себя сообразно твоему положению… Вильберт! Отчего ты не объяснил принцу, что истинный властитель никогда не обидит слабого? Что ударить брата – великий грех? Злосердечие государя – беда для королевства!..
Вильберт тоже склонил седую голову.
– То моя вина, моя королева. Я приму любое наказание.
– Ты его получишь, не сомневайся. Впрочем, как и остальные. Ты, Отто, потому, что ведешь себя недостойно наследника вальденбургских владык; ты, Юрген – ибо ты чересчур вспыльчив, негоже бросаться на противника, не рассчитав своих сил.
Эрих, явившийся в зал вместе с остальными и стоявший неподалеку, хмыкнул. Анастази быстро взглянула на него.
– Тебя же, мой первенец, я осуждаю за то, что ты подначиваешь своих братьев, а это – самое дурное, что может сделать тот, кто старше и разумней.
Эрих не вассал вальденбургского государя, и, скорее всего, никогда им не станет, но разве так должны относиться друг к другу братья?..
Торнхельм никогда не запрещал Анастази уделять сыну столько времени и сил, сколько она считала нужным. Однако Эрих вел себя глупо и заносчиво, и этим мог себе навредить, о чем она и сказала сыну позже.
– Тебе оказана великая честь, Эрих. Ты живешь как принц, воспитываешься вместе с родными детьми короля. И как поступаешь в ответ? Сын, запомни, неблагодарность – черта, свойственная лишь людям подлого происхождения. Подумай, какое впечатление твои выходки производят на окружающих. Если господин ведет себя дурно, то неблагородная чернь, глядя на него, и подавно не станет соблюдать никаких приличий.
Эрих сделался мрачен – мать всегда порицала его несдержанность, а возражения только усугубляли дело, и он не смел перечить, хотя очень желал оправдаться. Наконец, не придумав ничего лучше, выпалил, что отправится в Тевольт, ко двору короля Вольфа, если ей будет угодно дать на это свое материнское благословение.
Анастази рассмеялась.
– А ты уверен, что тебя там ждут, мой возлюбленный сын? И чем тебе не по нраву двор вальденбургского короля?..
Юный барон Кленце только мотнул головой. Ему не терпелось вернуться к своим товарищам, пажам и оруженосцам, чтобы выяснить, кто сильнее и смелей, в очередном потешном бою. Или же вместе с Удо Лантерсом пробраться на кухню или в комнату служанок и устроить там переполох…
Он нетерпеливо переступал с ноги на ногу, то и дело поднимал взгляд к высокому потолку.
Пора уже приучать его к какому-нибудь делу, достойному его титула и требующему сосредоточения. Нужно только посоветоваться с Торнхельмом – пусть король скажет, какое дело кажется ему более достойным юного барона Кленце… А то играется, точно жеребенок, думала Анастази, глядя на сына, вот-вот пустится вскачь.
Королева ожидала возвращения супруга с радостным нетерпением, желая выказать ему свою преданность, развеять сомнения, которые, вполне возможно, могли появиться у него за эти несколько месяцев.
Когда с ним вместе вернется и Лео, она найдет способ напомнить ему о том, что он здесь лишь посланец короля Вольфа и ему следует заниматься исключительно делами Тевольта. Он примет это безоговорочно, как и должно принимать любую волю королевы. И, в конце концов, даже очень опечаленного мужчину может утешить красивая и покладистая женщина, которую – разумеется, с дозволения королевы, – направит к нему Альма.
От этого подарка он точно не откажется, ибо жадность – ему сестра.
Так она думала и в тот день, когда король вместе со своей свитой вернулся в Вальденбург. Над большим отрядом реяли алые штандарты, и Анастази гордо улыбнулась, увидев королевский герб – ведь это ее рука изображена лежащей на холке вальденбургского волка, готовая приласкать, направить – и удержать от стремительного прыжка…
Торнхельм ехал впереди своих рыцарей, как и полагается истинному королю-воину – могучий всадник на рослом вороном жеребце, – и Анастази махнула ему платком; рассмеялась, увидев, как он поднял руку в ответ.
