Торнхельм с видимым удовольствием рассказывал ей, что торговые пути в обход Вермандуа и оскудение казны собьют спесь с молодого графа, что вознамерился припомнить Вальденбургу давние обиды – по большей части мнимые.
– Он горяч и неосмотрителен – ибо, поистине, немного ума нужно, чтобы, год за годом теряя доходы и влияние, решиться поддержать Конрада и соперничать с Вольфом. Стоит отдать должное твоему бывшему сюзерену, Ази, – он весьма ловко умеет выбрать время для заключения новых союзов и возобновления прежних!
Королева взглянула на мужа поверх серебряного кубка с теплым травяным настоем, который обыкновенно пила на ночь.
– Посрамить Конрада и заставить его забыть о своих притязаниях? Недурно, мой возлюбленный супруг. Я никогда не сомневалась, что Вольф желает именно этого. Неспроста ведь он отказался отдать свою дочь за одного из сыновей князя, хотя Конрад предлагал это весьма настойчиво. Что же до графа Вермандуа… он постоянно обвиняет род Лините в колдовстве и интригах, не гнушаясь самыми гадкими домыслами – так пусть на себе почувствует, как тяжела твоя рука.
Торнхельм придвинулся ближе, обнял; его нежность вызвала в Анастази раздражение и ярость. Она дивилась его нечуткости, спокойствию, которое, как ей казалось, граничит с равнодушием.
– Осторожней, не то я его опрокину!.. Мой возлюбленный супруг, прошу тебя также помнить, что дружбе тевольтского короля не следует слишком доверять. Я бы не задерживала его посланца при нашем дворе долее, чем это необходимо.
– Посланец короля Вольфа, безусловно, должен будет вернуться к своему сюзерену, – смеясь, сказал Торнхельм. – Вершить королевскую волю будут другие люди – те, кому это прилично по титулу и происхождению. Боюсь, однако, что по его серым глазам и светлым кудрям станут скучать многие дамы из твоей свиты…
– О чем ты, мой дорогой Торнхельм? Женщины так непостоянны. Они быстро утешатся. Теперь почти лето, и в Вальденбург попасть проще, чем в любое другое время года, а любой безземельный рыцарь – уже наполовину менестрель, и тем слаще поет, чем меньше у него серебра…
Как он смеет не чувствовать, что ей нестерпимо больно даже говорить об этом – как и слушать лютню, и быть спокойной и веселой в присутствии менестреля?! Разве он, ее любящий муж, не видит, что она желает, чтобы Лео Вагнер наконец покинул Вальденбург навсегда?..
Одновременно с отторжением другое чувство тревожило, удивляло ее. Королева видела в муже невольного и неосведомленного сообщника, с помощью которого можно избавиться от опасности, изгнать из сердца привязанность и вновь жить так, как жилось прежде – безмятежно и счастливо.
Являясь в Большой зал, менестрель был неизменно почтителен и услужлив. Яснее чем когда-либо, королева замечала, что он нравится женщинам, благородные дамы – быть может, из одной учтивости? – смеются его шуткам и отвечают ласково на искусную лесть, служанки же с ним всегда особенно обходительны – а значит, он вполне может пользоваться их податливостью.
Он пел самые лукавые, самые нежные любовные песни. Однажды подсунул шуту Паулю коробочку, которую тот никак не мог открыть. В коробочке соблазнительно позвякивали то ли монетки, то ли еще какие любопытные безделушки, к тому же она сама была такая красивая, что шут приходил то в отчаяние, то в негодование оттого, что ее секрет ему не поддается. Раз даже хотел швырнуть ее об пол, но Лео остановил его:
– Пауль, Пауль, будь осмотрительней. Эту шкатулку можно запросто обменять на большой каменный дом в Ледене.
– Что толку владеть домом, когда даже дверь в него невозможно приотворить? Велика радость жить на крыльце! – шут негодующе топнул ногой, но слова менестреля, видимо, задели его; переведя дух, он снова предпринял попытку открыть коробочку – и снова потерпел неудачу.
