Остаток дня мы провели вместе. Вдвоём. Не было ни приключений, ни романтики. Просто гуляли по городу, посидели в кафе, полюбовались необычайно спокойной невской водой с Английской набережной. Рассказывали о себе, болтали обо всём и ни о чём. Было хорошо. Весело. Она очень заразительно смеялась. И вообще, с ней я чувствовал себя легко и непринуждённо, как никогда и ни с кем.
А когда мы прощались, стоя возле её парадной, она призналась:
- Знаешь, а мой папа - генерал.
- Это угроза? - поддал я сарказма, едва заслышав в её голосе нерешительность.
- Это намёк...
- Я человек военный, и намёков не понимаю. Будь генеральской дочкой - говори прямо, словно приказываешь.
- Если прямо, то он может тебе помочь. И академию свою окончишь с отличием, и служить будешь в Питере, и карьера быстрая. Всё можно устроить.
- Интересное предложение. А что взамен?
- Просто пообещай, что позвонишь.
- Дык, я и так позвоню. Не буду скрывать - хочется. И я сейчас не о телефонных звонках. Взрослая, понимать должна.
- Я понимаю... - почти шёпотом произнесла она, стыдливо опуская глаза, вероятно, смущаясь алеющих щёчек.
Мы стояли и молчали. Она, склонив голову, смотрела вниз, куда-то в область моих ботинок, а я тоже вниз, на отросшие неокрашенные корни её тёмно-русых волос. Большая разница в росте, мать её. А ведь мне всегда нравились высокие...
Молчание надо было нарушить.
- Люда. Не молчи. Я же вижу, что ты хочешь что-то сказать.
- Мне не нравится моё имя. Зови меня Милой.
- Хорошо, милая...
- В смысле - Мила.
- Милая Мила. Звучит очень мило...
По-прежнему не поднимая глаз, она сказала:
- Ты в кого-то влюблён?
Я промолчал.
- А почему так часто говоришь, что несчастлив?
- Мила, скажи то, что хотела сказать ещё минуту назад.
- Я хотела сказать, что не хочу, чтобы ты уходил...
- А почему молчала?
- Потому что ты не предпринял никаких попыток остаться...
- Прости, но твой намёк на папу генерала показался мне не своевременным, и даже чрезмерным, будто ты купить меня хочешь. Да и знакомство с родителями, в первый день знакомства с их дочкой, в мои планы как-то не входило.
- Родителей нет дома...
Отступать было некуда. Незачем. Да и не хотелось...
ЧАСТЬ 2
***
Чтобы вы сделали, если бы знали свою судьбу? Не до конца, а лишь чуть-чуть вперёд. Да ничего! Попытаться, может быть, и попытались бы, конечно, да ничего толкового у вас бы не вышло. Вот и я ничего не сделал. Впрочем, я и знать не знал, что меня снова постигнет это дурацкое чувство влюблённости. Это чувство хуже, чем цунами. Оно непредсказуемо, и также неотвратимо, если началось. Не остановишь. Не убежишь. Оно смоет старое прошлое, и размашистыми штрихами нарисует новое. Нарисует, уродуя настоящее и, возможно, перечёркивая будущее.
А началось все банально.
Гипермаркет. Очередь на кассе. Передо мной она. На ни чем непримечательном лице минимум макияжа. Возраста примерно моего. Одета без изысков, но со вкусом. Глаза не то чтобы грустные, скорее потухшие. Видимо, что-то случилось. Или наоборот – ничего в жизни не происходит. Совсем. Причём уже давно. «А ведь она одинока», - думаю я. – «С такими глазами и покупками – точно одинока».
Покупает она гель для душа и книжку «Мемуары гейши». А я всё думаю: это что ж за мода такая на писателей буржуазных? Пушкин с Лермонтовым, поди, так и остались неприятной навязанностью школьных дней. Не в моде нынче русская классика. Все русское не в тренде. И прогибаются под запад неокрепшие умы…
Я жду, что она критическим взором окинет моё одиночество – бутылку «Саперави» и два мощных куска баранины. Окинула, конечно. И никаких эмоций, даже бровью не повела. Но на меня взглянула. Взгляд ни о чём. Холодный. Режущий. Видимо, никто ей не нужен. А может, трезвенница. Может, не хочет. Может, не может…
Я догоняю её на выходе. Конечно же, внимательно изучив вид сзади, спрашиваю:
- Вы можете мне помочь?