Всадники неспешно продвигались по мосту и еще не достигли первых ворот. Но даже когда миновали их, оставили по правую руку круглое, с узкими, высокими окнами строение капеллы, и подъехали к внутренним воротам, у Анастази и Евгении все еще оставалось достаточно времени, чтобы спуститься вниз и там встречать повелителя на широком крыльце, возле радушно распахнутых дверей. Там королева, герцогиня и их фрейлины остановились, улыбающиеся, чуть взволнованные, и легкий ветерок овевал их лица, щеки, тронутые нежным румянцем, который так идет женщинам.
Но стоило королеве увидеть Лео Вагнера, ехавшего среди рыцарей ее супруга, чуть позади сыновей Себастиана Фема, увидеть, как изящно, держа поводья в одной руке, а другую уперев в бедро, менестрель восседает на гнедом жеребце, покрытом богато украшенной попоной – и стройное здание ее рассуждений рассыпалось в пыль, простерлось у ног. Присутствие же мужа стало камнем на шее, душащей веревкой, тяжким и ненужным обременением.
Низко кланяясь супругу – так, что длинные края головного платка коснулись каменного крыльца – королева крепко прикусила губу от досады и злости.
Она поняла, что Лео намеренно занял именно это место в кавалькаде – держась позади куда более родовитых царедворцев, чтобы не вызывать их гнева и зависти, но так, чтобы быть легко отличимым от простых воинов. Впрочем, по его одежде, оружию, сбруе его коня любому становилось понятно, что менестрель богат почти как король – хоть кичиться этим при его происхождении было довольно неразумно.
Он же был уверен, что ей непременно бросятся в глаза его стать и красота, светлые кудри, богатая одежда, и быстро взглянул на нее, пока все они стояли у крыльца – но королева лишь на мгновение задержала на нем взор, не выражавший ровно ничего.
На самом деле сердце ее колотилось, словно попавшаяся в силки птица. Но боязнь разоблачения брала верх над страстью, и, когда Лео, выбрав удобное время, преподнес королеве драгоценный подарок, у Анастази хватило сил не взять открытую шкатулку из протянутых рук, не начать перелистывать страницы затейливой книжицы – не говоря уже о том, чтобы коснуться пальцев менестреля, густо унизанных серебряными кольцами.
В маленьком зале на втором этаже главной башни они беседовали в присутствии Альмы; служанка осталась стоять у самой двери, пытаясь одновременно чутко прислушиваться к шагам на лестнице и не упустить ни слова из того, о чем говорят ее госпожа и менестрель. Лео спустился сюда из находившейся на самом верху караульной комнаты, куда поднимался якобы для того, чтобы осмотреть окрестности.
Анастази сидела, придерживая на коленях маленький букет глянцевито-желтых первоцветов, которые Альма собрала для нее в лесу близ замка, и смотрела на менестреля, откинувшись на спинку кресла так, что почти полулежала в нем; излишне томная поза, думалось Альме, безмолвно наблюдавшей за королевой.
– Чем это я обязана таким подаркам, любезный менестрель?!
Лео смотрел то на нее саму, то на цветы в ее руке.
– Знаешь ли ты, как эти скромные цветочки называются там, где я родился, моя королева? По поверью, их обронил сам…
– Нет нужды пересказывать столь известную легенду, Лео, а тем более искажать ее смысл, – прервала его Анастази. Менестрель заметил испуг, мгновенно промелькнувший в ее глазах, серо-зеленых сейчас, при свете дня, когда в зале не была зажжена ни одна свеча. – Это не ключики от твоего земного рая, каким бы ты его себе не представлял. Отвечай на мой вопрос.
– Моя королева, – произнес Лео, нежно улыбаясь. – Прежде я не думал, что можно найти сокровища, подобные этому, когда отправляешься охотиться в окрестности Стакезее, но мир полон чудес, и едва ли нашего скромного воображения хватит, чтобы представить себе их все. Так позволь же мне…
– Если таков твой вклад в пополнение вальденбургского книгохранилища, разумнее поднести его королю. Подобные подарки не делаются тайно.