Тогда, словно сжалившись, Лео осторожно приоткрыл коробочку сам, не показывая шуту содержимого; потом закрыл, снова отдал Паулю в руки – и все началось заново.
Это развлечение – вкупе с музыкой – забавляло дам несколько дней подряд. Когда же стенания несчастного шута надоедали королеве, она делала знак рукой, и кто-нибудь из фрейлин или Альма швыряли в него мотком ниток, чтобы он вел себя тише.
Королева обыкновенно слушала менестреля, откинувшись на спинку кресла и подперев подбородок рукой. За ее спиной застывали в никуда не движущемся движении птицы и львы. Драгоценные камни, усыпавшие корону и ворот платья, бросали разноцветные отсветы на ее лицо, строгое и задумчивое, на светлый платок из тонкого муслина, которым она покрывала волосы – чего прежде почти никогда не делала. По выражению глаз, губам, мимолетным жестам несведущему человеку трудно было бы сказать, весела она или печальна, внимательно вслушивается в слова канцоны или думает о чем-то другом – но менестрелю хотелось верить, что ее взгляд затуманивается не только оттого, что она тоскует вместе с благородной дочерью графа Эмброка или, как пастушка Трауди, любуется своим простым счастьем.
С какой сладкой тоской она смотрела на Лео Вагнера, слушала вкрадчивый, исполненный томления голос! Изящные пошлости, произносимые им, были правдивы – и в то же время гораздо более целомудренны, чем правда, которую они еще так недавно творили вместе.
Незабываемы – шорох торопливо сбрасываемых одежд, трепет дыхания на губах, красота обнаженного тела, желанное соитие – и бесстыдный смех счастливых любовников, сумевших обмануть всех вокруг. Но сколько нужно иметь нахальства и неуважения к даме, чтобы напоминать об этом теперь, когда все кончено!
– Вас не беспокоит, мои любезные дамы, что господин королевский менестрель воспевает исключительно любовные утехи? – произнесла она однажды, не особенно заботясь о том, услышит ли ее только что покинувший зал Лео. – Не спорю, ему хорошо это удается, но есть ведь пределы. Теперь не фастнахт, когда мир выворачивается наизнанку и все дозволительно… «Рот всех слаще и алей, люби меня и пожалей»?.. Моя дочь скоро повзрослеет и будет проводить вечера с нами – позволите вы, госпожа Экеспарре, слушать такие песни вальденбургской принцессе?..
***
– Поезжай, предупреди городскую стражу, чтоб не запирали ворот, и жди нас там. Да поторопись, – Клаус Фогель махнул рукой в сторону городских стен, и Арним Фем, младший сын королевского сокольничего, пустил скакуна скорой рысью.
– Арним! Барон, остановись!
Юноша оглянулся – и резко осадил коня, ибо сама королева окликнула его.
Клаус Фогель поравнялся с повозкой королевы, и, приподняв бровь, глядел на Анастази. Легкий ветер трепал его рыжеватые, начинающие уже седеть волосы.
– Нам осталось не более часа пути, Фогель, а солнце еще высоко. Тебе известно, что я не желаю, чтобы мой визит превращался в торжество, и предупредила о том же герцога Лините.
– Прошу простить, моя королева… – начал было Фогель, но королева с раздражением задернула полог.
Анастази оставила Вальденбург сразу после Майского праздника. Ни обязательные переодевания, ни танцы – сначала в замковом дворе, а утром на лугу возле реки, среди украшенных алыми лентами сосен, – не доставили ей никакого удовольствия, как и лицезрение Лео Вагнера, которого, по чьей-то странной шутке, выбрали Весенним королем. Подумать только, его! Неужели не нашлось других мужчин, кому к лицу разноцветный наряд и венок из полевых цветов, который, дурачась, возложила на его светлые кудри баронесса Хедеркасс, золотоволосая Королева-на-один-день?! Вместе с ней он прыгал через костер, плясал, пел, и все, даже король, были довольны – от души повеселиться в первый день и первую ночь мая означает приманить хорошую погоду и щедрый урожай.
