Рядом ещё что-то церковное, но закрыто. Темнеет…
Неприлично сжавшийся детородный орган открыто намекает, что холодает, и пора в гостиницу, а в городе делать нечего, ибо, чем Питерца можно удивить? А в номере коньячок, «Ментовские войны» по телеку кажут, да и вообще жизнь не так плоха, чтобы бубенцы морозить. Или что - увидеть Владимир и умереть?
Коротко прокомментировав - «Заебало всё!» - Игорян валится на койку, и как в кокон, прямо в одежде, заворачивается в одеяло. Чайного цвета жидкость Ереванского коньячного завода я допиваю в два глотка. Закусить нечем. Запиваю водой из-под крана. Эстет… Падаю на койку. Та издаёт сексуальный скрип, а я задумываюсь о подарке. Ещё дома я твёрдо запомнил одно. Точнее, два:
1) Себе медовухи.
2) Ей платок.
«Платок. Павлово-Посадский платок. С цветами. Или шарф. Или шаль? Чем платок от шали отличается? Всё не то! Я же не такой банальный… Возьму палантин. Точно. Па-лан-тин. С цветами? А вдруг Посад и цветы у неё с бабушками ассоциируются? Значит, без цветов. А с чем? С чем они ещё бывают? А я и не знаю… А цвета какого? Ни белый, ни чёрный, ни серебристый… Чёрт, какой серебристый, я же не машину выбираю! Да в самом деле…Не яркий, не бледный, не пёстрый…».
А ведь как милы девушки в русских национальных нарядах! Да и без нарядов. Взять хотя бы волосы. Русая, толстая, тугая коса через плечо и длиной «вам по пояс будет». Ну разве не прелесть? А у нас что модно? Выпрямленные, осветлённые, чуть ниже плеч. Или уже не модно? Да не важно. Всё одно – убогость. А платья? Всё в обтяжку. Но у одной живот, у другой кости, у третьей ляхи лошадиные. А ведь в зеркало смотрятся и нравятся себе. Про джинсы и вспоминать не буду. Наденьте сарафаны, дуры!
Так я и засыпаю с мыслями о красавицах и палантинах…
***
И снятся мне сны. Женщины снятся. Мама и бабушка. А я маленький ещё. А они всё твердят мне: ты же мальчик, ты не должен плакать; ты же мальчик ты не должен бояться; ты не должен… Не должен. Не должен. Так я и вырос никому ничего не должный.
...Кстати, говорят, надо долг Родине отдать. А что я у неё одолжил такого, что отдать должен? Впрочем, это уже не важно. Она сама от моих услуг отказалась. А если завтра война, если завтра в поход? Если Родина в опасности, значит всем идти на фронт! Вот тогда она мне задолжает. И сомневаюсь, что долг отдаст…
А потом я подрос чуточку, и они заладили о другом: надо хорошо кушать; надо хорошо учиться; надо маму слушаться; надо книжки читать; надо, надо…
А я продолжал расти, а темы их лекций - меняться. Началась эпоха того, что «не надо». Курить не надо; со второгодником дружить не надо; школу прогуливать не надо; не надо, не надо…
А напоследок я резко состарился. Ну как состарился? Борода недельная выросла. Мне не многим более двадцати. И женщины в этих снах уже другие. И главный их аргумент: «ну ты же мужчина, ты должен!». И куда ни плюнь, всюду я должен. Всем. За всё. Ах, как хочется быть маленьким! Но и за это они упрекнут: «пора повзрослеть, ты должен быть серьёзным!». Старюсь, серьёзнею. И вновь упрёки.
- Ты чего такой хмурый?
- Я серьёзный!
- Расслабься. Будь проще.
И нет этому конца. Чтобы ни сделал – сделал не так. Каким бы ни стал – стал не таким. Но есть одно постоянство. Я всегда должен. У меня от этого голова болит. Мне плохо. Я словно опьянел во сне. И с желанием похмелиться проснулся наяву…
Здесь птицы не поют, деревья не растут. Это Владимир, детка. Город, где даже конкурс красоты не провести нормально. «Мисс Владимир» - звучит глупо. А девочек-то приятных на улицах более чем. Более чем где? По крайней мере, в остальных городах жёлто-металлического кольца. А мне-то что до них, если меня ждет ОНА? Если… Валить пора отсюда.
