– Ты говорила, что битв не было, – вспоминаю я.
– Их и не было. Крестовый поход на мужчин прошёл гладко. Сотни лет подготовки сделали своё дело. А армия использовалась только как элемент запугивания. После того, как пали последние оплоты мужского сопротивления, после того, как все мужчины вроде как согласились приклониться перед женщинами, настала эпоха спокойствия. Следующие триста лет женское сообщество занялось тем, что усилила своё мировое влияние, вытеснив мужчин практически из всех интеллектуальных сфер деятельности и превратив их в самых настоящих рабов. Одних отправили на шахты, других записали в прислугу, а третьих заставили удовлетворять все самые извращённые женские потребности.
– Отдельная профессия удовлетворителей?
– Именно. В неё даже набирали тех, кто обладал только самыми лучшими мужскими качествами. И говоря о мужских качествах, я подразумеваю телосложение, размер члена и умение работать языком. В какой-то момент среди мужчин даже возникла борьба за должность удовлетворителя, так как платили очень неплохо, а секса хотелось всем. Ублажать себя рукой до конца жизни, пахая на какой-нибудь заброшенной богом шахте, не хотелось никому.
Меня слабо передёргивает.
– Ужа какой, – говорю я.
– Как я уже и говорила – то, что для тебя необычно и отвратительно, для нас норма. Так как же, как для нас отвратителен тот факт, что в вашем обществе до сих пор правят мужчины. – А напоследок она говорит: – Но ты привыкнешь.
И, если честно, я уже не знаю, привыкну ли я или сойду с ума от постоянных неожиданных поворотов. Ещё вчера я непонятно как оказалась в неизвестном мне мире, но довольно быстро с этим смирилась. А потом оказалось, что смирилась я только благодаря какой-то там сыворотки смирения. Под вечер эта сыворотка наверняка перестала действовать, поэтому я и не знала, что сказать маме, снова осознав всю нестандартность своего положения.
А сегодня Клив поделилась со мной таблетками, которые, вроде как, должны успокаивать и дарить некое чувство удовольствия, но это всё равно не спасает от той каши, которая сейчас крутиться у меня в голове.
Ещё вчера я думала, что быстро привыкну к это миру. Думала, что этот мир создали прямо для меня. Но сегодня я в этом уже не уверена. И не то что бы всё, что я узнала сегодня, как-то сильно покоробило или… просто… просто я до сих пор не могу привыкнуть. Чувствую себя не в своей тарелке…
Я спрашиваю у Клив:
– А что насчёт укротительниц? Кажется, в начале истории ты говорила что-то о них.
– Во времена трёхсотлетнего затишья укротительницами стали называть участниц того секретного подразделения, которое выполняло всю грязную работу во время становления тайного женского сообщества. Надеюсь, не нужно объяснять, почему их назвали именно так?
– Потому что они укрощали королей? – говорю я.
– Не только королей, но и всех, кого нужно было укротить.
– Ясно, – говорю я и делаю небольшую паузу. После чего снова спрашиваю: – Они работали даже во время затишья?
– Конечно, – отвечает Клив так, словно это какой-то очевидный факт. – Многим дамочкам нового мира требовались услуги укротительниц, когда их мужчины начинали мнить о себе слишком много.
– И что укротительницы делали с такими мужчинами?
Клив отвечает вопросом на вопрос:
– Что делают с непослушными рабынями вашего мира?
– У нас нет рабынь.
– Не говори глупостей. У вас есть извращённые мужчины, готовые платить извращённым женщинам деньги за то, чтобы насиловать их. И не просто насиловать, а при помощи нестандартных для вашей культуры инструментов – бондаж, порка, фут-фетиш и прочие атрибуты того, что у нас считается нормой по отношению к мужчинам.
– БДСМ?
– Да. И ведь многим девушкам вашего мира со временем начинает это нравится не из-за денег, а благодаря самому ощущению униженности.
– Ну не знаю…
– Зато я знаю. Я достаточно хорошо изучала культура вашего мира, чтобы не знать таких банальных вещей.