Было ясно, что этот дар не предназначался для королевской сокровищницы, и у королевы защемило сердце от огорчения и неприязни к Торнхельму. Но она напомнила себе, что уже сделала выбор, и добавила:
– Я стараюсь относиться к тебе, Лео, с тем же доверием, что и твой сюзерен, великий король Вольф, и уважать, как уважает мой супруг. Я, как и подобает королеве, не напоминаю тебе, сколь сложными были твои взаимоотношения с моей семьей, веря, что с течением времени люди могут раскаиваться и меняться к лучшему. И я верю, что твое теперешнее желание порадовать меня не имеет под собой никаких двусмысленных намерений. Но все же прошу впредь не создавать положений, которые могут выставить тебя в дурном свете и стать источником множества неприятностей. Ты – посредник между королем Торнхельмом и королем Вольфом, Лео, и себе не принадлежишь.
– Госпожа моя… – Лео все еще держал в руках злополучный песенник, и чувствовал себя деревенским неучем, которого обвели вокруг пальца – а это ощущение всегда было для него нестерпимо ненавистным. – Мое присутствие тебе неприятно? Что изменилось за время, пока я сопровождал твоего супруга в его, без сомнения, весьма необходимой поездке?
Анастази склонилась к нему и произнесла чуть тише – так, что ее обычно звонкий голос не разнесся эхом по залу, а прозвучал спокойно и доверительно:
– Не нужно вопросов, милый Лео. Пустые слова, сплошь суета. Я тоже не буду многословной. Тебе, быть может, и неважно, о чем шепчутся за твоей спиной… Отрадно, что ты можешь себе позволить больше, чем я. Но нам суждены разные пути. Жаль, что приходится напоминать тебе об этом.
Она отдернула руку, к которой он хотел прижаться губами, и продолжала, уже более резким тоном:
– Сплетни – неотъемлемая часть твоего ремесла. Да и что могут болтать про менестрелей? Что они ищут себе богатых покровительниц, а то и покровителей? Вот уж великая новость! А я…
– Ази, послушай же меня…
– Я, по совести говоря, частенько замечаю, что хорошие песни более по нраву некоторым благородным и знатным рыцарям, и те так охотно берут понравившихся юношей ко двору… что, несомненно, служит украшением этим дворам, ибо юноши обыкновенно весьма милы лицом и статью…
– Я никогда не был в числе искателей подобных милостей, – произнес Лео, еле сдерживаясь, чтобы не схватить ее за плечи и не встряхнуть хорошенько. – И потому не могу знать, о чьих прекрасных пороках ты говоришь.
Анастази вдруг рассмеялась, поднесла к лицу букетик.
– О, Лео, о чем ты подумал?! Прекрасные пороки! Какой стыд! Говоря о покровительстве, я не имела в виду ничего предосудительного, – она снова взглянула на него, вновь посерьезнела. – Тем не менее, я буду очень благодарна, если ты перестанешь преследовать меня. И, думаю, сберегу королю Вольфу немало золота, предложив не делать ненужные подарки людям, которые стоят несоизмеримо выше тебя. Пойми, иные дары немыслимо принимать даже от ровни – не то что от простолюдина.
Лео не отвечал. Потупился, сцепив руки за спиной, напряженный, готовый ответить ударом на удар.
Не слушай меня! Твой дар прекрасен, хотелось выкрикнуть ей. Он великолепен, я стала бы любоваться им всякий раз, как представится возможность – если бы только могла принять. Я целовала бы переплет, потому что его касались твои руки, и в первый же вечер выучила бы наизусть песни, что тебе особенно милы. Но мне страшно, и я боюсь погубить себя… нас обоих.