Мы едем в Павловский Посад. Едем через Лакинск, где работает мой кумир Владимир Виноградов. Едем через Петушки, если вы понимаете литературную ценность этого места. Едем на улицу Герцена, 1.
Середина дня середины недели. Ажиотажа в магазине, конечно, нет. Вряд ли он там вообще когда-нибудь бывает. Простой магазинчик, по-советски простой. Не добрались сюда, видимо, маркетологи. Ни вывески яркой, ни украшательств, ни крашеных молодух за прилавком. Мне нравится. Только в глазах рябит от яркой пёстрости и однообразности.
Платки. Везде платки. А вот кашне. А рядом шарфы. Снова платки. «Чёрт бы вас побрал! Палантины где? Вы что, не подготовились к моему приезду?». А они прямо передо мной. «Царский», «Восточный», «Обольщение» – это всё названия рисунков. «Царский» – пёстрый. «Восточный» - по цветам не подходит. Смотрю «Обольщение» и ещё какой-то. «Какой-то» и взял бы, если бы она была блондинкой. А она русая. Глаза голубые…
Покупаю палантины. «Обольщение» фиолетовое. И «Царский» для мамы. Прыгаю за руль. Домой едем через Ногинск, по указателю на Софрино и дальше, без указателя, на Санкт-Петербург.
Уезжали из дождя и возвращаемся в чёрте что. В Любани – дождь. В Тосно – снег. В Царском Селе – любовь и сухо…
***
Как упоительны в России вечера…
В самом деле, что может быть лучше, чем когда тебе восемь и ты гуляешь с девочкой, в которую влюблены все парни в классе? Они насмехаются над тобой, неудачники убогие, а ты ещё не знаешь смысла слова «блядь». Когда тебе двадцать, и ты по-прежнему влюблен в блядь, хоть уже и другую – это не то совсем. У тебя просто мания и тотальное невезение, или магнит у них зашит в какое-то место. Кажется, я даже догадываюсь в какое…
А лучше, когда тебе за двадцать пять или почти тридцать (это разница!) и ты неровно дышишь к ровеснице. Когда у вас обоих мозги созрели. Когда оба хотят одного и того же, но до желаний этих дошли разными путями. Потому что оба сильно разные. Для меня «инакомыслящие» делятся на две категории: первые получают статус «потенциальный враг», а вторым всё прощается. Эти люди нужны мне независимо от их мировоззрений. Есть в жизни вещи и поважнее. Она, конечно же, из второй категории. Мы разные. Эта разница её привлекает. Но она боится её, веря, что сама творит свою жизнь, а при сотворении надо полагаться на неудачный опыт. Что надо каждый свой шаг планировать и рассчитывать. А я живу чувствами. Человек, к которому чувств нет, для меня - пустое место. И даже меньше, ведь пустое место можно чем-то занять. А так получается, что лишний и никчёмный, сам занимает не такое уж и бесполезное пространство. В общем и целом – голова слишком глупый орган. Жить надо чувствами, питаться эмоциями. Это всё от природы. А против природы не попрёшь, если ты настоящий. Это путь в никуда. Я буду долго и терпеливо ей это объяснять. Немного трудностей и много ожидания, приправим страданиями, и… придется помучиться. Это по мне.
А вот когда ты, неровно дышащий и находящийся в неопределённом возрасте, упоительным вечером сидишь на кухне и упиваешься запасами медовухи – это уже не очень хорошо. Потому что в глазах темнеет при виде очередной бездны, вызванной пенными литрами. И нестерпимо хочется ссать, а это значит, что финиш близок…
И этого хочу. И этого боюсь. Что откроет мне эта бездна? Что принесет?
***
Ничего кроме утра не принесла. Дома что? Дома всё как обычно. И нет того трепетного чувства, ради которого в путь отправился. Чувства возвращения домой. Шестидневный вояж и две тысячи двести шестьдесят два километра дорог оказались столь незначительными, будто в Петродворец съездил на фонтаны посмотреть. Хотя, тех фонтанов я как раз таки и не видел… В целом – всё никак. Всё ничто. Пустота. Пустота, из которой меня вырвал звонок ей. Условились встретиться в субботу вечером.