Королева, по обыкновению, отправилась в путь верхом, однако, желая скрыть свое появление в Ледене, от Штокхама предпочла ехать в повозке. Помимо Фогеля и дюжины воинов, королеву сопровождали Альма и Удо, и их общества ей было вполне достаточно.
Она не спешила. Ей нравилось одиночество, в котором она пребывала в пути, свобода от опостылевшей размеренности вальденбургской жизни. Анастази мало говорила, смотрела на засеянные поля и цветущие луга, где травы волновались, как море, под порывами теплого ветра, и на сердце было так же просторно и пустынно. Перелетали с места на место птицы, гудели пчелы, роняли лепестки цветы, охотники подкарауливали добычу – все мимо, все суета, что не оставляет отпечатка ни в мыслях, ни в душе.
Леден дал о себе знать задолго до ворот – суетой на дороге, колокольным звоном, стойкими запахами съестного, щелочи и красок, старого дерева, смрада от выгребных ям. Поля сменились неровной, ухабистой пустошью, на которой в изобилии расплодились сорняки. Из зарослей вдоль оврагов слышалось хрюканье свиней, а куры деловито ковырялись в пыли, и, привычные к суете, не торопились уступать дорогу повозкам и всадникам. У городской стены виднелись прилепившиеся к ней хижины, больше похожие на сараи или загоны для скота.
– Все же мне не понять герцога, – проговорила Анастази, принимая из рук Альмы платок. – Он не любит своего замка, зато обожает дом на улице в самом сердце этого города. Но как можно жить, ежеденно обоняя такую вонь?.. Что за прихоть? И это притом, что здешний бургомистр – человек весьма дельный, и строго следит за порядком и чистотой…
Въезжали в город уже в сумерках. Массивные башни по обе стороны от повозки глядели на путников темными проемами бойниц, а рыжее пламя факелов разлилось по серым камням стен. Повозку пропустили без промедления, и Анастази подумала, что герцог Лините, видимо, все же упредил начальника караула о том, какие гости должны прибыть в Леден. Стража готовилась запирать ворота, запоздалые путники – в основном торговцы, – стреножили лошадей, располагаясь на ночлег здесь же, на небольшом пустыре, от которого расходились в стороны несколько улиц, или разбредались по ближайшим постоялым дворам; отдаленные шумы доносились из-за закрытых дверей, и тускло теплились огни над дверями харчевен и богатых домов.
Извилистая улица вела к центральной площади, стремилась к ней, как река к морю. Королева отвела в сторону край полога, глядя на громаду собора. Он проплывал мимо, заслоняя собой потемневшее беззвездное небо, могучий и надежный, как скала, словно сотворили его высшие силы, а не руки человеческие. Строительные леса почти скрывали одну из его стен, но в узких, высоких окнах был заметен свет, и до слуха королевы донеслось пение.
Хвала и восторг слышались в нем, величие и освобождение, и ожидание вечного, радостного света, которого не в силах затмить подступившая ночь.
Королева велела остановить повозку. Удержала пажа, рванувшегося было разыскать настоятеля:
– Одно лишнее, ненужное слово, Удо, и я больше никогда не возьму тебя с собой. Ни в Леден, ни куда-либо еще.
Сопровождаемая служанкой и пажом, она поднялась на крыльцо, ступила под своды, прошла между рядами колонн. Редкие светильники чадили в полумгле, трепетали от сквозняков. Храм был почти пуст, но голоса поющих наполняли его, поднимались к высоким аркам. И так величавы и прекрасны были они, так совершенны, словно не существовало неоконченной работы и сырых стен, и грубого холста, которым завесили недостроенный придел.
Анастази остановилась посередине центрального нефа, на месте, конечно, не приличествующем супруге властителя, но ни Альма, ни Удо не посмели напомнить ей об этом, не дерзнули нарушить гармонии. Так и простояла всю службу, скрыв лицо под низко надвинутым капюшоном, спрятав руки под плащом. Удо украдкой поглядывал на нее, но видел лишь подбородок и губы, повторяющие слова песнопений.