Она не сказала этого вслух, хотя с печалью в сердце видела, что менестреля оскорбили ее гордые и несправедливые слова. Впрочем, он был достаточно умен, чтобы не давать воли чувствам, и, пересилив себя, поклонился:
– Благодарю, что разъяснила опрометчивость и двусмысленность моего поступка, моя королева. Но я и вправду был искренен в своем – возможно, неуместном, – рвении. Тебе хорошо известно, я не могу желать ничего, что причинило бы тебе хоть малейшее неудобство. Прошу тебя не гневаться и принять мои извинения, ибо, если ты их не примешь, мне останется только с позором и в отчаянии покинуть гостеприимный замок короля Торнхельма, не исполнив поручения, данного мне моим повелителем…
Он говорил вежливо, но смотрел не на нее, а куда-то в сторону, злым, отрешенным взглядом, и Анастази чувствовала, как по ее живому, трепещущему сердцу медленно, с нажимом ведут холодным, отравленным острием кинжала.
Она могла лишь надеяться, что это кровопускание поможет им обоим излечить недуг, что называется любовью.
– Поверь, вскоре ты поймешь, что я права и все к лучшему.
Ее показная равнодушная благожелательность особенно задевала Лео.
– Вскоре я покину Вальденбург, и часто буду вспоминать твою мудрость и доброту, моя королева. Но пока обстоятельства удерживают меня здесь – могу ли я просить тебя о милости?
– Пожалуй.
– Подари мне эти первоцветы в знак того, что не держишь на меня зла.
Анастази заколебалась, но потом пожала плечами.
– Бери…
Лео взял букет, поднес к лицу, вдыхая сладкий, медовый запах.
– Ты не зря так любишь эти опасные цветы, моя госпожа. Я слышал, каждый из них – обиталище феи, диковинный дворец. Из сердцевины этого цветка, точно из ворот, они выходят, чтобы танцевать на опушке леса в свете луны. Каждая прекрасна лицом и телом – раз увидев, нельзя отвести взгляд. Каждую легко полюбить так, что обо всем позабудешь…
– Остановись, ты забываешься!..
– Их речи сводят с ума, тело – огонь, а поцелуи ядовиты, как сок белены… Феи погубили немало мужчин во всех краях, где есть леса, и луга, и травы, – резким, быстрым движением Лео рассыпал цветы у ее ног и, подняв голову, посмотрел прямо в глаза. – Наверное, ты одна из них, о королева.
Губы ее дрогнули, она побледнела.
– Тебе не пристало дерзить королеве Вальденбурга.
Лео сделал шаг назад, приложил руки к груди, изображая смирение.
– Умоляю простить меня и позволить удалиться, дабы своим видом не раздражать тебя, прекрасная госпожа.
– Ступай. Я простила тебя, но прошу запомнить наш разговор.
Менестрель еще раз поклонился, отвернулся и пошел прочь, вопреки привычке не поцеловав ей руку, не коснувшись подола платья.
Анастази молча смотрела ему вслед. Она не могла быть довольна собой, ибо понимала, что безжалостно ударила по самому прекрасному, что жило сейчас и в ней, и в Лео – но поступить иначе не могла. Не смела.
Да, придется окаменеть, не она первая, не она последняя. Зато королева Анастази сможет без страха смотреть в глаза мужу, целовать детей, не тревожиться за их будущее…
Итак, он скоро оставит Вальденбург – а затем забудет ее. Торнхельм и Вольф наконец-то пришли к полюбовному соглашению, или же какие-то новые обстоятельства заставили их поторопиться с этим. Что ж, это к лучшему.
Анастази, поднявшись, стряхнула цветы с подола, остановила склонившуюся, чтобы подобрать их, Альму.
– Идем, Альма. Оставь их. Твое ли это дело?..
С того дня Лео не искал ни свиданий с королевой, ни возможности побеседовать наедине. И как будто этому можно было радоваться, но по ночам королева лежала без сна на роскошном королевском ложе, и закрывала глаза всякий раз, когда руки Торнхельма касались ее тела. Она впервые почувствовала столь явное отвращение к мужу, и ей неистово хотелось ударить его, оттолкнуть, прогнать от себя, да просто напиться допьяна, чтобы ничего не понимать.