Я её жду. Жду как Одиссей Пенелопу. Она мне не снится. А я ей? Скорее всего, тоже. Я думаю о ней. А она обо мне? Наверное. Но не так много…
Место, место, место. Как же мало места в моей плотно обставленной квартире. Как раненый зверь по логову, я мечусь из угла в угол. Я жду. Я не могу дождаться, вот уж невтерпёж совсем, а до встречи ещё час. Гоняю бесплодные мыслишки. Что-то бубню под нос.
Нужен план. Он всегда мне нужен. Он всегда у меня есть. Он всегда умирает при первых шагах, но без него никуда. Вот я и хожу, планирую. Значит, так...
«Приеду пораньше, минут так за пятнадцать. Первую скурю в салоне, потом пять минут на передышку, и вторую уже на свежем воздухе. Постою-потопчусь на холодке вечернем, чтоб присутствия духа не потерять. А что, коли уж из машины вылез, значит отступать некуда - это важно! А я волнуюсь. А чего волнуюсь, непонятно. Ну каким дурнем надо быть, чтобы перед третьей уже встречей волноваться? Да дорога она мне, вот и всё. Как увижу, так сразу и успокоюсь - это я уже понял, а сейчас и поволноваться не грех. Ладно, не отвлекаемся. Покурил, допустим, потоптался, а дальше что? А дальше минуты тягучего мандража, и вот она идёт. Идёт-идёт, подходит, говорит «Привет!» и тянется в щёчку чмокнуть. А я изловчусь, да в губы её, да смачно так, звучно - «М-м-муа!». Для неё неожиданно будет, она удивится, в глаза мне посмотрит, и я ей скажу - «Вкусно...». Она заулыбается смущённо, а я так люблю её улыбку...
Вот и ладно. Так и сделаю. А дальше, как пойдёт, хотя и дальнейший план у меня тоже есть...».
...Я уже на месте. Только вторую закурил, звёздным небом любуюсь, наслаждаюсь вечерним октябрьским ветерком, тут ко мне мужик подходит. На вид лет пятидесяти, плотный, рожа жизнью довольного человека.
- Табачком не угостите?
- Угу, - киваю в ответ, и протягивая открытую полупустую пачку.
Пухлые пальцы ловко вытаскивают сигарету.
- Благодарствую, - говорит он, щёлкает «Зиппо» и выдыхает в сторону. - Нормальная тачка?
- Смотря, что считать нормальным...
- Ну, не ломается?
- А, с этим всё в порядке. Ломается.
Мужик юмор оценил. Поржали. Вроде и разойтись пора, а он всё не унимается.
- А я на «Вольво» катаюсь. Старенькая уже, сыпаться начинает. Сейчас «лям двести» свободный есть, вот думаю: новую брать или не брать?
- Раз денюжка есть, то чего бы и не взять...
- Да надоело. Скучно всё это как-то, безпонтово. Понимаете, о чём я?
Я затягиваюсь и киваю в ответ. Понимаю, конечно. Самому опостылела эта серость вокруг, это мрачное безобразие японо-германо-корейского однотипного автохлама.