…Сама Анастази предпочла бы простой гостевой дом, вроде того, что в Тирбсте, с его деревянными стенами и слюдяными оконцами, но ее уже ждали в городской резиденции старшего из братьев Лините, герцога Хельмута, большом каменном особняке, окруженном высокой стеной и фруктовым садом. Многочисленные комнаты впечатляли роскошным убранством и хорошей мебелью, обилием драгоценной посуды. Всюду чувствовался аромат благовоний – герцог Лините долгое время жил на Востоке и перенял тамошние привычки.
Богатство этого дома, верно, пришлось бы по душе Лео Вагнеру…
Анастази поспешно отогнала от себя эти думы, покачала головой, вернула на поставец серебряное блюдо с тонким тиснением, работы восточных мастеров. Обернулась к Альме.
– Пусть немедля подают ужин. Я устала.
Пока делались необходимые приготовления, она бродила из комнаты в комнату, рассеянно оглядывая предметы обстановки, даже не пытаясь сосредоточиться на чем-то. Подумать только, уже больше восьми лет прошло с тех пор, как в этом самом соборе прежний настоятель венчал их с Торнхельмом! Было солнечное осеннее утро, и ее отец, и старший сын, и сестра стояли рядом, вместе произносили слова молитвы; и не за горами день, когда юный Оттокар, наследник вальденбургской короны, так же женихом ступит под эти своды.
Здесь его коронуют, когда настанет время, и толпа на улицах будет чествовать своего нового короля…
Эта мысль вспомнилась ей поутру, во время литургии. На сей раз королева занимала подобающее ей место – в удобном кресле с подлокотниками, на возвышении, видящая всех и видимая всем. В соборе не осталось свободного места. Множество взглядов были направлены на нее, и, зная об этом, она была торжественно-спокойна, хотя предпочла бы в этот день молиться в одиночестве.
Едва солнце поднялось над городскими улицами, собор заполнился светом, сначала нежно-розовым, затем золотым. Проникая сквозь многочисленные окна по обеим стенам, сплошь покрытым росписью, солнечные лучи расходились в стороны, точно лепестки веера, и пространство казалось подернутым туманной дымкой. В каменной кладке пола читался изысканный, строгий узор – меж крупными серыми и коричневыми плитами плитки размером поменьше, украшенные то изображением, то затейливой буквицей. Колонны из красного песчаника, устремляясь вверх, полукружьями сводов соединялись с другими колоннами; на капителях, искусно вырезанные по мягкому камню, росли неведомые леса, и населяли их причудливые звери. В окнах апсиды, над алтарем, витражи полыхали сотнями оттенков багряного, рыжего и пурпурно-алого, и в их великолепии почти терялся темно-алый королевский герб.
- Отчего эта часть до сих пор не достроена? – Анастази указала на мешковину, которая скрывала от чужих взоров проход к месту работ. Она уже знала, что не только придел, но и одна из башен вестверка до сих пор стоят в лесах, и решила задержаться, чтобы внимательней осмотреть убранство собора.
- Видите ли, моя госпожа, - помявшись, сообщил бургомистр. – Возникли непредвиденные трудности, связанные с возведением внешней стены. Да и…
- Новые расходы? Неужели не нашелся жертвователь, готовый их оплатить?
- Дело не только в этом, моя королева. Не только в расходах…
- Понимаю. Но, возможно, препятствие легче устранить, чем думается? Я хочу услышать, что скажут об этом сами строители…
Мастера, присутствовавшие здесь же, молчали, пока им не было дано дозволения говорить. Получив же его, заговорили поочередно, но поначалу весьма сдержанно.
- Так-то жаловаться нам не на что…
- Мы строим уже не первый год, а вот Венке еще в Гонтвеле работал, возводил тамошний собор. Венке уж не даст соврать! Все как везде… То, случается, камень доставят невовремя, а как привезут, так жди непогоды, и хорошо, если не даст работать только день.