Она была бы рада оставить супружеское ложе хоть на время, но чрево ее не носило плода, а иной предлог, несомненно, показался бы ее супругу – да и всем при дворе, – подозрительным.
Вильберт тоже склонил седую голову.
– То моя вина, моя королева. Я приму любое наказание.
– Ты его получишь, не сомневайся. Впрочем, как и остальные. Ты, Отто, потому, что ведешь себя недостойно наследника вальденбургских владык; ты, Юрген – ибо ты чересчур вспыльчив, негоже бросаться на противника, не рассчитав своих сил.
Эрих, явившийся в зал вместе с остальными и стоявший неподалеку, хмыкнул. Анастази быстро взглянула на него.
– Тебя же, мой первенец, я осуждаю за то, что ты подначиваешь своих братьев, а это – самое дурное, что может сделать тот, кто старше и разумней.
Эрих не вассал вальденбургского государя, и, скорее всего, никогда им не станет, но разве так должны относиться друг к другу братья?..
Торнхельм никогда не запрещал Анастази уделять сыну столько времени и сил, сколько она считала нужным. Однако Эрих вел себя глупо и заносчиво, и этим мог себе навредить, о чем она и сказала сыну позже.
– Тебе оказана великая честь, Эрих. Ты живешь как принц, воспитываешься вместе с родными детьми короля. И как поступаешь в ответ? Сын, запомни, неблагодарность – черта, свойственная лишь людям подлого происхождения. Подумай, какое впечатление твои выходки производят на окружающих. Если господин ведет себя дурно, то неблагородная чернь, глядя на него, и подавно не станет соблюдать никаких приличий.
Эрих сделался мрачен – мать всегда порицала его несдержанность, а возражения только усугубляли дело, и он не смел перечить, хотя очень желал оправдаться. Наконец, не придумав ничего лучше, выпалил, что отправится в Тевольт, ко двору короля Вольфа, если ей будет угодно дать на это свое материнское благословение.
Анастази рассмеялась.
– А ты уверен, что тебя там ждут, мой возлюбленный сын? И чем тебе не по нраву двор вальденбургского короля?..
Юный барон Кленце только мотнул головой. Ему не терпелось вернуться к своим товарищам, пажам и оруженосцам, чтобы выяснить, кто сильнее и смелей, в очередном потешном бою. Или же вместе с Удо Лантерсом пробраться на кухню или в комнату служанок и устроить там переполох…
Он нетерпеливо переступал с ноги на ногу, то и дело поднимал взгляд к высокому потолку.
Пора уже приучать его к какому-нибудь делу, достойному его титула и требующему сосредоточения. Нужно только посоветоваться с Торнхельмом – пусть король скажет, какое дело кажется ему более достойным юного барона Кленце… А то играется, точно жеребенок, думала Анастази, глядя на сына, вот-вот пустится вскачь.
Королева ожидала возвращения супруга с радостным нетерпением, желая выказать ему свою преданность, развеять сомнения, которые, вполне возможно, могли появиться у него за эти несколько месяцев.
Когда с ним вместе вернется и Лео, она найдет способ напомнить ему о том, что он здесь лишь посланец короля Вольфа и ему следует заниматься исключительно делами Тевольта. Он примет это безоговорочно, как и должно принимать любую волю королевы. И, в конце концов, даже очень опечаленного мужчину может утешить красивая и покладистая женщина, которую – разумеется, с дозволения королевы, – направит к нему Альма.
От этого подарка он точно не откажется, ибо жадность – ему сестра.
Так она думала и в тот день, когда король вместе со своей свитой вернулся в Вальденбург. Над большим отрядом реяли алые штандарты, и Анастази гордо улыбнулась, увидев королевский герб – ведь это ее рука изображена лежащей на холке вальденбургского волка, готовая приласкать, направить – и удержать от стремительного прыжка…
Торнхельм ехал впереди своих рыцарей, как и полагается истинному королю-воину – могучий всадник на рослом вороном жеребце, – и Анастази махнула ему платком; рассмеялась, увидев, как он поднял руку в ответ.