«Вот откуда, скажите мне, откуда у нашего народа такая к нему любовь? С Кореей ясно, что от бедности ума и кармана, а также необузданного советского желания «что угодно, лишь бы новое». А с остальными-то что? Да, в принципе, с ними тоже всё ясно-понятно: технологии, мол, надёжность, солидность. Вы о чём, ребята?! Век безумной инженерии прошёл. Всем заправляет маркетинг. Ну неужели вы такие тупые и не понимаете, что всё просчитано, что за вас уже всё решили? Ну конечно не понимаете, конечно, тупые, иначе не голосовали бы рублём. Вы мне вот что скажите: вы кого удивить хотите, когда в каждом дворе свой Лексус-Мерседес имеется, а то и не один? Когда по десять раз на дню мимо вас проезжают машины, стоят которые больше, чем ваша квартира? Вы о чём думаете, когда покупаете трёх-пяти-десятилетнюю «роскошь»? О понтах? Да... но даже не понимаете, насколько жалки ваши потуги выглядеть респектабельно. Вы рожи свои видели? А о поведении задумывались? Да у вас же на лбу написано, что отец, дед и прадед, и ещё двадцать два поколения до них, по селу на хромой кобыле рассекали. А вам эдакое подавай, вы же не простолюдины какие, и в мегаполисе живёте. Ха-ха!!! Да я в лицо вам смеюсь. Я - человек дворянских кровей! Прапрадед мой, Станислав Кржевицкий, помещиком был, паном, фабрикой ткацкой владел, газеты издавал, кофе с чаем ко двору поставлял, и был убит в Кракове, в 1904-ом году, такими же мразями, как вы! Это ваши предки-голодранцы, мелочные и завистливые, вечно взывающие к справедливости, разорили и сожгли наше родовое гнездо. Это они лишили нас Родины, вынудив прапрабабку с четырёхлетней дочкой Августиной на руках переселиться подальше, во враждебную немытую Россию, которая хоть и приняла их на полтора десятка лет, но потом всё равно всё отняла. Это вы, лишенцы, грубияны неотёсанные, своей наглостью и жестокостью захватили власть и наделили себя и себе подобных привилегиями и свободами, которыми пользоваться ни вы, ни они не умеете, по скудоумию природному. Это вы травите жизнь мне и таким как я. А мы вас даже ненавидеть не умеем, не обучены, знаете ли-с...».
Мне этого мужика понять не сложно: само за себя говорит благородство черт лица его. Он свой.
- Понимаю, - отвечаю я, и отвожу взгляд на своего «бегемота». - Но у меня свободного «ляма» нет...
И как-то не о чем сразу становится говорить. Это как в финальной сцене фильма «Холодное лето 53-го...», когда герои посреди улицы ставят свои чемоданы, сходятся, сцепившись взглядами, и один другому молча даёт прикурить. Родственную душу сразу видно. Глаза в глаза - и всё понятно без слов.
И как-то я не замечаю появления Кати.
- Привет, - слышу я милый уху голос и, чуть скосившись в сторону, отвечаю.
- Привет…
Да-да, вот так вот сухо, без поцелуя и «вкусных» слов. Уж не знаю, откуда во мне эта мусульманская черта, но появление женщины в мужском сообществе воспринимаю враждебно. Ну, лишняя она здесь и сейчас. Неуместная. Несвоевременная.
Хороший план сломан.
Я то на неё смотрю, то на мужика. А он только на неё - измеряет взглядом, оценивает.
- Ну, ладно, - говорит он, к ней обращаясь. - Не буду задерживать вашего избранника...
Аристократично кивнув, он вальяжной походочкой отчаливает вверх по бульвару. Я смотрю ему вслед, а в голове звучит неожиданно приятное слово - избранник. Неужели со стороны заметно, что это она меня выбрала? Или это просто тактичность благородных кровей?
- Ты почему опаздываешь? - нахмурив брови, спрашиваю я.
- Да, как я могла... - отвечает она и театрально закатывает глаза.
Кажется, мой упрёк её не пронял. Что ж, шуткую дальше.
- Ладно, что мужик. А если бы девки? Сразу три.
- И что?
- Ты понимаешь, что я бы мог увлечься, и не мог отказаться?
- А сил бы хватило?
- Ну ладно, пусть не три, а две...
- А это что-то меняет?
- Для них - да.
- А для тебя?
И для меня меняет. Чуть больше года назад, тем летом, когда мне исполнилось двадцать шесть, и я порвал со своей самой длительной связью, я понял, что это уже возраст, что это уже почти тридцать, и одной бабы мне более чем достаточно. Эх, а были ж времена! Впрочем, как показали недавние испытания, есть ещё порох, и при особых обстоятельствах можно и с двумя управиться. Уверенность в себе, правда, уже не та. Но и она - не они: тут любовью пахнет, заботой и нежностью, а не страстью к бульварным интрижкам. Но разве ж можно ей обо всём этом поведать? Вот и приходится игнорировать её вопрос:
Неприлично сжавшийся детородный орган открыто намекает, что холодает, и пора в гостиницу, а в городе делать нечего, ибо, чем Питерца можно удивить? А в номере коньячок, «Ментовские войны» по телеку кажут, да и вообще жизнь не так плоха, чтобы бубенцы морозить. Или что - увидеть Владимир и умереть?