– Он горяч и неосмотрителен – ибо, поистине, немного ума нужно, чтобы, год за годом теряя доходы и влияние, решиться поддержать Конрада и соперничать с Вольфом. Стоит отдать должное твоему бывшему сюзерену, Ази, – он весьма ловко умеет выбрать время для заключения новых союзов и возобновления прежних!
Королева взглянула на мужа поверх серебряного кубка с теплым травяным настоем, который обыкновенно пила на ночь.
– Посрамить Конрада и заставить его забыть о своих притязаниях? Недурно, мой возлюбленный супруг. Я никогда не сомневалась, что Вольф желает именно этого. Неспроста ведь он отказался отдать свою дочь за одного из сыновей князя, хотя Конрад предлагал это весьма настойчиво. Что же до графа Вермандуа… он постоянно обвиняет род Лините в колдовстве и интригах, не гнушаясь самыми гадкими домыслами – так пусть на себе почувствует, как тяжела твоя рука.
Торнхельм придвинулся ближе, обнял; его нежность вызвала в Анастази раздражение и ярость. Она дивилась его нечуткости, спокойствию, которое, как ей казалось, граничит с равнодушием.
– Осторожней, не то я его опрокину!.. Мой возлюбленный супруг, прошу тебя также помнить, что дружбе тевольтского короля не следует слишком доверять. Я бы не задерживала его посланца при нашем дворе долее, чем это необходимо.
– Посланец короля Вольфа, безусловно, должен будет вернуться к своему сюзерену, – смеясь, сказал Торнхельм. – Вершить королевскую волю будут другие люди – те, кому это прилично по титулу и происхождению. Боюсь, однако, что по его серым глазам и светлым кудрям станут скучать многие дамы из твоей свиты…
– О чем ты, мой дорогой Торнхельм? Женщины так непостоянны. Они быстро утешатся. Теперь почти лето, и в Вальденбург попасть проще, чем в любое другое время года, а любой безземельный рыцарь – уже наполовину менестрель, и тем слаще поет, чем меньше у него серебра…
Как он смеет не чувствовать, что ей нестерпимо больно даже говорить об этом – как и слушать лютню, и быть спокойной и веселой в присутствии менестреля?! Разве он, ее любящий муж, не видит, что она желает, чтобы Лео Вагнер наконец покинул Вальденбург навсегда?..
Одновременно с отторжением другое чувство тревожило, удивляло ее. Королева видела в муже невольного и неосведомленного сообщника, с помощью которого можно избавиться от опасности, изгнать из сердца привязанность и вновь жить так, как жилось прежде – безмятежно и счастливо.
Являясь в Большой зал, менестрель был неизменно почтителен и услужлив. Яснее чем когда-либо, королева замечала, что он нравится женщинам, благородные дамы – быть может, из одной учтивости? – смеются его шуткам и отвечают ласково на искусную лесть, служанки же с ним всегда особенно обходительны – а значит, он вполне может пользоваться их податливостью.
Он пел самые лукавые, самые нежные любовные песни. Однажды подсунул шуту Паулю коробочку, которую тот никак не мог открыть. В коробочке соблазнительно позвякивали то ли монетки, то ли еще какие любопытные безделушки, к тому же она сама была такая красивая, что шут приходил то в отчаяние, то в негодование оттого, что ее секрет ему не поддается. Раз даже хотел швырнуть ее об пол, но Лео остановил его:
– Пауль, Пауль, будь осмотрительней. Эту шкатулку можно запросто обменять на большой каменный дом в Ледене.
– Что толку владеть домом, когда даже дверь в него невозможно приотворить? Велика радость жить на крыльце! – шут негодующе топнул ногой, но слова менестреля, видимо, задели его; переведя дух, он снова предпринял попытку открыть коробочку – и снова потерпел неудачу.
