Альма, разве такой он был, когда добивался моей руки?..
– Моя госпожа, его тревога объясняется тем, что Лео Вагнер проводит рядом с вами слишком много времени…
– Лео Вагнер влюблен, – чуть помедлив, твердо произнесла Анастази. – И предмет его воздыханий – Гезина Фем. Ты хорошо знаешь ее, Альма. Это заносчивая девица, более увлеченная учеными книгами, чем радостями жизни, присущими ее возрасту. Честно говоря, мне думается, прикосновение к пергаменту древнего манускрипта ей приятней, чем тепло руки возлюбленного. К тому же чванлива до крайности; вряд ли менестрель, да еще и простолюдин, может рассчитывать на взаимность… Я жалею его, ибо хорошо знаю и семью прелестницы, и кое-что о ней самой. Он же, как всякий несчастный влюбленный, ищет совета и заступничества… И это единственное, о чем мы беседуем с Лео Вагнером в отсутствие короля.
– И все же прошу вас помнить, что его величество искренне и сильно любит вас, но не потерпит соперника. Да, он смягчился нравом с тех пор, как вы стали нашей королевой, но…
– Так успокой его и скажи, что ему не в чем упрекнуть ни королеву, ни менестреля, вся вина которого в том, что он вынужден преданно служить своему господину, каков бы тот господин ни был… И, будь любезна, подай еще канеллы, кажется, я слишком мало добавила в вино.
Альма поднесла королеве маленький серебряный поднос, на котором стояли серебряные же круглые коробочки со специями. Королева неторопливо взяла одну, открыла, поднесла к лицу, вдыхая аромат.
– Веницейский посол преподнес в дар его величеству большой короб канеллы. Торнхельм равнодушен к ней, и предпочитает простое вино подогретому, а я люблю. А вообще, дурно, что только иноземные купцы имеют привилегию привозить к нам пряности – не сомневаюсь, они требуют для себя гораздо больше серебра, чем те на самом деле стоят…
– За канеллу порой приходится платить человеческими жизнями, моя госпожа. Говорят, ее отбирают у страшных животных, похожих на крыс. А живут те звери у самых аравийских озер…
Произнося это, служанка невольно округлила глаза, словно речь шла о чем-то необычайном и чудесном, и притом происходящем в Вальденбурге. На деле она весьма приблизительно представляла себе, что такое аравийские озера и где они находятся. Небылицами ее снабжал Михаэль, который то ли выспрашивал все это у хитроватых купцов, испокон веков готовых приврать ради успеха сделки, то ли – и вернее всего – придумывал сам, ибо хорошо умел это делать. При короле Альма говорить подобное не решалась – Торнхельм неизменно подвергал сомнению и насмешкам каждое слово. Королева снисходительней относилась к разным выдумкам, хоть и не забывала упомянуть, что, прежде чем верить сказкам, надобно узнать, что пишут на этот счет в своих книгах люди мудрые и ученые.
– Возможно, так и есть, Альма. Я читала у Виллиганда Айльского, что места, где она произрастает, кишат множеством ядовитых змей, так что сборщикам приходится облачаться в воловьи шкуры, оставляя открытыми лишь глаза. Но каким же радостным теплом веет этот аромат! Должно быть, оттого, что на востоке почти нет зимы…
Когда она закрыла коробочку и поставила обратно на поднос, прямо в ладонь Альме упал золотой перстень с крупным рубином, еще хранящий тепло королевской руки.
***
Утренний туман неохотно уступал место солнцу и теплу – отползал в низины, протягивал белые хвосты по балкам и оврагам. Гудели рога и трубы, скрипели колеса повозок. На помосте и трибунах уже собрались люди; герольды выкрикивали распоряжения, сверяли списки и изображения гербов, не торопясь объявлять участников, ибо сегодня зрителям предстояло увидеть самые захватывающие поединки.