Всадники неспешно продвигались по мосту и еще не достигли первых ворот. Но даже когда миновали их, оставили по правую руку круглое, с узкими, высокими окнами строение капеллы, и подъехали к внутренним воротам, у Анастази и Евгении все еще оставалось достаточно времени, чтобы спуститься вниз и там встречать повелителя на широком крыльце, возле радушно распахнутых дверей. Там королева, герцогиня и их фрейлины остановились, улыбающиеся, чуть взволнованные, и легкий ветерок овевал их лица, щеки, тронутые нежным румянцем, который так идет женщинам.
Но стоило королеве увидеть Лео Вагнера, ехавшего среди рыцарей ее супруга, чуть позади сыновей Себастиана Фема, увидеть, как изящно, держа поводья в одной руке, а другую уперев в бедро, менестрель восседает на гнедом жеребце, покрытом богато украшенной попоной – и стройное здание ее рассуждений рассыпалось в пыль, простерлось у ног. Присутствие же мужа стало камнем на шее, душащей веревкой, тяжким и ненужным обременением.
Низко кланяясь супругу – так, что длинные края головного платка коснулись каменного крыльца – королева крепко прикусила губу от досады и злости.
Она поняла, что Лео намеренно занял именно это место в кавалькаде – держась позади куда более родовитых царедворцев, чтобы не вызывать их гнева и зависти, но так, чтобы быть легко отличимым от простых воинов. Впрочем, по его одежде, оружию, сбруе его коня любому становилось понятно, что менестрель богат почти как король – хоть кичиться этим при его происхождении было довольно неразумно.
Он же был уверен, что ей непременно бросятся в глаза его стать и красота, светлые кудри, богатая одежда, и быстро взглянул на нее, пока все они стояли у крыльца – но королева лишь на мгновение задержала на нем взор, не выражавший ровно ничего.
На самом деле сердце ее колотилось, словно попавшаяся в силки птица. Но боязнь разоблачения брала верх над страстью, и, когда Лео, выбрав удобное время, преподнес королеве драгоценный подарок, у Анастази хватило сил не взять открытую шкатулку из протянутых рук, не начать перелистывать страницы затейливой книжицы – не говоря уже о том, чтобы коснуться пальцев менестреля, густо унизанных серебряными кольцами.
В маленьком зале на втором этаже главной башни они беседовали в присутствии Альмы; служанка осталась стоять у самой двери, пытаясь одновременно чутко прислушиваться к шагам на лестнице и не упустить ни слова из того, о чем говорят ее госпожа и менестрель. Лео спустился сюда из находившейся на самом верху караульной комнаты, куда поднимался якобы для того, чтобы осмотреть окрестности.
Анастази сидела, придерживая на коленях маленький букет глянцевито-желтых первоцветов, которые Альма собрала для нее в лесу близ замка, и смотрела на менестреля, откинувшись на спинку кресла так, что почти полулежала в нем; излишне томная поза, думалось Альме, безмолвно наблюдавшей за королевой.
– Чем это я обязана таким подаркам, любезный менестрель?!
Лео смотрел то на нее саму, то на цветы в ее руке.
– Знаешь ли ты, как эти скромные цветочки называются там, где я родился, моя королева? По поверью, их обронил сам…
– Нет нужды пересказывать столь известную легенду, Лео, а тем более искажать ее смысл, – прервала его Анастази. Менестрель заметил испуг, мгновенно промелькнувший в ее глазах, серо-зеленых сейчас, при свете дня, когда в зале не была зажжена ни одна свеча. – Это не ключики от твоего земного рая, каким бы ты его себе не представлял. Отвечай на мой вопрос.
– Моя королева, – произнес Лео, нежно улыбаясь. – Прежде я не думал, что можно найти сокровища, подобные этому, когда отправляешься охотиться в окрестности Стакезее, но мир полон чудес, и едва ли нашего скромного воображения хватит, чтобы представить себе их все. Так позволь же мне…
– Если таков твой вклад в пополнение вальденбургского книгохранилища, разумнее поднести его королю. Подобные подарки не делаются тайно.