Тогда, словно сжалившись, Лео осторожно приоткрыл коробочку сам, не показывая шуту содержимого; потом закрыл, снова отдал Паулю в руки – и все началось заново.
Это развлечение – вкупе с музыкой – забавляло дам несколько дней подряд. Когда же стенания несчастного шута надоедали королеве, она делала знак рукой, и кто-нибудь из фрейлин или Альма швыряли в него мотком ниток, чтобы он вел себя тише.
Королева обыкновенно слушала менестреля, откинувшись на спинку кресла и подперев подбородок рукой. За ее спиной застывали в никуда не движущемся движении птицы и львы. Драгоценные камни, усыпавшие корону и ворот платья, бросали разноцветные отсветы на ее лицо, строгое и задумчивое, на светлый платок из тонкого муслина, которым она покрывала волосы – чего прежде почти никогда не делала. По выражению глаз, губам, мимолетным жестам несведущему человеку трудно было бы сказать, весела она или печальна, внимательно вслушивается в слова канцоны или думает о чем-то другом – но менестрелю хотелось верить, что ее взгляд затуманивается не только оттого, что она тоскует вместе с благородной дочерью графа Эмброка или, как пастушка Трауди, любуется своим простым счастьем.
С какой сладкой тоской она смотрела на Лео Вагнера, слушала вкрадчивый, исполненный томления голос! Изящные пошлости, произносимые им, были правдивы – и в то же время гораздо более целомудренны, чем правда, которую они еще так недавно творили вместе.
Незабываемы – шорох торопливо сбрасываемых одежд, трепет дыхания на губах, красота обнаженного тела, желанное соитие – и бесстыдный смех счастливых любовников, сумевших обмануть всех вокруг. Но сколько нужно иметь нахальства и неуважения к даме, чтобы напоминать об этом теперь, когда все кончено!
– Вас не беспокоит, мои любезные дамы, что господин королевский менестрель воспевает исключительно любовные утехи? – произнесла она однажды, не особенно заботясь о том, услышит ли ее только что покинувший зал Лео. – Не спорю, ему хорошо это удается, но есть ведь пределы. Теперь не фастнахт, когда мир выворачивается наизнанку и все дозволительно… «Рот всех слаще и алей, люби меня и пожалей»?.. Моя дочь скоро повзрослеет и будет проводить вечера с нами – позволите вы, госпожа Экеспарре, слушать такие песни вальденбургской принцессе?..
ГЛАВА 12
***
– Поезжай, предупреди городскую стражу, чтоб не запирали ворот, и жди нас там. Да поторопись, – Клаус Фогель махнул рукой в сторону городских стен, и Арним Фем, младший сын королевского сокольничего, пустил скакуна скорой рысью.
– Арним! Барон, остановись!
Юноша оглянулся – и резко осадил коня, ибо сама королева окликнула его.
Клаус Фогель поравнялся с повозкой королевы, и, приподняв бровь, глядел на Анастази. Легкий ветер трепал его рыжеватые, начинающие уже седеть волосы.
– Нам осталось не более часа пути, Фогель, а солнце еще высоко. Тебе известно, что я не желаю, чтобы мой визит превращался в торжество, и предупредила о том же герцога Лините.
– Прошу простить, моя королева… – начал было Фогель, но королева с раздражением задернула полог.
Анастази оставила Вальденбург сразу после Майского праздника. Ни обязательные переодевания, ни танцы – сначала в замковом дворе, а утром на лугу возле реки, среди украшенных алыми лентами сосен, – не доставили ей никакого удовольствия, как и лицезрение Лео Вагнера, которого, по чьей-то странной шутке, выбрали Весенним королем. Подумать только, его! Неужели не нашлось других мужчин, кому к лицу разноцветный наряд и венок из полевых цветов, который, дурачась, возложила на его светлые кудри баронесса Хедеркасс, золотоволосая Королева-на-один-день?! Вместе с ней он прыгал через костер, плясал, пел, и все, даже король, были довольны – от души повеселиться в первый день и первую ночь мая означает приманить хорошую погоду и щедрый урожай.