- Может быть – да, может быть – нет. Смотря, что у вас стряслось.
- Вы же внимательно изучили мои покупки?
- Неужели вы хотите напоить даму вином?
- Ни в коем случае. Хочу накормить мясом.
- И только?
- Нет, не только.
- В чём же будет заключаться моя помощь?
- У меня дома нет геля для душа. Поэтому сейчас вы пригласите меня к себе, где я помоюсь вашим...
Потухшие, казалось, глаза загорелись. Значит, я был прав, и в её скучной жизни не хватало неожиданной встряски. Значит, я не ошибся с выбором средства для достижения цели и «наглый» подход опять себя оправдал. Один – ноль.
Изучая, она смотрит мне в глаза. С вызовом: мол, наглость какая. Я же пытаюсь выразить недоумение: ну а что такого? Начавший было затягиваться неморгающий поединок, прерывает улыбка. Её улыбка, сменившаяся звонким заливистым смехом.
- Нормальный такой подход, нестандартный, - она протягивает руку. - Лена. Лена Синицкая.
- Бендер – Задунайский, - парирую я.
Шутка не прошла. Второе предположение также оказалось верным: с нашей литературой она знакома плохо и фильмы старые явно не смотрит. Смех закончился. Улыбка ушла. Приходится исправляться:
- Паша. Пал Егорыч Кржевицкий, - называюсь я выдуманным отчеством.
- Ну что ж, Пал Егорыч, пойдём, - тон её становится жёстче - командный, бескомпромиссный. - Я рядом живу, вон в том доме, - коротким взмахом руки она указывает на многоэтажку по ту сторону Пулковского шоссе.
- Поедем, - поправляю я. – Я Пабло не брошу.
- Так мы будем втроём? – в её голосе вновь зазвучали игривые нотки.
- И не мечтай. Машинка моя – «Ситроен Пикассо». Поэтому – Пабло. И бросаю я его только в двух случаях: он не может ехать или он не может проехать.
В вечерний час выходного дня парковка, по обыкновению, плотно забита, и встал я довольно таки далеко от входа.
- А впрочем, ты права. Пройтись всё же придётся…
Мы молча, длинными зигзагами, пробираемся к дальнему краю парковки. Боковым зрением я замечаю, что она многократно посматривает то на меня, то себе под ноги. Верный признак нерешительности. Может, сказать чего хочет, может, терзается сомнениями, что-то обдумывая. Вообще, она кажется странной, двойственной натурой. Резкий командир сменяется смущённой девчонкой, а игривость полной апатией олигофрена. Такие люди сложны и непредсказуемы. Я, кажется, опять попал. Опять. Это просто рок какой-то. На сумасшедших так и тянет…
Я жму кнопочку на брелоке. Пабло в ответ часто-часто моргает поворотниками и приветливо раскидывает уши-зеркала.
- Какая интересная машина. Никогда такой не видела…
- Садись. Внутри вообще обомлеешь.
Села. И никакой реакции. Никакой. Опять. Я спрашиваю:
- Неужели не возбуждает? Посмотри, какой руль необычный, компоновка приборов, стекло такое огромное…
Лена потягивается, полусидя-полулёжа раскинувшись на сидении, специально настроенном мной на релакс.
- Меня другое возбуждает… - полушёпотом протягивает она, расстёгивая пальто и закидывая ногу на ногу.
Вот те раз, в тихом омуте. Неужто на нимфоманку попал? Тогда понятно, на какой почве у неё сдвиг. Уже проще.
- Я надеюсь, это не предвкушение секса в авто…
- Это мясо с кровью! И красное вино, по подбородку стекающее на грудь...
Ухмылка. Ухмылка на левую сторону. В психологии это что-то значит. Только вот что? Я забыл. А может, ничего не значит. Многие законы, в том числе психологические, на поехавших умом не распространяются. Просто хочет девочка, чтобы я мяса пожарил. А потом её. Просто голодна. Во всех смыслах. А я тут в дедушку Фрейда играю!