Было ясно, что этот дар не предназначался для королевской сокровищницы, и у королевы защемило сердце от огорчения и неприязни к Торнхельму. Но она напомнила себе, что уже сделала выбор, и добавила:
– Я стараюсь относиться к тебе, Лео, с тем же доверием, что и твой сюзерен, великий король Вольф, и уважать, как уважает мой супруг. Я, как и подобает королеве, не напоминаю тебе, сколь сложными были твои взаимоотношения с моей семьей, веря, что с течением времени люди могут раскаиваться и меняться к лучшему. И я верю, что твое теперешнее желание порадовать меня не имеет под собой никаких двусмысленных намерений. Но все же прошу впредь не создавать положений, которые могут выставить тебя в дурном свете и стать источником множества неприятностей. Ты – посредник между королем Торнхельмом и королем Вольфом, Лео, и себе не принадлежишь.
– Госпожа моя… – Лео все еще держал в руках злополучный песенник, и чувствовал себя деревенским неучем, которого обвели вокруг пальца – а это ощущение всегда было для него нестерпимо ненавистным. – Мое присутствие тебе неприятно? Что изменилось за время, пока я сопровождал твоего супруга в его, без сомнения, весьма необходимой поездке?
Анастази склонилась к нему и произнесла чуть тише – так, что ее обычно звонкий голос не разнесся эхом по залу, а прозвучал спокойно и доверительно:
– Не нужно вопросов, милый Лео. Пустые слова, сплошь суета. Я тоже не буду многословной. Тебе, быть может, и неважно, о чем шепчутся за твоей спиной… Отрадно, что ты можешь себе позволить больше, чем я. Но нам суждены разные пути. Жаль, что приходится напоминать тебе об этом.
Она отдернула руку, к которой он хотел прижаться губами, и продолжала, уже более резким тоном:
– Сплетни – неотъемлемая часть твоего ремесла. Да и что могут болтать про менестрелей? Что они ищут себе богатых покровительниц, а то и покровителей? Вот уж великая новость! А я…
– Ази, послушай же меня…
– Я, по совести говоря, частенько замечаю, что хорошие песни более по нраву некоторым благородным и знатным рыцарям, и те так охотно берут понравившихся юношей ко двору… что, несомненно, служит украшением этим дворам, ибо юноши обыкновенно весьма милы лицом и статью…
– Я никогда не был в числе искателей подобных милостей, – произнес Лео, еле сдерживаясь, чтобы не схватить ее за плечи и не встряхнуть хорошенько. – И потому не могу знать, о чьих прекрасных пороках ты говоришь.
Анастази вдруг рассмеялась, поднесла к лицу букетик.
– О, Лео, о чем ты подумал?! Прекрасные пороки! Какой стыд! Говоря о покровительстве, я не имела в виду ничего предосудительного, – она снова взглянула на него, вновь посерьезнела. – Тем не менее, я буду очень благодарна, если ты перестанешь преследовать меня. И, думаю, сберегу королю Вольфу немало золота, предложив не делать ненужные подарки людям, которые стоят несоизмеримо выше тебя. Пойми, иные дары немыслимо принимать даже от ровни – не то что от простолюдина.
Лео не отвечал. Потупился, сцепив руки за спиной, напряженный, готовый ответить ударом на удар.
Не слушай меня! Твой дар прекрасен, хотелось выкрикнуть ей. Он великолепен, я стала бы любоваться им всякий раз, как представится возможность – если бы только могла принять. Я целовала бы переплет, потому что его касались твои руки, и в первый же вечер выучила бы наизусть песни, что тебе особенно милы. Но мне страшно, и я боюсь погубить себя… нас обоих.