Вчера поутру рыцари показывали свое искусство в копейных сшибках, а потом здесь же, на ристалище, было разыграно представление с участием множества акробатов, жонглеров и певцов. Они показывали веселые, немного непристойные сценки, которые обыкновенно показывают на площадях; а затем, легко сменив тон, почти полностью изложили поучительную историю Хадемара Эсвигского, плута и стяжателя, отрекшегося от неправедных дел и отправившегося в священные восточные земли, дабы воевать за церковь и короля.
Анастази почти не смотрела на поле – думы ее были о том, что вот, скоро пройдет и этот день, завершающий турнир, а дальше… Дальше тишина и одиночество. Несомненно, Лео Вагнер вскоре забудет ее и утешится новой любовью…
Королева твердо решила, что найдет время и место для единственного прощального свидания. Да, это неприлично и опасно – но, в конце концов, уже не раз и не два они обманывали стражу и скрывались от слуг. Что может помешать им теперь?
Опять грязный постоялый двор в Гюнттале? Замковый сад? Или купальня на берегу Теглы, где утром так приятно касаться прохладной воды, подставлять плечи солнечным лучам?..
Эрих Кленце сегодня щеголял в ярко-синем плаще, заколотом на левом плече фибулой, снятой с поверженного противника. После боя барон, проявив щедрость, граничащую с расточительностью, оставил дрангольмцу его оружие, но забрал прекрасную вещь, и теперь столь беззастенчиво хвастался трофеем, что Анастази – впрочем, не скрывая гордости за сына, – посоветовала ему вспомнить, что скромность является такой же добродетелью рыцаря, как и доблесть.
Кристоф Хаккен, с поклоном приблизившись, опустился перед Анастази на одно колено. Королева с удивлением взглянула на него, не сразу поняв, чего он желает.
– Напутствуй меня, госпожа.
Тогда Анастази повязала ему на плечо свой платок, поцеловала холодный металл шлема – в память о тех беззаботных временах, когда юный барон Хаккен казался ей самым желанным рыцарем на свете.
– Как все-таки коварна мирная жизнь, – сказала она затем. – Сердце становится податливым, а дух – слабым. Что можно считать делом, более достойным для воина, чем бой? А я смотрю и не знаю, какое чувство во мне сильней – восхищение или страх…
– Мужчины будут сражаться, пока светит солнце и мир такой, каков он есть, – ответил Лео. Он, как и прежде, стоял за левым плечом королевы, гордо выпрямившись и заложив руки за спину, надменный и довольный собой. – У тебя нежная душа, королева, но все происходящее естественно.
– А что будет, если мир изменится? – не без лукавства спросила Евгения. – Он ведь может измениться.
– Ничего. Мы будем драться за вас еще яростней, вот и все, моя герцогиня.
– Вот эту нелепую болтовню я слушаю целыми днями, – сказал Торнхельм, обращаясь к Вольфу. – Ей-богу, это стоит мне многих сил.
Он повернулся к Михаэлю и приказал нести оружие.
– Куда же? – спросила Анастази. – Рано ведь еще.
– Хаккен разделается с этим неумехой в два счета, Ази.
– Да, но до этого мне тоже надо будет кое с кем разделаться – с нашим загадочным гостем, – напомнил Вольф, кивнув в сторону ограждения, где у самого поля, опираясь на меч, стоял воин в богатых доспехах и длинной накидке, под которой не было видно герба. – Все наши дамы только о нем и говорят, потому что он появился вчера утром и лишил надежд на приз, а значит и на женскую благосклонность, половину рыцарей, многие из которых считали себя великими воинами, – Вольф усмехнулся. – А он не желает даже снять шлем и хоть немного утолить всеобщее любопытство!
– Возможно ли ему по его происхождению вызывать тебя на поединок, мой супруг? – спросила Маргарита, касаясь плеча мужа. – И отчего он не желает назвать своего имени или показать лица?..
– Поверь, любовь моя, тебе нечего опасаться, – с некоторым раздражением отвечал ей Вольф. – Почтенные судьи показали мне его герб – и я не нашел ничего зазорного в том, чтобы выйти против такого противника. Желание не разглашать до поры своего имени и не показывать лица также вполне законно, и заслуживает уважения.
