абсолютной несознанке, просидела на лавочке? Два часа? Три?
Если верить электронным часам, что мертвыми цифрами отпечатались на заблокированном экране телефона, то уже три пополудни – время потихоньку движется к закату, еще чуть-чуть и уже вечер наступит.
Значит, правильно ощутила, сколько примерно прошло времени с того момента, когда опрометчиво заснула на скамейке, ведь из отдела РКВД меня вышвырнули примерно в полдень, как раз было около двенадцати дня.
Пока я осоловело наблюдаю, как минуты медленно, но неумолимо отсчитываются в телефоне, живот недовольно бурчит от голода и невольно снимает с меня и пелену оцепенения, и саван забытья, в которые снова начала погружаться с головой, по второму кругу копаясь в ворохе тревожных мыслей.
На голодный желудок сидеть в апатии и депрессии может только большой оригинал, к коим я не отношусь. Поэтому достаю из авоськи апельсин, начинаю торопливо очищать его от кожуры, но так и не сняв ее полностью, жадно вгрызаюсь в мягкую кисловатую мякоть.
От голода внутренности сводит с каждой секундой все сильнее и сильнее – до рези, до судороги, до головной боли, а все от того, что я не ела с самого утра из-за нервов.
Рано утром съездила сначала в один отдел РКВД, потом в темпе вальса рванула в другой, и куда бы не сунулась, везде давали от ворот поворот. Никак не удавалось найти, куда именно ни с того, ни с сего вдруг перевели брата и отца.
А когда же я все-таки узнала, где их теперь содержат, то надежды на благополучный исход, на то, что семья в полном составе сможет выпутаться из серьезной передряги, уже и не осталось.
Но гусеничкой сточив апельсин и начав жевать яблоко, я почувствовала себя только хуже, только гаже. Хочется сунуть пальцы в рот и принудительно очистить желудок. Еда тяжелым, отвратительным, скользким комом ложится внутри, диссонирует с пустотой в сердце и в душе.
Тело ощущается мерзким, отвратительным, громоздким, от былой легкости не осталось и следа. Лучше уж не есть никогда и помереть от голода, чем ощущать себя толстой. И даже едкий сок цитрусовых не помогает сгладить впечатление, хотя его люблю безумно. Кислая пища – одна из немногих радостей в моей безрадостной и унылой жизни.
Но справившись с поднявшейся тошнотой и мерзким желанием сделать так, как поступают люди, больные булимией, я перекладываю авоську с фруктами на колени. По-хорошему, их надо бы выкинуть. Они сгниют, так как помяты и повреждены.
Весь он ужасно бледный, практически белесый, как полотно. Глаза его застывшие, словно уже омертвевшие, расфокусированные, глядящие куда-то далеко-далеко вдаль, будто он хочет увидеть что-то за пределами стен здания суда. На лице его, справа, темными пятнами застыли кровоподтеки, а слева кожа испещрена глубокими царапинами.
Губы брата подергиваются, словно он шепчет что-то, беззвучно шевелятся будто в молитве, но я знаю, что вряд ли он молится, ведь он не верит ни во что…
Увиденная картина окончательно потрясает до глубины души. То, во что превратили моих родных в застенках РКВД, явно не соответствует сказкам о гуманности, свободе и правах человека, присущих якобы каждому с рождения.
С момента ареста отца и брата ни мне, ни маме ни поговорить, ни увидеться с ними не дали. Так еще нас постоянно таскали как свидетелей в отдел РКВД, оскорбляли, обвиняли, тоже пытались притянуть по статье №357 «Измена Родине», но ничего не вышло, и вот теперь…
Не помня себя, я сжимаю кулаки до боли в ладонях и уже практически кидаюсь к отцу и брату, желая пробиться к ним с боем через вооруженную охрану, переговорить с ними хоть разок, даже если это последнее в жизни, что я успею сделать, прежде чем меня безжалостно расстреляют.
Но за спиной раздаются испуганные крики, возгласы, гомон и… Вздох. Протяжный, тихий, сиплый, судорожный. Он-то останавливает меня, продирает до костей, сотрясает нутро.
Я оборачиваюсь. И забываю обо всем. словно на замедленной съемке, вижу, как мама, что безмолвно, покорно все это время стояла позади меня, оседает на пол, держась за грудь. Вся жутко бледная, глаза у нее закатились.
— Мама! — в ужасе вскрикиваю я и успеваю подхватить ее прежде, чем она ударилась головой об пол. Ее тело обмякло, и она наваливается на меня всей тяжестью, пригвоздив к полу.