– Допустим, что так.
– Раз так, то и вопрос на твой ответ очевиден. Укротительницы укрощали непослушных мужчин с помощью унижения, принуждения и иногда, когда обычные словесные угрозы не помогали, нанося вполне реальную физическую боль.
– В общем, делали всё, что делают наши современницы, – резюмирую я.
– Мне нравится твой настрой, – довольно произносит Клив, – впервые я слышу от тебя слово «наш».
Действительно, чего это я?
– Ладно, забудем об этом, – говорю я так, будто они и впрямь собираются об этом забыть. Ага. Ничего они не собираются. – Что в итоге?
Клив вдохновлённо продолжает:
– В итоге триста лет затишья кончились тогда, когда рабы обнаглели на столько, что не просто перестали слушать своих хозяек, но и банально начали им дерзить. Грубые отказы постепенно переросли в сопротивление послушанию, а чуть позже каста рабов подняла самое настоящее восстание. Сотни мужчин вышли на площади мегаполисов и начали проповедовать антиматриархальные речи, требуя вернуть равенство. Представь себе, когда-то они были хозяевами этого мира, когда-то они вершили судьбу, а теперь эти неудачники, порабощённые женщинами, вышли на улицы, чтобы прокричать свои жалкие кричалки. Представь, как жалко это выглядело. В них не осталось ничего от прежних мужчин. Эти мужчины больше походили на глупых детишек, которым не дали их любимую карамельку на палочке. Но, так или иначе, несерьёзное отношение женщин к бунту и их самоуверенность привели к тому, что сотни превратились в тысячи, а тысячи переросли в сотни тысяч.
– Началась война?
– К счастью, нет. Восставших быстро угомонили, но угомонить повстанческие настроения уже было сложнее. И вот уже в середине тысяча семисотых мужчины восстали по-настоящему. Захватив несколько колоний в процветающей, но не столь развитой, как европейский мир, Америке, благодаря эффекту неожиданности, мужчины основали там аванпост сопротивления.
– Потребовали независимости? Прямо как история США, – подмечаю я.
– Я же говорила, что наши миры практически близнецы.
Внезапно в разговор вмешивается Мили:
– Ох, как же вы долго всё это рассказываете, – устало сообщает она.
– Можешь быстрее? – говорит Клив. – Ну так расскажи сама.
Я смотрю на Мили, затем на Клив, затем снова на Мили, и понимаю, что услышанное ничуть не пугает малышку Мили. Потому она тут же начинает излагать свою версию:
– Короче, они там немного повоевали. Женщины вроде как даже отправляли своих суперкрутых современных роботов, но мужчины смогли отбиться, так как сами сидели в неплохой позиции – на побережье, – и обстрелами топили все корабли, что приплывали к ним. И так как женщины не были готовы к серьёзной войне, так как кроме дурацких роботов у них ничего не было, а в душе они всегда были пацифистами, – слово «пацифист» произносится с явной иронией или сарказмом, – то и воевать они ни с кем не собирались. Потому быстро подписали мирное соглашение, по которому большая часть мужчин получала свободу и ещё им отдавались целые две Америки. Понятия не имею, как эти крутые дамочки позволили себе допустить такое, но, что есть, то есть. Я всё верно говорю, госпожа министр?
– Именно так, – ничуть не расстроившись, отвечает Клив. Видно, что язвительное отношение Мили совсем не задевает министра. – Мы подарили мужчинам землю и иллюзию свободы, но при одном только условии – раз в месяц на континент будет прибывать группа женщин, которые будут отбирать определённое количество мужчин для службы.
– Для службы на вас? – уточняю я.
– Именно, – отвечает Клив.
– Можно сказать, так и появилась современная версия укротительниц, – вмешивается Мили. – Группа хорошо обученных шлюх, призванных выполнять самую грязную работу.
– Не преувеличивай, – недовольствует Клив. – Вы выполняете роль правой руки нашего правительства, которое просто-напросто собирает положенное ему по закону.