– Должно быть, сей рыцарь связан обетом или же не хочет, чтобы кто-нибудь из присутствующих его узнал, – проговорила Евгения.
Герцогиня скучала. Накануне герцога Лините постигла неудача: он сильно повредил ногу во время конного поединка на копьях, и был вынужден отказаться от мысли выйти на поле в завершающий день. Кроме того, вопреки ожиданиям, его супруга явилась на праздник, дабы поддержать брата, графа Ольфинга. Она взяла с собой юного Тасси Лините, и теперь герцог сидел рядом с женой и сыном, бледный и хмурый, страдающий от раны и от вынужденной разлуки с возлюбленной.
– Возможно, он просто редкостно некрасив, – рассмеялась Анастази. – Или застенчив, как послушник.
– Или задолжал большую сумму серебром кому-нибудь из королевских вельмож…
– Брат мой, – обратилась Анастази к Вольфу. – Прошу тебя, сделай так, чтобы дамам не пришлось слишком долго теряться в догадках относительно того, хорош ли собой этот рыцарь или нет… Муки любопытства поистине несносны!..
С улыбкой, сулившей, казалось, исполнение и не столь скромных желаний, тевольтский король обещал ей это.
…Любопытство самого короля было удовлетворено вполне. После первого же обмена ударами Вольф понял, что дело плохо. Противник ему достался умный и опасный. Он не совершал промахов, не давал пощады, и умел обуздывать ярость, что с некоторых пор давалось самому Вольфу с большим трудом, ибо временами она с успехом заменяла ему все другие чувства.
Все больше ожесточаясь, король уже не хотел думать о тактике – лишь о победе.
Ему не было страшно, но краем глаза он заметил, как неподвижно застыла в своем кресле Маргарита, как напряжены ее руки, стиснувшие ткань платья. Зачем она боится за меня, промелькнуло в голове, и ответ пришел немедленно – клинок переломился с глухим, отрывистым лязгом. Король успел-таки выхватить кинжал, но тут же получил удар сокрушительной силы, выронил оружие и опустился на землю, корчась от боли. Теперь оставалось только смотреть, как соперник вскидывает меч – воины сразу же бросились к нему, чтобы у него и мысли не было причинить вред королю, – и герольд объявляет незнакомца победителем.
Кристоф Хаккен и Лео поспешили на поле, но Вольф собрался с силами и вернулся на помост без посторонней помощи. Из-под наплечья густо сочилась кровь, и Вольф отодвинулся от супруги, жалея ее красивое золотое платье.
– Вольф, о Боже мой, – проговорила Маргарита, совершенно позабыв про свой наряд, и первая, выхватив из рук лекаря перевязку, осторожно прижала чистую ткань к ране.
– Да, – сказал Торнхельм, глядя в сторону незнакомца. – Этот – великий воин.
– Это так, – процедил Вольф. – И, должен признать, победу свою он заслужил, хоть я и лишился отличного меча.
Тем временем победитель в сопровождении герольда поднялся на помост за наградой. Неизвестный так и не снял шлема, и Торнхельм недобро усмехнулся.
– В тебе много гордости, рыцарь, но ты имеешь на нее право. Ты заслуживаешь награды и получишь ее из рук прекраснейших дам.
– Это великая честь для меня, – ответил незнакомец. Голос у него был красивый, низкий. Обладателю такого голоса хотелось доверять. – Но я… я не смогу этого сделать, ибо дал обет, пообещав, что ни одна женщина, кроме той, которую я люблю, не коснется меня.
– Надеюсь, это было не слишком опрометчивым решением, – ехидно бросил Вольф, для которого подобные безусловные обещания давно остались в прошлом, в юности, с которой он расстался. Анастази и Евгения, уже стоявшие рядом с Торнхельмом, переглянулись, и сердце младшей из сестер вдруг дрогнуло отчаянно и счастливо, но она не нашла в себе сил, чтобы взглянуть на незнакомца.