Коротко прокомментировав - «Заебало всё!» - Игорян валится на койку, и как в кокон, прямо в одежде, заворачивается в одеяло. Чайного цвета жидкость Ереванского коньячного завода я допиваю в два глотка. Закусить нечем. Запиваю водой из-под крана. Эстет… Падаю на койку. Та издаёт сексуальный скрип, а я задумываюсь о подарке. Ещё дома я твёрдо запомнил одно. Точнее, два:
1) Себе медовухи.
2) Ей платок.
«Платок. Павлово-Посадский платок. С цветами. Или шарф. Или шаль? Чем платок от шали отличается? Всё не то! Я же не такой банальный… Возьму палантин. Точно. Па-лан-тин. С цветами? А вдруг Посад и цветы у неё с бабушками ассоциируются? Значит, без цветов. А с чем? С чем они ещё бывают? А я и не знаю… А цвета какого? Ни белый, ни чёрный, ни серебристый… Чёрт, какой серебристый, я же не машину выбираю! Да в самом деле…Не яркий, не бледный, не пёстрый…».
А ведь как милы девушки в русских национальных нарядах! Да и без нарядов. Взять хотя бы волосы. Русая, толстая, тугая коса через плечо и длиной «вам по пояс будет». Ну разве не прелесть? А у нас что модно? Выпрямленные, осветлённые, чуть ниже плеч. Или уже не модно? Да не важно. Всё одно – убогость. А платья? Всё в обтяжку. Но у одной живот, у другой кости, у третьей ляхи лошадиные. А ведь в зеркало смотрятся и нравятся себе. Про джинсы и вспоминать не буду. Наденьте сарафаны, дуры!
Так я и засыпаю с мыслями о красавицах и палантинах…
***
И снятся мне сны. Женщины снятся. Мама и бабушка. А я маленький ещё. А они всё твердят мне: ты же мальчик, ты не должен плакать; ты же мальчик ты не должен бояться; ты не должен… Не должен. Не должен. Так я и вырос никому ничего не должный.
...Кстати, говорят, надо долг Родине отдать. А что я у неё одолжил такого, что отдать должен? Впрочем, это уже не важно. Она сама от моих услуг отказалась. А если завтра война, если завтра в поход? Если Родина в опасности, значит всем идти на фронт! Вот тогда она мне задолжает. И сомневаюсь, что долг отдаст…
А потом я подрос чуточку, и они заладили о другом: надо хорошо кушать; надо хорошо учиться; надо маму слушаться; надо книжки читать; надо, надо…
А я продолжал расти, а темы их лекций - меняться. Началась эпоха того, что «не надо». Курить не надо; со второгодником дружить не надо; школу прогуливать не надо; не надо, не надо…
А напоследок я резко состарился. Ну как состарился? Борода недельная выросла. Мне не многим более двадцати. И женщины в этих снах уже другие. И главный их аргумент: «ну ты же мужчина, ты должен!». И куда ни плюнь, всюду я должен. Всем. За всё. Ах, как хочется быть маленьким! Но и за это они упрекнут: «пора повзрослеть, ты должен быть серьёзным!». Старюсь, серьёзнею. И вновь упрёки.
- Ты чего такой хмурый?
- Я серьёзный!
- Расслабься. Будь проще.
И нет этому конца. Чтобы ни сделал – сделал не так. Каким бы ни стал – стал не таким. Но есть одно постоянство. Я всегда должен. У меня от этого голова болит. Мне плохо. Я словно опьянел во сне. И с желанием похмелиться проснулся наяву…
***
Здесь птицы не поют, деревья не растут. Это Владимир, детка. Город, где даже конкурс красоты не провести нормально. «Мисс Владимир» - звучит глупо. А девочек-то приятных на улицах более чем. Более чем где? По крайней мере, в остальных городах жёлто-металлического кольца. А мне-то что до них, если меня ждет ОНА? Если… Валить пора отсюда.