Она не сказала этого вслух, хотя с печалью в сердце видела, что менестреля оскорбили ее гордые и несправедливые слова. Впрочем, он был достаточно умен, чтобы не давать воли чувствам, и, пересилив себя, поклонился:
– Благодарю, что разъяснила опрометчивость и двусмысленность моего поступка, моя королева. Но я и вправду был искренен в своем – возможно, неуместном, – рвении. Тебе хорошо известно, я не могу желать ничего, что причинило бы тебе хоть малейшее неудобство. Прошу тебя не гневаться и принять мои извинения, ибо, если ты их не примешь, мне останется только с позором и в отчаянии покинуть гостеприимный замок короля Торнхельма, не исполнив поручения, данного мне моим повелителем…
Он говорил вежливо, но смотрел не на нее, а куда-то в сторону, злым, отрешенным взглядом, и Анастази чувствовала, как по ее живому, трепещущему сердцу медленно, с нажимом ведут холодным, отравленным острием кинжала.
Она могла лишь надеяться, что это кровопускание поможет им обоим излечить недуг, что называется любовью.
– Поверь, вскоре ты поймешь, что я права и все к лучшему.
Ее показная равнодушная благожелательность особенно задевала Лео.
– Вскоре я покину Вальденбург, и часто буду вспоминать твою мудрость и доброту, моя королева. Но пока обстоятельства удерживают меня здесь – могу ли я просить тебя о милости?
– Пожалуй.
– Подари мне эти первоцветы в знак того, что не держишь на меня зла.
Анастази заколебалась, но потом пожала плечами.
– Бери…
Лео взял букет, поднес к лицу, вдыхая сладкий, медовый запах.
– Ты не зря так любишь эти опасные цветы, моя госпожа. Я слышал, каждый из них – обиталище феи, диковинный дворец. Из сердцевины этого цветка, точно из ворот, они выходят, чтобы танцевать на опушке леса в свете луны. Каждая прекрасна лицом и телом – раз увидев, нельзя отвести взгляд. Каждую легко полюбить так, что обо всем позабудешь…
– Остановись, ты забываешься!..
– Их речи сводят с ума, тело – огонь, а поцелуи ядовиты, как сок белены… Феи погубили немало мужчин во всех краях, где есть леса, и луга, и травы, – резким, быстрым движением Лео рассыпал цветы у ее ног и, подняв голову, посмотрел прямо в глаза. – Наверное, ты одна из них, о королева.
Губы ее дрогнули, она побледнела.
– Тебе не пристало дерзить королеве Вальденбурга.
Лео сделал шаг назад, приложил руки к груди, изображая смирение.
– Умоляю простить меня и позволить удалиться, дабы своим видом не раздражать тебя, прекрасная госпожа.
– Ступай. Я простила тебя, но прошу запомнить наш разговор.
Менестрель еще раз поклонился, отвернулся и пошел прочь, вопреки привычке не поцеловав ей руку, не коснувшись подола платья.
Анастази молча смотрела ему вслед. Она не могла быть довольна собой, ибо понимала, что безжалостно ударила по самому прекрасному, что жило сейчас и в ней, и в Лео – но поступить иначе не могла. Не смела.
Да, придется окаменеть, не она первая, не она последняя. Зато королева Анастази сможет без страха смотреть в глаза мужу, целовать детей, не тревожиться за их будущее…
Итак, он скоро оставит Вальденбург – а затем забудет ее. Торнхельм и Вольф наконец-то пришли к полюбовному соглашению, или же какие-то новые обстоятельства заставили их поторопиться с этим. Что ж, это к лучшему.
Анастази, поднявшись, стряхнула цветы с подола, остановила склонившуюся, чтобы подобрать их, Альму.
– Идем, Альма. Оставь их. Твое ли это дело?..
С того дня Лео не искал ни свиданий с королевой, ни возможности побеседовать наедине. И как будто этому можно было радоваться, но по ночам королева лежала без сна на роскошном королевском ложе, и закрывала глаза всякий раз, когда руки Торнхельма касались ее тела. Она впервые почувствовала столь явное отвращение к мужу, и ей неистово хотелось ударить его, оттолкнуть, прогнать от себя, да просто напиться допьяна, чтобы ничего не понимать.
Она была бы рада оставить супружеское ложе хоть на время, но чрево ее не носило плода, а иной предлог, несомненно, показался бы ее супругу – да и всем при дворе, – подозрительным.