Оказывается, если человек теряет сознание, то он становится невероятно тяжелым.
Люди, что в фильмах пафосно несут на руках девушек в обмороке, воистину супергерои. Потому что реальность такова: полностью расслабленное тело тяжело, как три мешка муки, даже если человек невероятно худ.
Да мешок с мукой нести гораздо легче хотя бы потому, что он однороден и простой формы в отличие от человека!
Но я даже не замечаю тяжести мамы, адреналин придает сил.
Переворачиваю ее, до боли в плече вывернув себе лопатку так, что темнеет в глазах. Трогаю ее холодные руки, растираю их. Ее кожа покрыта выступившей липкой испариной и бледна настолько, что на ней синеют узорами паутинка из вен и сосудов.
Мне кажется, что мама не дышит, а ее сердце не бьется. Никак не могу нащупать пульса ни на запястье, ни на шее. Но, возможно, в этом виновата паника, и именно она мешает найти биение сердца.
Ведь у меня самой оно колотится от ужаса, все тело содрогается, сотрясается от выбросов адреналина, голова кружится, я задыхаюсь, и сейчас либо упаду в обморок, либо же умру на месте.
А люди, которые стопились вокруг бесполезной массой и никак не помогают, только охают и ахают, участливо и не очень, и тем самым приводят меня в ярость. Отчего я наконец прихожу в себя, и мой голос, что до этого сковал ужас, возвращается:
— Врача… Врача сейчас же! — кричу я и с облегчением замечаю, что грудь мамы все-таки вздымается, пусть и едва заметно, а также наконец нащупываю слабое биение жилки на шее. А значит, что она жива… Но только пока!
На лице врачей, что дежурят возле зала суда, застыло кислое, чванливое раздражение. Они вовсе не торопятся подходить, как и помогать, и уж тем более спасать.
Наша семья уже помечена социалистическим обществом как неблагонадежная. Поэтому им глубоко наплевать, что человек умрет.
Да и какая разница, правильно?! Если отец и брат обвиняются в Измене Родине, то и я, и мама – уже потенциальные трупы, и этого не изменить. Зачем напрягаться, когда можно не напрягаться? Зачем спасать жизнь? Это пустая трата времени. Их логика проста и понятна.
Сама мысль об этом приводит меня в бешенство:
— Да что же это такое! Разве не видите, что человеку плохо? Чего стоите и не торопитесь?! – обвиняюще рявкаю я. – Вы же клятву Хиппократа давали!
На удивление люди вокруг тоже начинают роптать.
Да и самим РКВДщникам труп здесь пока не нужен. Не время и не место. Если нами и займутся после брата и отца, то позже, намного позже и точно не сейчас.
Наконец медики по приказу какого-то человека в форме подходят и начинают что-то колдовать над мамой.
Я же аккуратно выбираюсь из-под ее тела и, чуть не упав, с трудом поднимаюсь на затекшие, онемевшие до почти бесчувственности ноги и растираю их, разгоняя кровь. Затем потерянно замираю рядом с медиками и никуда не ухожу.
Я словно приросла к полу и никак не могу сдвинуться с места.
У мамы землистое лицо, посиневшие губы, пульс рваный, судя по тонометру, рваный. Она бледнеет с каждой секундой. Я боюсь увидеть, как она начнет желтеть, становясь похожей на восковую куклу, то есть выглядеть так, как выглядят трупы.
Я в отчаянии снова и снова тороплю врачей, чтобы они уже начали наконец лечить маму, начали более активно проводить реанимационные мероприятия, но они лишь нерасторопно ищут что-то у себя в чемоданчике с красным крестом. И никуда не спешат. Они везде успели. Чем вызывают глухую ненависть к ним.
Никогда не доверяла медицинским работникам, а теперь потеряла к ним доверие окончательно.
Ненавижу их! Чертовы коновалы!
Проще сдохнуть, чем уповать на их милость, презрительно брошенной к ногам с барского плеча!
Я кусаю губы до крови, дергаю себя за волосы, до кровавых ран расчесываю руки, чтобы боль помогла сосредоточится, успокоиться. Паника, страх, истерика сейчас ни к чему. Они ничего не решат и ничем не помогут.
Однако, мама не приходит в себя, несмотря на все усилия медиков. Видимо, все плохо. Все очень и очень плохо!
Я в ужасе метаюсь вокруг столпившихся врачей, но сунуться не решаюсь, да меня и не пускают ближе.