О том, что моя роль подчинённая, что я всего лишь совершил подход, а по-настоящему снимает меня она, я не думаю…
***
Дом её большой. Высокий. Новостройка, этажей так двадцать с вершком. С парковкой во дворе туго. Но, худо-бедно, нашёл я, где приткнуться. Зато парадная чистая. Светлая. Долго едем в лифте. Лифт хороший. Зеркальный. Не зассанный и не заплёванный. Я цитирую пришедшую на ум шутку известного сатирика:
- И в их туалетах не пахнет лифтами…
Она усмехается:
- Я тоже люблю Задорнова. Да всё на концерт никак не попасть…
Это просто дежа-вю какое-то. Вспоминаются строки собственного сочинения: «Или это я сошёл с ума, или это ты меня с него свела…». Я тоже несколько лет не мог достать билетов на хорошие места, а когда достал, то пригласил Катю. Это был наш последний вечер - первое ноября. И вот теперь опять: женщина, Задорнов…
Вероятно, я как-то изменился в лице. Лена, стоя чуть позади, пристально разглядывает моё отражение в зеркальных дверях. Лифт останавливается. Двери открываются. Пятнадцатый этаж. Выходим.
- Что-то не так? – удивлённо изогнув брови, спрашивает Синицкая.
- Да не. Нормально всё. Просто, мне вдруг показалось, что жизнь пошла на второй круг…
Она явно ничего не поняла. Ну и пусть. Позже объясню. А может, и нет.
Однушка – студия. Прихожая маленькая, тесная. Бросаем сумки на пол. Я, как джентльмен, ухаживаю за ней. Помогаю снять пальто. И не зная, вешает она его на плечики или на крючок, глупо стою и держу его в руках. Она, по-прежнему стоя ко мне спиной, нагибается и расстёгивает молнии на сапогах. Спинку держит ровно, не горбится. В столь стеснённых условиях поза с прогибом воспринимается весьма и весьма. Глупенькая, не знает ещё, что я её просчитал и таким поведением меня не проймёшь. Извернувшись, вешаю её пальто на крючок. Снимаю своё и вешаю сверху. Лена молчит и, обернувшись, смотрит на меня.
Не дожидаясь приглашения, прохожу в комнату. Она же кухня. Она же спальня. Осматриваюсь, говорю:
- Лен, захвати мой пакетик.
Она мешкает. Шуршит чем-то в прихожей. Елозит там чего-то.
- Сам возьми. Я в душ.
Дверь в ванную глухо захлопнулась. Щёлкнул замок. Закрылась, значит…
- Чего ж ты прячешься, а Лен? Я бы за тобой ещё поухаживал, спинку потёр...
- Сковорода в шкафчике у холодильника, на нижней полке. Жарь уже, ухажёр...
Она захихикала. «Сучка», – по-доброму думаю я, - «мясо-то, я пожарю, а вот на счет тебя ещё не подумаю».
Проводимая на кухне ревизия напоминает серию из «Каменской». Там, у киллерши, на кухне была одна ложка, одна чашка, одна тарелка и т.д. Здесь, у Лены, всё то же самое. Ей, интересно, тоже этого достаточно? Зато сковородка хорошая – чугунина с рифлёным днищем. Для мяса – самое что надо. С остальным также туго, как с посудой. Соль нашёл. Сахар. Приправ и специй – никаких. Баранина без зиры, без кинзы… да уж, я так не привык…
Когда мясо с одной стороны уже подрумянилось, она выходит. В длинном махровом халате, голова полотенцем обёрнута. Раскрасневшаяся. Распаренная. Я отмечаю, что девочка не стеснительная. Даже наоборот. Вот так вот сразу, при незнакомце… И несвоевременно вспоминаю, что забыл запихать вино в морозилку: минут за 30-40 оно успело бы охладиться до рекомендованных 16-18 градусов. А может быть и больше, как раз, как я люблю. Ну и пусть. Коли уж мясо не мясо, то и тёплое сойдет.
- Ну что ты на меня так смотришь? – спрашивает она, снова стреляя глазами, то в меня, то в стол.
- Думаю. Как же ты живёшь с одной вилкой, кастрюлей?..
- А мне достаточно.
- То есть, я буду кушать руками со сковороды и пить из горла?