Мы едем в Павловский Посад. Едем через Лакинск, где работает мой кумир Владимир Виноградов. Едем через Петушки, если вы понимаете литературную ценность этого места. Едем на улицу Герцена, 1.
Середина дня середины недели. Ажиотажа в магазине, конечно, нет. Вряд ли он там вообще когда-нибудь бывает. Простой магазинчик, по-советски простой. Не добрались сюда, видимо, маркетологи. Ни вывески яркой, ни украшательств, ни крашеных молодух за прилавком. Мне нравится. Только в глазах рябит от яркой пёстрости и однообразности.
Платки. Везде платки. А вот кашне. А рядом шарфы. Снова платки. «Чёрт бы вас побрал! Палантины где? Вы что, не подготовились к моему приезду?». А они прямо передо мной. «Царский», «Восточный», «Обольщение» – это всё названия рисунков. «Царский» – пёстрый. «Восточный» - по цветам не подходит. Смотрю «Обольщение» и ещё какой-то. «Какой-то» и взял бы, если бы она была блондинкой. А она русая. Глаза голубые…
Покупаю палантины. «Обольщение» фиолетовое. И «Царский» для мамы. Прыгаю за руль. Домой едем через Ногинск, по указателю на Софрино и дальше, без указателя, на Санкт-Петербург.
Уезжали из дождя и возвращаемся в чёрте что. В Любани – дождь. В Тосно – снег. В Царском Селе – любовь и сухо…
***
Как упоительны в России вечера…
В самом деле, что может быть лучше, чем когда тебе восемь и ты гуляешь с девочкой, в которую влюблены все парни в классе? Они насмехаются над тобой, неудачники убогие, а ты ещё не знаешь смысла слова «блядь». Когда тебе двадцать, и ты по-прежнему влюблен в блядь, хоть уже и другую – это не то совсем. У тебя просто мания и тотальное невезение, или магнит у них зашит в какое-то место. Кажется, я даже догадываюсь в какое…
А лучше, когда тебе за двадцать пять или почти тридцать (это разница!) и ты неровно дышишь к ровеснице. Когда у вас обоих мозги созрели. Когда оба хотят одного и того же, но до желаний этих дошли разными путями. Потому что оба сильно разные. Для меня «инакомыслящие» делятся на две категории: первые получают статус «потенциальный враг», а вторым всё прощается. Эти люди нужны мне независимо от их мировоззрений. Есть в жизни вещи и поважнее. Она, конечно же, из второй категории. Мы разные. Эта разница её привлекает. Но она боится её, веря, что сама творит свою жизнь, а при сотворении надо полагаться на неудачный опыт. Что надо каждый свой шаг планировать и рассчитывать. А я живу чувствами. Человек, к которому чувств нет, для меня - пустое место. И даже меньше, ведь пустое место можно чем-то занять. А так получается, что лишний и никчёмный, сам занимает не такое уж и бесполезное пространство. В общем и целом – голова слишком глупый орган. Жить надо чувствами, питаться эмоциями. Это всё от природы. А против природы не попрёшь, если ты настоящий. Это путь в никуда. Я буду долго и терпеливо ей это объяснять. Немного трудностей и много ожидания, приправим страданиями, и… придется помучиться. Это по мне.
А вот когда ты, неровно дышащий и находящийся в неопределённом возрасте, упоительным вечером сидишь на кухне и упиваешься запасами медовухи – это уже не очень хорошо. Потому что в глазах темнеет при виде очередной бездны, вызванной пенными литрами. И нестерпимо хочется ссать, а это значит, что финиш близок…
И этого хочу. И этого боюсь. Что откроет мне эта бездна? Что принесет?
***
Ничего кроме утра не принесла. Дома что? Дома всё как обычно. И нет того трепетного чувства, ради которого в путь отправился. Чувства возвращения домой. Шестидневный вояж и две тысячи двести шестьдесят два километра дорог оказались столь незначительными, будто в Петродворец съездил на фонтаны посмотреть. Хотя, тех фонтанов я как раз таки и не видел… В целом – всё никак. Всё ничто. Пустота. Пустота, из которой меня вырвал звонок ей. Условились встретиться в субботу вечером.