– Ты чересчур строптив, воин, – глухо сказал Торнхельм. – Я ценю такую преданность женщине; однако жду, что ты хотя бы снимешь шлем и назовешь свое имя, дабы мы могли узнать, кого нам чествовать как одного из победителей сегодняшнего турнира.
– Что ж, – сказал незнакомец. – Это справедливое требование, великий король, тем более что герольды хорошо выполняют свои обязанности, и не допустили бы меня к поединку, не назови я им своего имени. Я – князь Маркус Райнарт, хозяин замка Эрлинген и господин земель по обе стороны реки Арет.
С этими словами он снял шлем, и Евгения, наконец поднявшая голову, ахнула и сделала шаг вперед.
– Так это вы?!
Он взглянул на нее, и в этом взгляде Евгения прочитала узнавание – и нежность, невероятную нежность, захлестывающую с ног до головы. Да и как еще он мог на нее смотреть, ее прекрасный странник, тот, которого она так ждала и одновременно так мало надеялась увидеть?
Маркус Райнарт склонил голову и опустился на одно колено.
– Моя госпожа…
Евгения подала ему обе руки, и он прижался к ним губами с почтением и нежностью.
– Не нарушаешь ли ты теперь свое обещание, князь?..
Не глядя на тевольтского короля, Райнарт ответил, что отныне клятва не имеет смысла и должна быть забыта, ибо суть ее исполнена.
– Что ж, видно, случается, что и сказки оживают, и даже в наше время есть истинные рыцари, помнящие, что такое верность данному слову, – пробормотал Вольф, морщась от боли в сломанной ключице. – Будь же нашим гостем, Маркус Райнарт!..
Он велел поднести князю вина. Райнарт принял чашу, пригубил, потом вернул слуге. Выпрямился – высокий, сероглазый, с резкой линией скул и чуть заметными жесткими складками у губ. Он словно явился сюда из дивной легенды, из той книги, что Лео подарил Анастази – могучий воин, правитель большой земли, зримое воплощение силы, воли и благородства. Дернул шнуровку накидки, сбрасывая плащ на руки подбежавшему слуге, и на доспехах сверкнул золотом и перламутром княжеский герб.
Лео Вагнер, поклонившись, подал Евгении меч в богато украшенных ножнах – старинный клинок, когда-то принадлежавший давно ушедшей королевской династии.
– Осторожней, госпожа герцогиня. Это нелегкая ноша.
– Не беспокойся за меня, менестрель, – ответила Евгения; Лео, усмехнувшись, сделал шаг назад, как бы случайно взялся за спинку кресла. Герцогиня заметила, как сестра украдкой коснулась руки менестреля.
Райнарт, конечно же, не мог позволить ей ожидания. Протянул руки к затрепетавшим ладоням.
– Благодарю, моя госпожа. Желаю, чтобы этот меч верой и правдой служил тебе. Позволь мне быть твоим воином и защитником.
После короткого перерыва должен был состояться главный бой. Когда настало время, с двух сторон от помоста звонко запели трубы, взметнулись знамена. Вслед за этим один из герольдов приблизился к королевской трибуне и спросил, соизволит ли его величество король Вольф выйти на поле самолично, или пожелает выставить вместо себя воина, умениям которого доверяет.
– В таком случае вы, мой государь, также вправе выставить вместо себя другого рыцаря, – добавил герольд, обращаясь к Торнхельму, и поклонился, приложив правую руку к сердцу.
– Видит Бог, я желал выйти сегодня на поле, – громко произнес Вольф, поднявшись на ноги. – Однако для истинного воина немного чести одолеть того, кто может сражаться лишь одной рукой, и я определенно не желаю такой славы своему любезному брату! – тут он повернулся к Торнхельму и Анастази и слегка поклонился. – Поэтому вместо меня на поле выйдет барон Кристоф Хаккен, и я уверен, что он будет биться так же неистово и бесстрашно, как сделал бы это я сам!
Кристоф Хаккен тотчас же поднялся на ноги, склонился перед сюзереном.
– Благодарю тебя за столь высокую честь, мой король.
В свою очередь королева Маргарита повязала на предплечье барону ленту, снятую с рукава платья, и напутствовала его.