- Ну, я думаю, тебе не привыкать, с горла-то? А кормить я тебя буду. Своей вилкой, со своей тарелки. Как маленького…
Взгляд её останавливается где-то на моих губах. «Не только нимфоманка, но ещё и извращаться любит», - думаю я. И тут же представляю, как она подносит кружку к губам (бокалов-то нету!), и вино стекает вниз по подбородку. Тёмно-рубиновая жидкость, капля за каплей, падает на белый халат. Пятно разрастается. А она, словно это стало для неё неожиданностью, резко одёргивается, с силой ставит кружку на стол. Слегка изогнувшись, быстро расстёгивает халат, и я вижу её грудь с набухшими торчащими сосками…
Оборвав буйство фантазии, спрашиваю:
- Чего ж так высоко забралась? Видов из окна всё равно никаких. Можно было и пониже квартиру купить. А вдруг пожар? Пожарники, того и гляди, до тебя не доберутся…
- Значит, судьба такая… А квартира не моя. Я её снимаю. Дом новый, мебель, ремонт, телевизор. А ценник гуманный. Вот и весь секрет.
Да. Видимо, я тупею: о таком простом варианте и не подумал. Ну да ладно. Интереснее другое - она верит в судьбу. Или просто так ляпнула? Я тоже верю. По крайней мере, верю в то, что верю. И Катя тоже говорила, что верит. Однако с ней мы по-разному трактовали одни и те же судьбоносные события нашей жизни…
- Послушай, Лен. А штопор-то у тебя есть?
- Зачем? У меня теперь есть мужчина, и я надеюсь, он с бутылкой справиться сумеет.
- Отвёртка?
- Вот смешной! Откуда у девушки отвёртка?
Я начинаю входить в раж. Вариант с отбиванием горлышка откладываю на крайний случай.
- Ну, хоть что-нибудь длинное и твёрдое у тебя есть?
- А у тебя? – язвительной подколкой отвечает Лена.
- Есть. Но в горлышко не влезет, - парирую я, уловив её пошлые интонации, и выждав секундно-театральную паузу, мечтательно добавляю. – Только если в твоё…
Глаза в глаза. Вызов принят. Лишних слов не требуется.
Порывшись в недрах шкафа, Лена извлекает на свет божий карандаш. Чешский «Кохинор». Новый, не точеный. С мягким грифелем 2В.
Протолкнуть пробку карандашом не получается. Прилагаемых усилий не хватает. Торец чертёжного инструмента глубоко впивается в ладонь. И всё глубже. Всё больнее. Лена веселится моему неожиданному решению колотить по карандашу её толстой и тяжёлой кружкой. Трель легких ударов, несколько посильнее, и пробка, приятно чпокнув, проскакивает внутрь.
- А знаешь, - говорит она. - Раз уж всё так романтично начинается, то я тоже буду пить из горла.
- Ну, давай, начинай, - отвечаю я, протягивая ей бутылку.
Заметно, что рука её подрагивает. Крепко присосавшись к бутылке, она пьёт маленькими глоточками, закрыв глаза и слегка поморщиваясь. «Ну а чего ж ты ожидала, милая? Оно же сухое…».
Возвращает бутылку мне.
- Кислое… - в голосе скользит напускное недовольство, больше похожее на жалобу.
- Подсластить?
Кивает в ответ. Пододвинувшись поближе вместе с высоким стулом и опираясь рукой на стол-стойку, я наклоняюсь к ней. Прицеливался в губы, но она прикрывает глаза и незамедлительно получает поцелуй в лоб. Злая шутка. Разочаровывающая. Насмешливая. Но что делать? Игра продолжается…
Мясо поспело. Вывалив оба куска на единственную тарелку, я всучиваю ей единственную вилку. Сам вооружаюсь ножом.
- Ты втыкаешь – я режу. Кусочек тебе, второй мне. Корми, как обещала...
И нарочно отрезаю кусок для её рта явно не по размеру. Она не теряется. Откусывает небольшой горячий кусочек, дует на оставшийся, и протягивает его мне:
- Только не обожгись, маленький…
Не обжигаюсь, конечно. Запиваю двумя большими глотками «Саперави» и снова протягиваю бутыль ей.