– Дань, – шепчу я себе под нос. – Дань в виде живых людей.
– И ты не преувеличивай тоже, – внезапно грубо обращается она ко мне. – Мужчины это не люди! Если дать волю мужчине, он уничтожить всё, что его окружает! Он использует это и выкинет за ненадобностью! Точно так же, как древние мужчины использовали женщин просто для того, чтобы те рожали им наследие!
Такой реакции от Клив я точно не ожидала. Она прямо-таки взбешена. Ещё чуть-чуть и она ударит кулаком по столу или сделать ещё чего похуже. Например, изобьёт нас…
Но внезапно она успокаивается. Она достаёт из маленького кармашка своего официального костюма капсулу – ту самую, в которой хранятся таблетки, – вынимает оттуда две штуки, резким движением руки закидывает их внутрь и закрывает глаза в ожидании того, когда же они подействуют.
Спустя некоторое время, за которое мы с Мили успеваем только напугано помолчать, Клив открывает глаза, опускает голову, заталкивает капсулу обратно в костюм, сменяет расслабленное выражение лица на улыбчивое – своё стандартное, – и говорит, обращаясь ко мне:
– Ты должна гордиться тем, что ты женщина.
Я молчу. Не знаю, что ответить. Я, конечно, горжусь, но не на столько, чтобы быть сборщиком налогов в виде «живого мяса».
Ещё некоторое время мы с Мили сидим молча, не зная, что ответить. Кажется, не только я впервые вижу в Клив в подобном состоянии. Неужто я первая, кто так сильно довёл госпожу министра. Даже не знаю, как теперь воспринимать это – как неплохое достижение или как то, что я самая худшая из гостей этого мира?
Так или иначе, окончательно напряжение спадает только тогда, когда в комнату входят уже знакомые мне Лиза и Диана.
– Готово, – сообщает Лиза.
– Хорошо, девочки, присаживайтесь, – отвечает Клив в свойственной ей манере.
Девочки присаживаются на свободные места.
– Ну что, ввели новенькую в курс дела? – спрашивает Лиза.
– Почти, – отвечает Клив.
Я решаю вмешаться:
– Если честно, не совсем.
Клив поворачивается ко мне.
– Что ещё ты хочешь знать, дорогая? – спрашивает она.
– Вы так и не объяснили, при чём тут попаданки. Почему именно мы занимаем должности укротительниц?
Первой рот открывает Мили. Открывает его, чтобы ответить мне. Но ответить не просто, а с явной язвительностью в адрес местного правительства:
– Потому что здешние дамочки слишком обленились для того, чтобы делать что-то самостоятельно. Они решили – раз уж мы умеем общаться с мужчинами, раз уж мы пришли из миров, в которых женщины относятся к мужчинам нормально, то мы лучше подходим на эту должность чем те, кто с рождения считает мужчину чем-то вроде обычного куска мяса.
Значит всё-таки не всё так просто. Да если честно, судя по моим последним наблюдениям, в этом мире вообще не бывает ничего простого. Это только в первый день мне рассказали сказку, в которой всё гладко и красиво. А теперь постепенно начинают раскрывать реальное положение дел. Сначала напичкали какой-то сывороткой смирения и показали красивый мир будущего без мужчин, в котором всё прекрасно, а технологическое развитие ушло далеко вперёд, а теперь рассказывают о том, как женщины этого технологического мира вылавливают мужчин – словно какие-то татаро-монголы или нацисты, – из привычного места обитания, где они наверняка живут спокойной жизнью, не желая никого трогать, и делают из них рабов. Так ведь ладно, если бы они сами разбирались со своими проблемами – нет, эти дамочки не хотят марать руки и заставляют попаданок, чтобы те всё делали за них.
Есть ли у меня выбор? Выбор есть всегда. И в моём случае он даже не такой плохой, как у многих – у тех, кто живёт в этом мире с рождения. У мужчин этого мира, например вообще нет выбора. Так что нужно радоваться тому, что я попала именно в матриархальный мир, а не в противоположный.