– Моя госпожа, его тревога объясняется тем, что Лео Вагнер проводит рядом с вами слишком много времени…
– Лео Вагнер влюблен, – чуть помедлив, твердо произнесла Анастази. – И предмет его воздыханий – Гезина Фем. Ты хорошо знаешь ее, Альма. Это заносчивая девица, более увлеченная учеными книгами, чем радостями жизни, присущими ее возрасту. Честно говоря, мне думается, прикосновение к пергаменту древнего манускрипта ей приятней, чем тепло руки возлюбленного. К тому же чванлива до крайности; вряд ли менестрель, да еще и простолюдин, может рассчитывать на взаимность… Я жалею его, ибо хорошо знаю и семью прелестницы, и кое-что о ней самой. Он же, как всякий несчастный влюбленный, ищет совета и заступничества… И это единственное, о чем мы беседуем с Лео Вагнером в отсутствие короля.
– И все же прошу вас помнить, что его величество искренне и сильно любит вас, но не потерпит соперника. Да, он смягчился нравом с тех пор, как вы стали нашей королевой, но…
– Так успокой его и скажи, что ему не в чем упрекнуть ни королеву, ни менестреля, вся вина которого в том, что он вынужден преданно служить своему господину, каков бы тот господин ни был… И, будь любезна, подай еще канеллы, кажется, я слишком мало добавила в вино.
Альма поднесла королеве маленький серебряный поднос, на котором стояли серебряные же круглые коробочки со специями. Королева неторопливо взяла одну, открыла, поднесла к лицу, вдыхая аромат.
– Веницейский посол преподнес в дар его величеству большой короб канеллы. Торнхельм равнодушен к ней, и предпочитает простое вино подогретому, а я люблю. А вообще, дурно, что только иноземные купцы имеют привилегию привозить к нам пряности – не сомневаюсь, они требуют для себя гораздо больше серебра, чем те на самом деле стоят…
– За канеллу порой приходится платить человеческими жизнями, моя госпожа. Говорят, ее отбирают у страшных животных, похожих на крыс. А живут те звери у самых аравийских озер…
Произнося это, служанка невольно округлила глаза, словно речь шла о чем-то необычайном и чудесном, и притом происходящем в Вальденбурге. На деле она весьма приблизительно представляла себе, что такое аравийские озера и где они находятся. Небылицами ее снабжал Михаэль, который то ли выспрашивал все это у хитроватых купцов, испокон веков готовых приврать ради успеха сделки, то ли – и вернее всего – придумывал сам, ибо хорошо умел это делать. При короле Альма говорить подобное не решалась – Торнхельм неизменно подвергал сомнению и насмешкам каждое слово. Королева снисходительней относилась к разным выдумкам, хоть и не забывала упомянуть, что, прежде чем верить сказкам, надобно узнать, что пишут на этот счет в своих книгах люди мудрые и ученые.
– Возможно, так и есть, Альма. Я читала у Виллиганда Айльского, что места, где она произрастает, кишат множеством ядовитых змей, так что сборщикам приходится облачаться в воловьи шкуры, оставляя открытыми лишь глаза. Но каким же радостным теплом веет этот аромат! Должно быть, оттого, что на востоке почти нет зимы…
Когда она закрыла коробочку и поставила обратно на поднос, прямо в ладонь Альме упал золотой перстень с крупным рубином, еще хранящий тепло королевской руки.
ГЛАВА 16
***
Утренний туман неохотно уступал место солнцу и теплу – отползал в низины, протягивал белые хвосты по балкам и оврагам. Гудели рога и трубы, скрипели колеса повозок. На помосте и трибунах уже собрались люди; герольды выкрикивали распоряжения, сверяли списки и изображения гербов, не торопясь объявлять участников, ибо сегодня зрителям предстояло увидеть самые захватывающие поединки.
Вчера поутру рыцари показывали свое искусство в копейных сшибках, а потом здесь же, на ристалище, было разыграно представление с участием множества акробатов, жонглеров и певцов. Они показывали веселые, немного непристойные сценки, которые обыкновенно показывают на площадях; а затем, легко сменив тон, почти полностью изложили поучительную историю Хадемара Эсвигского, плута и стяжателя, отрекшегося от неправедных дел и отправившегося в священные восточные земли, дабы воевать за церковь и короля.
Анастази почти не смотрела на поле – думы ее были о том, что вот, скоро пройдет и этот день, завершающий турнир, а дальше… Дальше тишина и одиночество. Несомненно, Лео Вагнер вскоре забудет ее и утешится новой любовью…
Королева твердо решила, что найдет время и место для единственного прощального свидания. Да, это неприлично и опасно – но, в конце концов, уже не раз и не два они обманывали стражу и скрывались от слуг. Что может помешать им теперь?
Опять грязный постоялый двор в Гюнттале? Замковый сад? Или купальня на берегу Теглы, где утром так приятно касаться прохладной воды, подставлять плечи солнечным лучам?..
Эрих Кленце сегодня щеголял в ярко-синем плаще, заколотом на левом плече фибулой, снятой с поверженного противника. После боя барон, проявив щедрость, граничащую с расточительностью, оставил дрангольмцу его оружие, но забрал прекрасную вещь, и теперь столь беззастенчиво хвастался трофеем, что Анастази – впрочем, не скрывая гордости за сына, – посоветовала ему вспомнить, что скромность является такой же добродетелью рыцаря, как и доблесть.
Кристоф Хаккен, с поклоном приблизившись, опустился перед Анастази на одно колено. Королева с удивлением взглянула на него, не сразу поняв, чего он желает.
– Напутствуй меня, госпожа.
Тогда Анастази повязала ему на плечо свой платок, поцеловала холодный металл шлема – в память о тех беззаботных временах, когда юный барон Хаккен казался ей самым желанным рыцарем на свете.
– Как все-таки коварна мирная жизнь, – сказала она затем. – Сердце становится податливым, а дух – слабым. Что можно считать делом, более достойным для воина, чем бой? А я смотрю и не знаю, какое чувство во мне сильней – восхищение или страх…
– Мужчины будут сражаться, пока светит солнце и мир такой, каков он есть, – ответил Лео. Он, как и прежде, стоял за левым плечом королевы, гордо выпрямившись и заложив руки за спину, надменный и довольный собой. – У тебя нежная душа, королева, но все происходящее естественно.
– А что будет, если мир изменится? – не без лукавства спросила Евгения. – Он ведь может измениться.
– Ничего. Мы будем драться за вас еще яростней, вот и все, моя герцогиня.
– Вот эту нелепую болтовню я слушаю целыми днями, – сказал Торнхельм, обращаясь к Вольфу. – Ей-богу, это стоит мне многих сил.
Он повернулся к Михаэлю и приказал нести оружие.
– Куда же? – спросила Анастази. – Рано ведь еще.
– Хаккен разделается с этим неумехой в два счета, Ази.
– Да, но до этого мне тоже надо будет кое с кем разделаться – с нашим загадочным гостем, – напомнил Вольф, кивнув в сторону ограждения, где у самого поля, опираясь на меч, стоял воин в богатых доспехах и длинной накидке, под которой не было видно герба. – Все наши дамы только о нем и говорят, потому что он появился вчера утром и лишил надежд на приз, а значит и на женскую благосклонность, половину рыцарей, многие из которых считали себя великими воинами, – Вольф усмехнулся. – А он не желает даже снять шлем и хоть немного утолить всеобщее любопытство!
– Возможно ли ему по его происхождению вызывать тебя на поединок, мой супруг? – спросила Маргарита, касаясь плеча мужа. – И отчего он не желает назвать своего имени или показать лица?..
– Поверь, любовь моя, тебе нечего опасаться, – с некоторым раздражением отвечал ей Вольф. – Почтенные судьи показали мне его герб – и я не нашел ничего зазорного в том, чтобы выйти против такого противника. Желание не разглашать до поры своего имени и не показывать лица также вполне законно, и заслуживает уважения.
– Должно быть, сей рыцарь связан обетом или же не хочет, чтобы кто-нибудь из присутствующих его узнал, – проговорила Евгения.
Герцогиня скучала. Накануне герцога Лините постигла неудача: он сильно повредил ногу во время конного поединка на копьях, и был вынужден отказаться от мысли выйти на поле в завершающий день. Кроме того, вопреки ожиданиям, его супруга явилась на праздник, дабы поддержать брата, графа Ольфинга. Она взяла с собой юного Тасси Лините, и теперь герцог сидел рядом с женой и сыном, бледный и хмурый, страдающий от раны и от вынужденной разлуки с возлюбленной.
– Возможно, он просто редкостно некрасив, – рассмеялась Анастази. – Или застенчив, как послушник.
– Или задолжал большую сумму серебром кому-нибудь из королевских вельмож…
– Брат мой, – обратилась Анастази к Вольфу. – Прошу тебя, сделай так, чтобы дамам не пришлось слишком долго теряться в догадках относительно того, хорош ли собой этот рыцарь или нет… Муки любопытства поистине несносны!..
С улыбкой, сулившей, казалось, исполнение и не столь скромных желаний, тевольтский король обещал ей это.
…Любопытство самого короля было удовлетворено вполне. После первого же обмена ударами Вольф понял, что дело плохо. Противник ему достался умный и опасный. Он не совершал промахов, не давал пощады, и умел обуздывать ярость, что с некоторых пор давалось самому Вольфу с большим трудом, ибо временами она с успехом заменяла ему все другие чувства.
Все больше ожесточаясь, король уже не хотел думать о тактике – лишь о победе.
Ему не было страшно, но краем глаза он заметил, как неподвижно застыла в своем кресле Маргарита, как напряжены ее руки, стиснувшие ткань платья. Зачем она боится за меня, промелькнуло в голове, и ответ пришел немедленно – клинок переломился с глухим, отрывистым лязгом. Король успел-таки выхватить кинжал, но тут же получил удар сокрушительной силы, выронил оружие и опустился на землю, корчась от боли. Теперь оставалось только смотреть, как соперник вскидывает меч – воины сразу же бросились к нему, чтобы у него и мысли не было причинить вред королю, – и герольд объявляет незнакомца победителем.
Кристоф Хаккен и Лео поспешили на поле, но Вольф собрался с силами и вернулся на помост без посторонней помощи. Из-под наплечья густо сочилась кровь, и Вольф отодвинулся от супруги, жалея ее красивое золотое платье.
– Вольф, о Боже мой, – проговорила Маргарита, совершенно позабыв про свой наряд, и первая, выхватив из рук лекаря перевязку, осторожно прижала чистую ткань к ране.
– Да, – сказал Торнхельм, глядя в сторону незнакомца. – Этот – великий воин.
– Это так, – процедил Вольф. – И, должен признать, победу свою он заслужил, хоть я и лишился отличного меча.
Тем временем победитель в сопровождении герольда поднялся на помост за наградой. Неизвестный так и не снял шлема, и Торнхельм недобро усмехнулся.
– В тебе много гордости, рыцарь, но ты имеешь на нее право. Ты заслуживаешь награды и получишь ее из рук прекраснейших дам.
– Это великая честь для меня, – ответил незнакомец. Голос у него был красивый, низкий. Обладателю такого голоса хотелось доверять. – Но я… я не смогу этого сделать, ибо дал обет, пообещав, что ни одна женщина, кроме той, которую я люблю, не коснется меня.
– Надеюсь, это было не слишком опрометчивым решением, – ехидно бросил Вольф, для которого подобные безусловные обещания давно остались в прошлом, в юности, с которой он расстался. Анастази и Евгения, уже стоявшие рядом с Торнхельмом, переглянулись, и сердце младшей из сестер вдруг дрогнуло отчаянно и счастливо, но она не нашла в себе сил, чтобы взглянуть на незнакомца.
– Ты чересчур строптив, воин, – глухо сказал Торнхельм. – Я ценю такую преданность женщине; однако жду, что ты хотя бы снимешь шлем и назовешь свое имя, дабы мы могли узнать, кого нам чествовать как одного из победителей сегодняшнего турнира.