Королева, по обыкновению, отправилась в путь верхом, однако, желая скрыть свое появление в Ледене, от Штокхама предпочла ехать в повозке. Помимо Фогеля и дюжины воинов, королеву сопровождали Альма и Удо, и их общества ей было вполне достаточно.
Она не спешила. Ей нравилось одиночество, в котором она пребывала в пути, свобода от опостылевшей размеренности вальденбургской жизни. Анастази мало говорила, смотрела на засеянные поля и цветущие луга, где травы волновались, как море, под порывами теплого ветра, и на сердце было так же просторно и пустынно. Перелетали с места на место птицы, гудели пчелы, роняли лепестки цветы, охотники подкарауливали добычу – все мимо, все суета, что не оставляет отпечатка ни в мыслях, ни в душе.
Леден дал о себе знать задолго до ворот – суетой на дороге, колокольным звоном, стойкими запахами съестного, щелочи и красок, старого дерева, смрада от выгребных ям. Поля сменились неровной, ухабистой пустошью, на которой в изобилии расплодились сорняки. Из зарослей вдоль оврагов слышалось хрюканье свиней, а куры деловито ковырялись в пыли, и, привычные к суете, не торопились уступать дорогу повозкам и всадникам. У городской стены виднелись прилепившиеся к ней хижины, больше похожие на сараи или загоны для скота.
– Все же мне не понять герцога, – проговорила Анастази, принимая из рук Альмы платок. – Он не любит своего замка, зато обожает дом на улице в самом сердце этого города. Но как можно жить, ежеденно обоняя такую вонь?.. Что за прихоть? И это притом, что здешний бургомистр – человек весьма дельный, и строго следит за порядком и чистотой…
Въезжали в город уже в сумерках. Массивные башни по обе стороны от повозки глядели на путников темными проемами бойниц, а рыжее пламя факелов разлилось по серым камням стен. Повозку пропустили без промедления, и Анастази подумала, что герцог Лините, видимо, все же упредил начальника караула о том, какие гости должны прибыть в Леден. Стража готовилась запирать ворота, запоздалые путники – в основном торговцы, – стреножили лошадей, располагаясь на ночлег здесь же, на небольшом пустыре, от которого расходились в стороны несколько улиц, или разбредались по ближайшим постоялым дворам; отдаленные шумы доносились из-за закрытых дверей, и тускло теплились огни над дверями харчевен и богатых домов.
Извилистая улица вела к центральной площади, стремилась к ней, как река к морю. Королева отвела в сторону край полога, глядя на громаду собора. Он проплывал мимо, заслоняя собой потемневшее беззвездное небо, могучий и надежный, как скала, словно сотворили его высшие силы, а не руки человеческие. Строительные леса почти скрывали одну из его стен, но в узких, высоких окнах был заметен свет, и до слуха королевы донеслось пение.
Хвала и восторг слышались в нем, величие и освобождение, и ожидание вечного, радостного света, которого не в силах затмить подступившая ночь.
Королева велела остановить повозку. Удержала пажа, рванувшегося было разыскать настоятеля:
– Одно лишнее, ненужное слово, Удо, и я больше никогда не возьму тебя с собой. Ни в Леден, ни куда-либо еще.
Сопровождаемая служанкой и пажом, она поднялась на крыльцо, ступила под своды, прошла между рядами колонн. Редкие светильники чадили в полумгле, трепетали от сквозняков. Храм был почти пуст, но голоса поющих наполняли его, поднимались к высоким аркам. И так величавы и прекрасны были они, так совершенны, словно не существовало неоконченной работы и сырых стен, и грубого холста, которым завесили недостроенный придел.
Анастази остановилась посередине центрального нефа, на месте, конечно, не приличествующем супруге властителя, но ни Альма, ни Удо не посмели напомнить ей об этом, не дерзнули нарушить гармонии. Так и простояла всю службу, скрыв лицо под низко надвинутым капюшоном, спрятав руки под плащом. Удо украдкой поглядывал на нее, но видел лишь подбородок и губы, повторяющие слова песнопений.