В итоге, что я имею? Возможность остаться на должности укротительницы и стать поставщиком свежего мяса на матриархальный континент – это раз. Отказаться от должности укротительницы и отправиться либо на свободу, чтобы стать никем, так как хорошее отношение с правительством уже будет разрушено; либо отправиться в тюрьму – что тоже не так уж плохо, учитывая условия содержания в здешних тюрьмах; или же отправиться прямиком на мужской континент. И кажется, сейчас именно тот момент, когда мне нужно решить, что из этого я выберу. Сейчас, когда передо мной раскрыли немного карт и внесли небольшую ясность, я должна решить конкретно для себя, кем я хочу быть в этом мире – заложницей системы, имеющей уважение правительства и многое другое, вытекающее из этого, либо быть униженной и растоптанной этим самым правительством.
– Кира, ты ещё с нами? – спрашивает Клив.
– Да… Простите, немного задумалась.
– О чём же таком ты задумалась, что даже не услышала, куда мы собираемся?
– А куда вы собираетесь? – спрашиваю я, игнорируя вопрос Клив.
– В Америку, дорогая. Мы собираемся в Америку, чтобы ты могла на собственном опыте оценить свою должность.
Спустя полчаса мы уже мчим в аэропорт. Спустя ещё пять минут мы впятером поднимаемся по трапу в личный самолёт укротительниц. Зайдя внутрь и в очередной раз поняв, что укротительницы получают всё самое лучшее – шикарный интерьер, огромное пространство, наверняка самые дорогие напитки на столике, кресла со всеми удобствами, включающие в себя массаж чего угодно. И, конечно же, как же без этого, – услужливый мальчик на побегушках. Зачем он нужен в частном самолёте? Как минимум, для того, чтобы ублажать и без того ублажённых работой укротительниц, а как максимум для того, чтобы готовить и приносить закуски с местной кухни. Да, этом самолёте даже собственная кухня присутствует. С ума можно сойти!
Мы рассаживаемся по местам – Мили, Лиза и Диана на диван по одну сторону стола, мы с Клив на другую. Я сижу с края, Клив – у окна. Самолёт очень быстро взлетает. Я даже не успеваю понять, что произошло. Когда мы находимся уже в нескольких метрах над землёй, к нам подходит мальчик из обслуживающего персонала.
– Чего пожелаете, дамы? – спрашивает он.
Я смотрю на него и вижу в нём точно такого же запуганного мальчишку, которого видела в мальчике, над которым меня заставили издеваться ещё вчера. Между ними нет совершенно никаких различий, кроме, наверное, внешности – немного разная внешность. Совсем немного.
– Да, пожалуйста, – говорит Клив, как клиента какого-нибудь ресторана. – Мисс Кира хочет расслабиться во время полёта. Поэтому прошу устроить всё на высшем уровне.
– Мисс Кира, – обращается он ко мне. После чего делает слабый кивок головой, встаёт на колени и подползает ближе ко мне.
– Это ещё что значит? – возмущённо спрашиваю я.
– Это значит, – говорит Клив, попутно доставая таблетку из своего костюма, – что тебе нужно раздвинуть ножки пошире и насладиться полётом в полной мере.
Я смотрю на Клив, затем на девочек, перевожу взгляд на мальчика, после чего снова поворачиваюсь к Клив и говорю:
– Но я не хочу.
В ответ на что слышу довольно грубый ответ Лизы:
– А тебя никто и не спрашивает.
Мили добавляет:
– Не бойся, дорогуша, это совершенно не страшно.
Таблетка уже около моей руки. Я поднимаю кисть, чтобы забрать её у Клив, быстро закидываю её в рот и снова смотрю на мальчишку.
– Ты действительно этого хочешь? – не знаю зачем, спрашиваю я.
– Хочет, – тут же слышится голос Клив. – Этот жалкий извращенец очень хочет послужить свой госпоже. Не так ли?
Мальчишка кивает.
– Их и не было. Крестовый поход на мужчин прошёл гладко. Сотни лет подготовки сделали своё дело. А армия использовалась только как элемент запугивания. После того, как пали последние оплоты мужского сопротивления, после того, как все мужчины вроде как согласились приклониться перед женщинами, настала эпоха спокойствия. Следующие триста лет женское сообщество занялось тем, что усилила своё мировое влияние, вытеснив мужчин практически из всех интеллектуальных сфер деятельности и превратив их в самых настоящих рабов. Одних отправили на шахты, других записали в прислугу, а третьих заставили удовлетворять все самые извращённые женские потребности.
– Отдельная профессия удовлетворителей?
– Именно. В неё даже набирали тех, кто обладал только самыми лучшими мужскими качествами. И говоря о мужских качествах, я подразумеваю телосложение, размер члена и умение работать языком. В какой-то момент среди мужчин даже возникла борьба за должность удовлетворителя, так как платили очень неплохо, а секса хотелось всем. Ублажать себя рукой до конца жизни, пахая на какой-нибудь заброшенной богом шахте, не хотелось никому.
Меня слабо передёргивает.
– Ужа какой, – говорю я.
– Как я уже и говорила – то, что для тебя необычно и отвратительно, для нас норма. Так как же, как для нас отвратителен тот факт, что в вашем обществе до сих пор правят мужчины. – А напоследок она говорит: – Но ты привыкнешь.
И, если честно, я уже не знаю, привыкну ли я или сойду с ума от постоянных неожиданных поворотов. Ещё вчера я непонятно как оказалась в неизвестном мне мире, но довольно быстро с этим смирилась. А потом оказалось, что смирилась я только благодаря какой-то там сыворотки смирения. Под вечер эта сыворотка наверняка перестала действовать, поэтому я и не знала, что сказать маме, снова осознав всю нестандартность своего положения.
А сегодня Клив поделилась со мной таблетками, которые, вроде как, должны успокаивать и дарить некое чувство удовольствия, но это всё равно не спасает от той каши, которая сейчас крутиться у меня в голове.
Ещё вчера я думала, что быстро привыкну к это миру. Думала, что этот мир создали прямо для меня. Но сегодня я в этом уже не уверена. И не то что бы всё, что я узнала сегодня, как-то сильно покоробило или… просто… просто я до сих пор не могу привыкнуть. Чувствую себя не в своей тарелке…
***
Я спрашиваю у Клив:
– А что насчёт укротительниц? Кажется, в начале истории ты говорила что-то о них.
– Во времена трёхсотлетнего затишья укротительницами стали называть участниц того секретного подразделения, которое выполняло всю грязную работу во время становления тайного женского сообщества. Надеюсь, не нужно объяснять, почему их назвали именно так?
– Потому что они укрощали королей? – говорю я.
– Не только королей, но и всех, кого нужно было укротить.
– Ясно, – говорю я и делаю небольшую паузу. После чего снова спрашиваю: – Они работали даже во время затишья?
– Конечно, – отвечает Клив так, словно это какой-то очевидный факт. – Многим дамочкам нового мира требовались услуги укротительниц, когда их мужчины начинали мнить о себе слишком много.
– И что укротительницы делали с такими мужчинами?
Клив отвечает вопросом на вопрос:
– Что делают с непослушными рабынями вашего мира?
– У нас нет рабынь.
– Не говори глупостей. У вас есть извращённые мужчины, готовые платить извращённым женщинам деньги за то, чтобы насиловать их. И не просто насиловать, а при помощи нестандартных для вашей культуры инструментов – бондаж, порка, фут-фетиш и прочие атрибуты того, что у нас считается нормой по отношению к мужчинам.
– БДСМ?
– Да. И ведь многим девушкам вашего мира со временем начинает это нравится не из-за денег, а благодаря самому ощущению униженности.
– Ну не знаю…
– Зато я знаю. Я достаточно хорошо изучала культура вашего мира, чтобы не знать таких банальных вещей.