– Что ж, – сказал незнакомец. – Это справедливое требование, великий король, тем более что герольды хорошо выполняют свои обязанности, и не допустили бы меня к поединку, не назови я им своего имени. Я – князь Маркус Райнарт, хозяин замка Эрлинген и господин земель по обе стороны реки Арет.
С этими словами он снял шлем, и Евгения, наконец поднявшая голову, ахнула и сделала шаг вперед.
– Так это вы?!
Он взглянул на нее, и в этом взгляде Евгения прочитала узнавание – и нежность, невероятную нежность, захлестывающую с ног до головы. Да и как еще он мог на нее смотреть, ее прекрасный странник, тот, которого она так ждала и одновременно так мало надеялась увидеть?
Маркус Райнарт склонил голову и опустился на одно колено.
– Моя госпожа…
Евгения подала ему обе руки, и он прижался к ним губами с почтением и нежностью.
– Не нарушаешь ли ты теперь свое обещание, князь?..
Не глядя на тевольтского короля, Райнарт ответил, что отныне клятва не имеет смысла и должна быть забыта, ибо суть ее исполнена.
– Что ж, видно, случается, что и сказки оживают, и даже в наше время есть истинные рыцари, помнящие, что такое верность данному слову, – пробормотал Вольф, морщась от боли в сломанной ключице. – Будь же нашим гостем, Маркус Райнарт!..
Он велел поднести князю вина. Райнарт принял чашу, пригубил, потом вернул слуге. Выпрямился – высокий, сероглазый, с резкой линией скул и чуть заметными жесткими складками у губ. Он словно явился сюда из дивной легенды, из той книги, что Лео подарил Анастази – могучий воин, правитель большой земли, зримое воплощение силы, воли и благородства. Дернул шнуровку накидки, сбрасывая плащ на руки подбежавшему слуге, и на доспехах сверкнул золотом и перламутром княжеский герб.
Лео Вагнер, поклонившись, подал Евгении меч в богато украшенных ножнах – старинный клинок, когда-то принадлежавший давно ушедшей королевской династии.
– Осторожней, госпожа герцогиня. Это нелегкая ноша.
– Не беспокойся за меня, менестрель, – ответила Евгения; Лео, усмехнувшись, сделал шаг назад, как бы случайно взялся за спинку кресла. Герцогиня заметила, как сестра украдкой коснулась руки менестреля.
Райнарт, конечно же, не мог позволить ей ожидания. Протянул руки к затрепетавшим ладоням.
– Благодарю, моя госпожа. Желаю, чтобы этот меч верой и правдой служил тебе. Позволь мне быть твоим воином и защитником.
После короткого перерыва должен был состояться главный бой. Когда настало время, с двух сторон от помоста звонко запели трубы, взметнулись знамена. Вслед за этим один из герольдов приблизился к королевской трибуне и спросил, соизволит ли его величество король Вольф выйти на поле самолично, или пожелает выставить вместо себя воина, умениям которого доверяет.
– В таком случае вы, мой государь, также вправе выставить вместо себя другого рыцаря, – добавил герольд, обращаясь к Торнхельму, и поклонился, приложив правую руку к сердцу.
– Видит Бог, я желал выйти сегодня на поле, – громко произнес Вольф, поднявшись на ноги. – Однако для истинного воина немного чести одолеть того, кто может сражаться лишь одной рукой, и я определенно не желаю такой славы своему любезному брату! – тут он повернулся к Торнхельму и Анастази и слегка поклонился. – Поэтому вместо меня на поле выйдет барон Кристоф Хаккен, и я уверен, что он будет биться так же неистово и бесстрашно, как сделал бы это я сам!
Кристоф Хаккен тотчас же поднялся на ноги, склонился перед сюзереном.
– Благодарю тебя за столь высокую честь, мой король.
В свою очередь королева Маргарита повязала на предплечье барону ленту, снятую с рукава платья, и напутствовала его.