…Сама Анастази предпочла бы простой гостевой дом, вроде того, что в Тирбсте, с его деревянными стенами и слюдяными оконцами, но ее уже ждали в городской резиденции старшего из братьев Лините, герцога Хельмута, большом каменном особняке, окруженном высокой стеной и фруктовым садом. Многочисленные комнаты впечатляли роскошным убранством и хорошей мебелью, обилием драгоценной посуды. Всюду чувствовался аромат благовоний – герцог Лините долгое время жил на Востоке и перенял тамошние привычки.
Богатство этого дома, верно, пришлось бы по душе Лео Вагнеру…
Анастази поспешно отогнала от себя эти думы, покачала головой, вернула на поставец серебряное блюдо с тонким тиснением, работы восточных мастеров. Обернулась к Альме.
– Пусть немедля подают ужин. Я устала.
Пока делались необходимые приготовления, она бродила из комнаты в комнату, рассеянно оглядывая предметы обстановки, даже не пытаясь сосредоточиться на чем-то. Подумать только, уже больше восьми лет прошло с тех пор, как в этом самом соборе прежний настоятель венчал их с Торнхельмом! Было солнечное осеннее утро, и ее отец, и старший сын, и сестра стояли рядом, вместе произносили слова молитвы; и не за горами день, когда юный Оттокар, наследник вальденбургской короны, так же женихом ступит под эти своды.
Здесь его коронуют, когда настанет время, и толпа на улицах будет чествовать своего нового короля…
Эта мысль вспомнилась ей поутру, во время литургии. На сей раз королева занимала подобающее ей место – в удобном кресле с подлокотниками, на возвышении, видящая всех и видимая всем. В соборе не осталось свободного места. Множество взглядов были направлены на нее, и, зная об этом, она была торжественно-спокойна, хотя предпочла бы в этот день молиться в одиночестве.
Едва солнце поднялось над городскими улицами, собор заполнился светом, сначала нежно-розовым, затем золотым. Проникая сквозь многочисленные окна по обеим стенам, сплошь покрытым росписью, солнечные лучи расходились в стороны, точно лепестки веера, и пространство казалось подернутым туманной дымкой. В каменной кладке пола читался изысканный, строгий узор – меж крупными серыми и коричневыми плитами плитки размером поменьше, украшенные то изображением, то затейливой буквицей. Колонны из красного песчаника, устремляясь вверх, полукружьями сводов соединялись с другими колоннами; на капителях, искусно вырезанные по мягкому камню, росли неведомые леса, и населяли их причудливые звери. В окнах апсиды, над алтарем, витражи полыхали сотнями оттенков багряного, рыжего и пурпурно-алого, и в их великолепии почти терялся темно-алый королевский герб.
- Отчего эта часть до сих пор не достроена? – Анастази указала на мешковину, которая скрывала от чужих взоров проход к месту работ. Она уже знала, что не только придел, но и одна из башен вестверка до сих пор стоят в лесах, и решила задержаться, чтобы внимательней осмотреть убранство собора.
- Видите ли, моя госпожа, - помявшись, сообщил бургомистр. – Возникли непредвиденные трудности, связанные с возведением внешней стены. Да и…
- Новые расходы? Неужели не нашелся жертвователь, готовый их оплатить?
- Дело не только в этом, моя королева. Не только в расходах…
- Понимаю. Но, возможно, препятствие легче устранить, чем думается? Я хочу услышать, что скажут об этом сами строители…
Мастера, присутствовавшие здесь же, молчали, пока им не было дано дозволения говорить. Получив же его, заговорили поочередно, но поначалу весьма сдержанно.
- Так-то жаловаться нам не на что…
- Мы строим уже не первый год, а вот Венке еще в Гонтвеле работал, возводил тамошний собор. Венке уж не даст соврать! Все как везде… То, случается, камень доставят невовремя, а как привезут, так жди непогоды, и хорошо, если не даст работать только день.