– Допустим, что так.
– Раз так, то и вопрос на твой ответ очевиден. Укротительницы укрощали непослушных мужчин с помощью унижения, принуждения и иногда, когда обычные словесные угрозы не помогали, нанося вполне реальную физическую боль.
– В общем, делали всё, что делают наши современницы, – резюмирую я.
– Мне нравится твой настрой, – довольно произносит Клив, – впервые я слышу от тебя слово «наш».
Действительно, чего это я?
– Ладно, забудем об этом, – говорю я так, будто они и впрямь собираются об этом забыть. Ага. Ничего они не собираются. – Что в итоге?
Клив вдохновлённо продолжает:
– В итоге триста лет затишья кончились тогда, когда рабы обнаглели на столько, что не просто перестали слушать своих хозяек, но и банально начали им дерзить. Грубые отказы постепенно переросли в сопротивление послушанию, а чуть позже каста рабов подняла самое настоящее восстание. Сотни мужчин вышли на площади мегаполисов и начали проповедовать антиматриархальные речи, требуя вернуть равенство. Представь себе, когда-то они были хозяевами этого мира, когда-то они вершили судьбу, а теперь эти неудачники, порабощённые женщинами, вышли на улицы, чтобы прокричать свои жалкие кричалки. Представь, как жалко это выглядело. В них не осталось ничего от прежних мужчин. Эти мужчины больше походили на глупых детишек, которым не дали их любимую карамельку на палочке. Но, так или иначе, несерьёзное отношение женщин к бунту и их самоуверенность привели к тому, что сотни превратились в тысячи, а тысячи переросли в сотни тысяч.
– Началась война?
– К счастью, нет. Восставших быстро угомонили, но угомонить повстанческие настроения уже было сложнее. И вот уже в середине тысяча семисотых мужчины восстали по-настоящему. Захватив несколько колоний в процветающей, но не столь развитой, как европейский мир, Америке, благодаря эффекту неожиданности, мужчины основали там аванпост сопротивления.
– Потребовали независимости? Прямо как история США, – подмечаю я.
– Я же говорила, что наши миры практически близнецы.
Внезапно в разговор вмешивается Мили:
– Ох, как же вы долго всё это рассказываете, – устало сообщает она.
– Можешь быстрее? – говорит Клив. – Ну так расскажи сама.
Я смотрю на Мили, затем на Клив, затем снова на Мили, и понимаю, что услышанное ничуть не пугает малышку Мили. Потому она тут же начинает излагать свою версию:
– Короче, они там немного повоевали. Женщины вроде как даже отправляли своих суперкрутых современных роботов, но мужчины смогли отбиться, так как сами сидели в неплохой позиции – на побережье, – и обстрелами топили все корабли, что приплывали к ним. И так как женщины не были готовы к серьёзной войне, так как кроме дурацких роботов у них ничего не было, а в душе они всегда были пацифистами, – слово «пацифист» произносится с явной иронией или сарказмом, – то и воевать они ни с кем не собирались. Потому быстро подписали мирное соглашение, по которому большая часть мужчин получала свободу и ещё им отдавались целые две Америки. Понятия не имею, как эти крутые дамочки позволили себе допустить такое, но, что есть, то есть. Я всё верно говорю, госпожа министр?
– Именно так, – ничуть не расстроившись, отвечает Клив. Видно, что язвительное отношение Мили совсем не задевает министра. – Мы подарили мужчинам землю и иллюзию свободы, но при одном только условии – раз в месяц на континент будет прибывать группа женщин, которые будут отбирать определённое количество мужчин для службы.
– Для службы на вас? – уточняю я.
– Именно, – отвечает Клив.
– Можно сказать, так и появилась современная версия укротительниц, – вмешивается Мили. – Группа хорошо обученных шлюх, призванных выполнять самую грязную работу.
– Не преувеличивай, – недовольствует Клив. – Вы выполняете роль правой руки нашего правительства, которое просто-напросто собирает положенное ему по закону.