Я её жду. Жду как Одиссей Пенелопу. Она мне не снится. А я ей? Скорее всего, тоже. Я думаю о ней. А она обо мне? Наверное. Но не так много…
Место, место, место. Как же мало места в моей плотно обставленной квартире. Как раненый зверь по логову, я мечусь из угла в угол. Я жду. Я не могу дождаться, вот уж невтерпёж совсем, а до встречи ещё час. Гоняю бесплодные мыслишки. Что-то бубню под нос.
Нужен план. Он всегда мне нужен. Он всегда у меня есть. Он всегда умирает при первых шагах, но без него никуда. Вот я и хожу, планирую. Значит, так...
«Приеду пораньше, минут так за пятнадцать. Первую скурю в салоне, потом пять минут на передышку, и вторую уже на свежем воздухе. Постою-потопчусь на холодке вечернем, чтоб присутствия духа не потерять. А что, коли уж из машины вылез, значит отступать некуда - это важно! А я волнуюсь. А чего волнуюсь, непонятно. Ну каким дурнем надо быть, чтобы перед третьей уже встречей волноваться? Да дорога она мне, вот и всё. Как увижу, так сразу и успокоюсь - это я уже понял, а сейчас и поволноваться не грех. Ладно, не отвлекаемся. Покурил, допустим, потоптался, а дальше что? А дальше минуты тягучего мандража, и вот она идёт. Идёт-идёт, подходит, говорит «Привет!» и тянется в щёчку чмокнуть. А я изловчусь, да в губы её, да смачно так, звучно - «М-м-муа!». Для неё неожиданно будет, она удивится, в глаза мне посмотрит, и я ей скажу - «Вкусно...». Она заулыбается смущённо, а я так люблю её улыбку...
Вот и ладно. Так и сделаю. А дальше, как пойдёт, хотя и дальнейший план у меня тоже есть...».
...Я уже на месте. Только вторую закурил, звёздным небом любуюсь, наслаждаюсь вечерним октябрьским ветерком, тут ко мне мужик подходит. На вид лет пятидесяти, плотный, рожа жизнью довольного человека.
- Табачком не угостите?
- Угу, - киваю в ответ, и протягивая открытую полупустую пачку.
Пухлые пальцы ловко вытаскивают сигарету.
- Благодарствую, - говорит он, щёлкает «Зиппо» и выдыхает в сторону. - Нормальная тачка?
- Смотря, что считать нормальным...
- Ну, не ломается?
- А, с этим всё в порядке. Ломается.
Мужик юмор оценил. Поржали. Вроде и разойтись пора, а он всё не унимается.
- А я на «Вольво» катаюсь. Старенькая уже, сыпаться начинает. Сейчас «лям двести» свободный есть, вот думаю: новую брать или не брать?
- Раз денюжка есть, то чего бы и не взять...
- Да надоело. Скучно всё это как-то, безпонтово. Понимаете, о чём я?
Я затягиваюсь и киваю в ответ. Понимаю, конечно. Самому опостылела эта серость вокруг, это мрачное безобразие японо-германо-корейского однотипного автохлама.