В итоге вызывают реанимацию, и маму забирают в больницу, а отца и брата уводят с концами, и именно с этого момента и начались мои мытарства и скитания по всем отделам РКВД, и бесконечное, беспросветное отчаяние…
Глава 25
…Резкий рывок, и я выныриваю из забытья с протяжным вздохом, закашливаюсь и судорожно протираю слезящиеся глаза. Зрение плывет, а голова ноет нестерпимо – даже смотреть больно.
И я обессиленно сперва откидываюсь на спинку скамейки, но тут же соскальзываю по ней, как по льду, вгоняя в кожу занозы и собирая тканью платья мелкий древесный сор с досок, полусползаю распластавшись, и теперь фактически больше лежу на лавочке, чем сижу.
Деревянная поверхность обжигает. Она за те часы, что я провела здесь, стала нестерпимо горячей, до предела разогревшись под палящим солнцем.
Да и я сама, долго просидев под прямыми солнечными лучами, чувствую себя крайне нехорошо, даже сказала бы, что отвратительно. Надеюсь, я не получила теплового удара. Этого еще не хватало…
А ведь нельзя исключать такой возможности, потому что тени деревьев хоть и не шибко сильно, но поменяли направление, к тому же еще и значительно удлинились. Судя по всему, я умудрилась впасть в оцепенение, как какая-нибудь ящерица. Задремала и заснула… прямо сидя на лавочке!
Совсем уж стара и плоха стала…
Это же так опасно!
Мало мне за сегодня было совершить кучу опрометчивых поступков в отделе РКВД, так еще и это!
А если бы стукнули по голове и утащили в кусты? Или же, что еще хуже, обокрали?!
Последнее предположение почему-то пугает гораздо больше потенциального изнасилования или поедания моего чахлого трупика маньяками за соседними кустами.
Я беспорядочно копошусь в авоське, поспешно перебираю фрукты один за другим, но мобильник не нахожу нигде. Все нутро холодеет от ужаса, а сердце замирает, пока спустя пару бесконечно долгих, леденящих душу секунд не припоминаю, что перед тем, как в отдел РКВД зайти, я специально смартфон во внутренний карман платья засунула.
Собственно, в итоге там его, заныканного глубоко-глубоко в складках ткани, успешно и нахожу. И от облегчения снова чуть ли не распластываюсь по лавочке.
Потеря мобильного телефона – одна из самых страшных и ужасающих вещей, что может случиться с современным человеком.
К номеру телефона ныне привязано буквально всё, все и вся: каждый документ, каждая официальная писулька и почеркушка, выписка и справка. Это и свидетельство о рождении, и паспорт, и право собственности на квартиру, и трудовая книжка, и водительские права, и право на наследство, и медицинская страховка, и т.д., и т.п. – перечислять можно бесконечно.
Я уж молчу про то, что различными платежными системами, даже такими самыми примитивными и распространенными, как банковские карты, попросту без номера телефона не воспользоваться. Так-то!
А подобные сложности возникают еще и из-за того, что чип в теле и МиМ-карта в сотовом напрямую взаимосвязаны друг с другом, могут быть соединены непосредственно при помощи считывателя и обмениваться информацией по необходимости!
Другими словами, смена номера телефона – истинный геморрой, и врагу не пожелаешь его восстанавливать или заново получать, а потом еще и в чип переносить, сопрягая тот с новенькой МиМ-картой. До года может занять в Социо-Данных эпопея с обновлением всей информации о человеке вместе с синхронизацией чипа и актуального номера телефона.
А еще поговаривают, что кто-то целых пять лет мучился в бюрократическом кошмаре и даже успел помереть в процессе, а данные в чипе все никак с телефонным номером не получалось соединить почему-то. И конец сей истории был весьма печален: похоронили человека не в индивидуальной могиле, а в общей яме.
И произошло это из-за того, что все документы на него исчезли из Социо-Данных, поэтому-то несчастный и превратился в неизвестный, неопознанный труп, и даже родственники ничего не смогли с этим поделать. Абсолютно ни-че-го. Вот настолько сильна сила значимости документооборота.
Хотя, может быть, это всего лишь глупая байка, рассказываемая на кухнях под водочку, но проверять на себе правдивость гуляющего в народе слуха что-то не хочется…
Короче говоря, девять чисел на МиМ-карте смартфона надо беречь как зеницу ока. Ведь каждый ребенок знает, что без бумажки – ты какашка, а без номера телефона – ты как без литра самогона.
Поэтому раз мобильник на месте – жить можно…
Достав из усиленного чехла смартфон, я очень внимательно разглядываю его со всех сторон, тщательно ощупываю корпус в поисках трещин и сколов.
Повезло, что надела на мобильник бронированный чехол заблаговременно, как почувствовала. Он помог, и телефон благополучно перенес вместе со мной все сегодняшние приключения в полном объеме, а это и падение с крыльца и на пол, и побои в отделе РКВД.
Вот только дополнительное защитное стекло, наклеенное на экран, разбилось, растрескалось, явив миру живописную паутинку. Но это не страшно, главное, сам смартфон остался цел и невредим.
На новую трубку у меня совсем нет денег.
Из-за всего, что произошло с семьей, меня на работе заставили уйти в неоплачиваемый отпуск по собственному желанию, а это означает, по сути, опосредованное увольнение. И сейчас я проедаю оставшиеся деньги – подушку безопасности, которая с каждым днем становится все меньше и меньше.
Это еще одна проблема, которую не знаю, как решать. Совсем. На родителей больше не опереться, помочь они не смогут – это теперь я должна помочь им.
И где же достать денег, если работать больше не смогу ни в одной организации – ни в частной, ни тем более в государственной? Никуда меня больше не возьмут ни по специальности, ни так – неофициально, без опыта. Мне фактически волчий билет выдали, черную метку прокаженной предательницы Родины.
Н-да уж, социалисты с коммунистами полумерами не размениваются. Если уж избавляться от вредоносного, нежелательного, неблагонадежного гражданина, так полностью.
Мысли ворочаются, как тяжелые камни, навязчивые, тревожные. От них лишь пухнет голова, будто набитая щебнем, разбаливается лишь сильнее. И я прикладываю ко лбу прохладный корпус телефона и тем самым заставляю себя сосредоточится на настоящем.
Так удается хотя бы временно выкинуть из разума все лишнее – особенно сотни вариантов беспросветного будущего. Ведь они только и делают, как прокручиваются снова и снова в голове словно дурное, второсортное кино. В них я безоговорочно обречена на страдания, скитания и смерть. А раз конец известен и незавиден, то нет смысла впадать в еще большее уныние, правильно?
Поэтому сколько же я так, в полной отключке, в абсолютной несознанке, просидела на лавочке? Два часа? Три?
Если верить электронным часам, что мертвыми цифрами отпечатались на заблокированном экране телефона, то уже три пополудни – время потихоньку движется к закату, еще чуть-чуть и уже вечер наступит.
Значит, правильно ощутила, сколько примерно прошло времени с того момента, когда опрометчиво заснула на скамейке, ведь из отдела РКВД меня вышвырнули примерно в полдень, как раз было около двенадцати дня.
Пока я осоловело наблюдаю, как минуты медленно, но неумолимо отсчитываются в телефоне, живот недовольно бурчит от голода и невольно снимает с меня и пелену оцепенения, и саван забытья, в которые снова начала погружаться с головой, по второму кругу копаясь в ворохе тревожных мыслей.
На голодный желудок сидеть в апатии и депрессии может только большой оригинал, к коим я не отношусь. Поэтому достаю из авоськи апельсин, начинаю торопливо очищать его от кожуры, но так и не сняв ее полностью, жадно вгрызаюсь в мягкую кисловатую мякоть.
От голода внутренности сводит с каждой секундой все сильнее и сильнее – до рези, до судороги, до головной боли, а все от того, что я не ела с самого утра из-за нервов.
Рано утром съездила сначала в один отдел РКВД, потом в темпе вальса рванула в другой, и куда бы не сунулась, везде давали от ворот поворот. Никак не удавалось найти, куда именно ни с того, ни с сего вдруг перевели брата и отца.
А когда же я все-таки узнала, где их теперь содержат, то надежды на благополучный исход, на то, что семья в полном составе сможет выпутаться из серьезной передряги, уже и не осталось.
Но гусеничкой сточив апельсин и начав жевать яблоко, я почувствовала себя только хуже, только гаже. Хочется сунуть пальцы в рот и принудительно очистить желудок. Еда тяжелым, отвратительным, скользким комом ложится внутри, диссонирует с пустотой в сердце и в душе.
Тело ощущается мерзким, отвратительным, громоздким, от былой легкости не осталось и следа. Лучше уж не есть никогда и помереть от голода, чем ощущать себя толстой. И даже едкий сок цитрусовых не помогает сгладить впечатление, хотя его люблю безумно. Кислая пища – одна из немногих радостей в моей безрадостной и унылой жизни.
Но справившись с поднявшейся тошнотой и мерзким желанием сделать так, как поступают люди, больные булимией, я перекладываю авоську с фруктами на колени. По-хорошему, их надо бы выкинуть. Они сгниют, так как помяты и повреждены.