– Дань, – шепчу я себе под нос. – Дань в виде живых людей.
– И ты не преувеличивай тоже, – внезапно грубо обращается она ко мне. – Мужчины это не люди! Если дать волю мужчине, он уничтожить всё, что его окружает! Он использует это и выкинет за ненадобностью! Точно так же, как древние мужчины использовали женщин просто для того, чтобы те рожали им наследие!
Такой реакции от Клив я точно не ожидала. Она прямо-таки взбешена. Ещё чуть-чуть и она ударит кулаком по столу или сделать ещё чего похуже. Например, изобьёт нас…
Но внезапно она успокаивается. Она достаёт из маленького кармашка своего официального костюма капсулу – ту самую, в которой хранятся таблетки, – вынимает оттуда две штуки, резким движением руки закидывает их внутрь и закрывает глаза в ожидании того, когда же они подействуют.
Спустя некоторое время, за которое мы с Мили успеваем только напугано помолчать, Клив открывает глаза, опускает голову, заталкивает капсулу обратно в костюм, сменяет расслабленное выражение лица на улыбчивое – своё стандартное, – и говорит, обращаясь ко мне:
– Ты должна гордиться тем, что ты женщина.
Я молчу. Не знаю, что ответить. Я, конечно, горжусь, но не на столько, чтобы быть сборщиком налогов в виде «живого мяса».
Глава 9.
Ещё некоторое время мы с Мили сидим молча, не зная, что ответить. Кажется, не только я впервые вижу в Клив в подобном состоянии. Неужто я первая, кто так сильно довёл госпожу министра. Даже не знаю, как теперь воспринимать это – как неплохое достижение или как то, что я самая худшая из гостей этого мира?
Так или иначе, окончательно напряжение спадает только тогда, когда в комнату входят уже знакомые мне Лиза и Диана.
– Готово, – сообщает Лиза.
– Хорошо, девочки, присаживайтесь, – отвечает Клив в свойственной ей манере.
Девочки присаживаются на свободные места.
– Ну что, ввели новенькую в курс дела? – спрашивает Лиза.
– Почти, – отвечает Клив.
Я решаю вмешаться:
– Если честно, не совсем.
Клив поворачивается ко мне.
– Что ещё ты хочешь знать, дорогая? – спрашивает она.
– Вы так и не объяснили, при чём тут попаданки. Почему именно мы занимаем должности укротительниц?
Первой рот открывает Мили. Открывает его, чтобы ответить мне. Но ответить не просто, а с явной язвительностью в адрес местного правительства:
– Потому что здешние дамочки слишком обленились для того, чтобы делать что-то самостоятельно. Они решили – раз уж мы умеем общаться с мужчинами, раз уж мы пришли из миров, в которых женщины относятся к мужчинам нормально, то мы лучше подходим на эту должность чем те, кто с рождения считает мужчину чем-то вроде обычного куска мяса.
Значит всё-таки не всё так просто. Да если честно, судя по моим последним наблюдениям, в этом мире вообще не бывает ничего простого. Это только в первый день мне рассказали сказку, в которой всё гладко и красиво. А теперь постепенно начинают раскрывать реальное положение дел. Сначала напичкали какой-то сывороткой смирения и показали красивый мир будущего без мужчин, в котором всё прекрасно, а технологическое развитие ушло далеко вперёд, а теперь рассказывают о том, как женщины этого технологического мира вылавливают мужчин – словно какие-то татаро-монголы или нацисты, – из привычного места обитания, где они наверняка живут спокойной жизнью, не желая никого трогать, и делают из них рабов. Так ведь ладно, если бы они сами разбирались со своими проблемами – нет, эти дамочки не хотят марать руки и заставляют попаданок, чтобы те всё делали за них.
Есть ли у меня выбор? Выбор есть всегда. И в моём случае он даже не такой плохой, как у многих – у тех, кто живёт в этом мире с рождения. У мужчин этого мира, например вообще нет выбора. Так что нужно радоваться тому, что я попала именно в матриархальный мир, а не в противоположный.
В итоге, что я имею? Возможность остаться на должности укротительницы и стать поставщиком свежего мяса на матриархальный континент – это раз. Отказаться от должности укротительницы и отправиться либо на свободу, чтобы стать никем, так как хорошее отношение с правительством уже будет разрушено; либо отправиться в тюрьму – что тоже не так уж плохо, учитывая условия содержания в здешних тюрьмах; или же отправиться прямиком на мужской континент. И кажется, сейчас именно тот момент, когда мне нужно решить, что из этого я выберу. Сейчас, когда передо мной раскрыли немного карт и внесли небольшую ясность, я должна решить конкретно для себя, кем я хочу быть в этом мире – заложницей системы, имеющей уважение правительства и многое другое, вытекающее из этого, либо быть униженной и растоптанной этим самым правительством.
– Кира, ты ещё с нами? – спрашивает Клив.
– Да… Простите, немного задумалась.
– О чём же таком ты задумалась, что даже не услышала, куда мы собираемся?
– А куда вы собираетесь? – спрашиваю я, игнорируя вопрос Клив.
– В Америку, дорогая. Мы собираемся в Америку, чтобы ты могла на собственном опыте оценить свою должность.
Спустя полчаса мы уже мчим в аэропорт. Спустя ещё пять минут мы впятером поднимаемся по трапу в личный самолёт укротительниц. Зайдя внутрь и в очередной раз поняв, что укротительницы получают всё самое лучшее – шикарный интерьер, огромное пространство, наверняка самые дорогие напитки на столике, кресла со всеми удобствами, включающие в себя массаж чего угодно. И, конечно же, как же без этого, – услужливый мальчик на побегушках. Зачем он нужен в частном самолёте? Как минимум, для того, чтобы ублажать и без того ублажённых работой укротительниц, а как максимум для того, чтобы готовить и приносить закуски с местной кухни. Да, этом самолёте даже собственная кухня присутствует. С ума можно сойти!
Мы рассаживаемся по местам – Мили, Лиза и Диана на диван по одну сторону стола, мы с Клив на другую. Я сижу с края, Клив – у окна. Самолёт очень быстро взлетает. Я даже не успеваю понять, что произошло. Когда мы находимся уже в нескольких метрах над землёй, к нам подходит мальчик из обслуживающего персонала.
– Чего пожелаете, дамы? – спрашивает он.
Я смотрю на него и вижу в нём точно такого же запуганного мальчишку, которого видела в мальчике, над которым меня заставили издеваться ещё вчера. Между ними нет совершенно никаких различий, кроме, наверное, внешности – немного разная внешность. Совсем немного.
– Да, пожалуйста, – говорит Клив, как клиента какого-нибудь ресторана. – Мисс Кира хочет расслабиться во время полёта. Поэтому прошу устроить всё на высшем уровне.
– Мисс Кира, – обращается он ко мне. После чего делает слабый кивок головой, встаёт на колени и подползает ближе ко мне.
– Это ещё что значит? – возмущённо спрашиваю я.
– Это значит, – говорит Клив, попутно доставая таблетку из своего костюма, – что тебе нужно раздвинуть ножки пошире и насладиться полётом в полной мере.
Я смотрю на Клив, затем на девочек, перевожу взгляд на мальчика, после чего снова поворачиваюсь к Клив и говорю:
– Но я не хочу.
В ответ на что слышу довольно грубый ответ Лизы:
– А тебя никто и не спрашивает.
Мили добавляет:
– Не бойся, дорогуша, это совершенно не страшно.
Таблетка уже около моей руки. Я поднимаю кисть, чтобы забрать её у Клив, быстро закидываю её в рот и снова смотрю на мальчишку.
– Ты действительно этого хочешь? – не знаю зачем, спрашиваю я.
– Хочет, – тут же слышится голос Клив. – Этот жалкий извращенец очень хочет послужить свой госпоже. Не так ли?
Мальчишка кивает.