«Вот откуда, скажите мне, откуда у нашего народа такая к нему любовь? С Кореей ясно, что от бедности ума и кармана, а также необузданного советского желания «что угодно, лишь бы новое». А с остальными-то что? Да, в принципе, с ними тоже всё ясно-понятно: технологии, мол, надёжность, солидность. Вы о чём, ребята?! Век безумной инженерии прошёл. Всем заправляет маркетинг. Ну неужели вы такие тупые и не понимаете, что всё просчитано, что за вас уже всё решили? Ну конечно не понимаете, конечно, тупые, иначе не голосовали бы рублём. Вы мне вот что скажите: вы кого удивить хотите, когда в каждом дворе свой Лексус-Мерседес имеется, а то и не один? Когда по десять раз на дню мимо вас проезжают машины, стоят которые больше, чем ваша квартира? Вы о чём думаете, когда покупаете трёх-пяти-десятилетнюю «роскошь»? О понтах? Да... но даже не понимаете, насколько жалки ваши потуги выглядеть респектабельно. Вы рожи свои видели? А о поведении задумывались? Да у вас же на лбу написано, что отец, дед и прадед, и ещё двадцать два поколения до них, по селу на хромой кобыле рассекали. А вам эдакое подавай, вы же не простолюдины какие, и в мегаполисе живёте. Ха-ха!!! Да я в лицо вам смеюсь. Я - человек дворянских кровей! Прапрадед мой, Станислав Кржевицкий, помещиком был, паном, фабрикой ткацкой владел, газеты издавал, кофе с чаем ко двору поставлял, и был убит в Кракове, в 1904-ом году, такими же мразями, как вы! Это ваши предки-голодранцы, мелочные и завистливые, вечно взывающие к справедливости, разорили и сожгли наше родовое гнездо. Это они лишили нас Родины, вынудив прапрабабку с четырёхлетней дочкой Августиной на руках переселиться подальше, во враждебную немытую Россию, которая хоть и приняла их на полтора десятка лет, но потом всё равно всё отняла. Это вы, лишенцы, грубияны неотёсанные, своей наглостью и жестокостью захватили власть и наделили себя и себе подобных привилегиями и свободами, которыми пользоваться ни вы, ни они не умеете, по скудоумию природному. Это вы травите жизнь мне и таким как я. А мы вас даже ненавидеть не умеем, не обучены, знаете ли-с...».
Мне этого мужика понять не сложно: само за себя говорит благородство черт лица его. Он свой.
- Понимаю, - отвечаю я, и отвожу взгляд на своего «бегемота». - Но у меня свободного «ляма» нет...
И как-то не о чем сразу становится говорить. Это как в финальной сцене фильма «Холодное лето 53-го...», когда герои посреди улицы ставят свои чемоданы, сходятся, сцепившись взглядами, и один другому молча даёт прикурить. Родственную душу сразу видно. Глаза в глаза - и всё понятно без слов.
И как-то я не замечаю появления Кати.
- Привет, - слышу я милый уху голос и, чуть скосившись в сторону, отвечаю.
- Привет…
Да-да, вот так вот сухо, без поцелуя и «вкусных» слов. Уж не знаю, откуда во мне эта мусульманская черта, но появление женщины в мужском сообществе воспринимаю враждебно. Ну, лишняя она здесь и сейчас. Неуместная. Несвоевременная.
Хороший план сломан.
Я то на неё смотрю, то на мужика. А он только на неё - измеряет взглядом, оценивает.
- Ну, ладно, - говорит он, к ней обращаясь. - Не буду задерживать вашего избранника...
Аристократично кивнув, он вальяжной походочкой отчаливает вверх по бульвару. Я смотрю ему вслед, а в голове звучит неожиданно приятное слово - избранник. Неужели со стороны заметно, что это она меня выбрала? Или это просто тактичность благородных кровей?
- Ты почему опаздываешь? - нахмурив брови, спрашиваю я.
- Да, как я могла... - отвечает она и театрально закатывает глаза.
Кажется, мой упрёк её не пронял. Что ж, шуткую дальше.
- Ладно, что мужик. А если бы девки? Сразу три.
- И что?
- Ты понимаешь, что я бы мог увлечься, и не мог отказаться?
- А сил бы хватило?
- Ну ладно, пусть не три, а две...
- А это что-то меняет?
- Для них - да.
- А для тебя?
И для меня меняет. Чуть больше года назад, тем летом, когда мне исполнилось двадцать шесть, и я порвал со своей самой длительной связью, я понял, что это уже возраст, что это уже почти тридцать, и одной бабы мне более чем достаточно. Эх, а были ж времена! Впрочем, как показали недавние испытания, есть ещё порох, и при особых обстоятельствах можно и с двумя управиться. Уверенность в себе, правда, уже не та. Но и она - не они: тут любовью пахнет, заботой и нежностью, а не страстью к бульварным интрижкам. Но разве ж можно ей обо всём этом поведать? Вот и приходится игнорировать её вопрос:
