Это повод себя ненавидеть.
А можно переложить ответственность на несвоевременность. Просто двое встретились не в том месте и не в то время. Но несвоевременность - лишь причина. А виновник кто? Правильно - Катя. Она тоже не в то время вызвала меня в свою жизнь. У меня было одиночество, у неё - искания. Нашла, блин. А пострадала Синицкая.
Вот бы мне теперь перед Ленкой извиниться… Да только как? И нужно ли это ей? Если нет, если ненавидит она меня, то буду выглядеть глупо, неожиданно к ней заявившись. Впрочем, чего мечтать-то? У меня на это смелости не хватит. Вот если бы мы встретились случайно…
***
Ещё через месяц, вечером девятого мая, мы с Анной А (таинственная А оказалась оригинальным псевдонимом, выдуманным после смены имиджа, выявившего сходство с великой поэтессой) мы едем в Кронштадт, на салют посмотреть, и отплясывающих на сцене приглашённых звёзд эстрады. Но, потолкавшись в толпе и внимательно разглядев Харатьяна, взывающего не вешать нос, Анна предлагает удалиться туда, где потише. В этом мы с ней схожи, в этом у нас взаимность: мы одинаково сильно не любим людей.
Уединившись в дальнем углу Якорной площади, мы говорим о деле.
- Ну что, Паш, основной этап проекта завершён, я так понимаю?
- Это тебе решать, мать-основательница. А я свою задачу выполнил.
- Значит, завершён. Куда развиваться в дальнейшем, покажет время. А сейчас, мне так думается, самое время приступить ко второму проекту. Ты готов?
- Смотря чем заниматься будем. У меня принципы, знаешь ли. Да и поисписался я что-то. Перерывчик нужен.
- Между первой и второй, перерывчик сам знаешь. Недельки две, я думаю, хватит. А до принципов твоих я докапываться не стану. Да, значит да. А на нет и суда нет. Но ты мне нужен. Больше положиться не на кого.
- Не надо давить на жалость и совесть. Не люблю. Но, может, планами поделишься?
- Да, поделюсь. Будем делать новости. Делать - в смысле создавать. Сами устраиваем происшествие, сами же о нём пишем, как очевидцы или инвестигейторы.
- Создавать события – это сильно. Но ты прикидывала, сколько надо человек для этого? Тебе положиться не на кого, мне некого подтянуть на помощь. А если на двоих соображать, то в сутках должно быть часов по сто, как минимум.
- Боишься? Ну, скажи: да, Аня, я боюсь.
- Да, Аня, в отличие от тебя, я тщеславием и амбициями не страдаю. Ну, в самом-то деле, кража помидоров на рынке – это не событие. Участившиеся случаи перехода на красный – тоже. И хуй нарисованный на здании администрации - не новость. А как пару эпизодов посерьёзнее раскрутим, нас тут же господа в погонах за жопу возьмут. Тебе это может и в кайф, а мне как-то не очень, знаешь ли.
- Боишься? – улыбаясь, спрашивает она и, подступив вплотную, суёт руку в левый задний карман моих джинсов. – А что же ты не сопротивляешься, если не любишь, когда тебя за задницу трогают?
Не придумав ироничного ответа, я молчу. Высокая, но чуть ниже ростом, она слегка приподнимается на цыпочки и, едва касаясь губами, чмокает меня в уголок левого глаза. А затем, опускаясь, и проведя язычком по щетинистой щеке, слегка прикусывает столь же небритый подбородок. Она всегда так делает во время наших встреч. Странная…
Странная, но дело своё бабское знает.
- Ты можешь на меня рассчитывать. Но я не сказал «да»…
- Но ты не сказал «нет»…
- Но я не могу сказать «нет» единственному человеку, который связывает меня с этим миром.
Она не успевает ничего ответить. Голос из мощных колонок начинает поздравлять всех с праздником Великой Победы. После пары коротких, но ёмких патриотичных фраз, тот же голос призывает всех присутствующих поднять глаза к мирному небу.
Грянул орудийный залп. С дымом и свистом, разбрасывая снопы искр, в закатную высь устремляется первый заряд праздничного фейерверка. И тут же второй, третий, ещё и ещё. Вечерняя синева разражается тысячами разноцветных брызг, наполняя восторгом вздёрнутые вверх, как зенитные стволы, взоры. Грянуло мощное «УРА!!!». Кто-то нетрезвый заорал: «За ПОБЕ-Е-ЕД-У-У-У!!!». Толпа тут же подхватывает, и всеобщее ликование перекрывает гулкое буханье залпов.
Я обнимаю свою странную Анну за плечи, а она, не доставая руку из моего кармана, и втянув голову в плечи, словно пытаясь укрыться от дождя, вжимается в меня. А я, чуть склонившись к её аккуратному ушку, украшенному маленьким колечком золотой серьги, придавая голосу насмешливости, выдаю фразу из доброго советского фильма:
- Не бойся, я с тобой…
***
Мой дед учил меня так: если что-то натворил, или только собираешься – никогда не ходи по одному пути, с неприятностями встретишься, как пить дать. О приятностях он ничего не говорил.
Я же, устроив себе отпуск и вернувшись к процессу винопития, отправился в любимый гипермаркет: там выбор огромный и скидками балуют. Набрал шесть разных бутылок. Утром имел глупость побриться, и теперь это аукнулось. Кассирша спросила паспорт.
- Я что, так молодо выгляжу?
Она молчит. Я предъявляю документ. Она смущается.
- А я неплохо сохранился, правда?
- Да, неплохо…
Приятно, чёрт побери. Вот что душ холодный и красненькое с человеком делают! Результат, как говориться, налицо.
Сложив склянки в два пакета, я бодрым шагом марширую к выходу. Конечно, думаю о Лене, дом которой совсем недалеко. Вероятность встречи была минимальна, и если не учитывать воспоминаний, можно сказать, я был спокоен. А дед был прав: есть такие места, в которые возвращаться не стоит. Никогда.
В дверях, нос к носу, я сталкиваюсь с ней.
- Ну-ка - ну-ка, - как крылья, расправив руки с пакетами, я оттесняю её обратно к выходу.
- Что, ну-ка – ну-ка? – уперев руку мне в грудь, но, не сопротивляясь напору, отвечает она и подаётся назад.
- Ну, это… Ты как, вообще?
- А сам не видишь?
Где-то под сердцем кольнуло. Я медленно опускаю глаза. Ни джинсовая курточка, ни свободного фасона платье, уже не могут скрывать весьма заметного живота.
- Дык, это… как же… Я, что ли?
- Нет, Святой Дух.
- А..?
- Ну чего ты разволновался, Кржевицкий? Это твоих, хм, рук дело. Ты же у нас меткий стрелок - один выстрел, и сразу в цель, - она грустно улыбается. – Прими это как факт и спокойно живи дальше.
- Ты это, Лен, - я сглатываю подступивший к горлу комок. – Ты почему сразу мне не сказала?
- А зачем, Паш? Зачем? Да и не знаю я о тебе ничего, кроме имени. Даже номера твоего…
Я ставлю пакеты на асфальт. Кажется даже, что в одном бутыль разбилась, а может и не одна. Банально, конечно, но я опускаюсь перед ней на колено, стягиваю со среднего пальца одно из трёх колец и, взяв за руку, одеваю ей на безымянный.
- Большевато, конечно, но потом другое купим...
- Шёл бы ты к чёрту, Кржевицкий. Нам, - она гладит себя по животу, - и без тебя хорошо будет!..
Фамильное, толстое серебряное кольцо со звоном падает на асфальт и кривым колесом катится к решётке водостока…
***
Ну что ж, будем жить, как говорил герой известного фильма…
В компании двух бутылок «ЛибФрауМильх» и двух бокалов «Люминарк» (по одному-то не продают!), оставив Пабло во дворе, я сижу на железнодорожном мосту Николаевской железной дороги. Мимо, то и дело, проползают электрички, постукивая колёсными парами на стыках и сотрясая железные перекрытия моста. Действительно проползают: перед Павловском дорога сильно изгибается, и поездам приходится круто сбавлять скорость.
Очередное чудо техники, зачем-то гуднув, вырывает меня из грустных воспоминаний печального прошлого и размышлений о тревожном будущем. От неожиданности я неловко одёргиваюсь, и оба бокала вместе с початой бутылкой «молока» отправляются в свой первый и последний полёт. Снизу раздаётся возмущённый крик:
- Ты что делаешь, блядь?! По лицу давно не били?
Ох уж эти мне вездесущие велосипедисты! Были же люди как люди, а теперь расплодились, как педики, непонятным образом. Ни проходу от них, ни проезда. Больно много их стало. Кучкуются. Права качают. Скоро, видать, и парады начнут организовывать. И разговаривать с ними нет никакого желания. Поэтому я просто плюю на них. В прямом смысле. А в ответ на очередную порцию нецензурной брани запускаю полной бутылкой. Педалисты благоразумно ретируются, а я, подумав о том, что вечером с этого моста прекрасно видны огни кафе, в котором я провел, пожалуй, что лучший свой вечер, достаю телефон и вызываю абонента «АА».
Странно, но потеря двух флаконов даже лёгкой злости не вызывает. Всё никак. Мысленно я проваливаюсь куда-то между прошлым и будущим. И этот пошлый миг, похоже, ничего не стоит и смысла особого не имеет. И вообще, ну его на фиг.
В трубке раздаётся знакомый заспанный голос:
- Я тебя внимательно… - без всякого приветствия, как всегда, говорит она.
- Отпуск мне больше не нужен. Я готов. Через полчаса жди…
Письма с фронта
Второй раз мы с Милкой встретились нескоро: точно уже не помню, но месяца два, наверное, прошло. Зато помню, бесился со злости, что меня в «увал» не пускают, и винил в том папу-генерала. Молодой был, глупый - учиться надо было лучше. Но я же влюблён был! Как страдал помню, по своей возлюбленной, и как передёргивал в туалете по-быстренькому на неё же. Помню, как после отбоя долго не мог заснуть, и всё думал-думал-думал. Вспоминал её маленькую родинку на животе и дурманящий, чуть резковатый, аромат «Прада», брызнутый на загривок и межключичную впадинку; её звонкий голос и манеру говорить «вайс», слишком наигранно выражая удивление или удовольствие от услышанного; вертлявую заигрывающую походку; почти не сходящую с лица улыбку; постоянное задевание бедром, когда она рядом идёт и, в буквальном смысле, виснет на моей руке; и как горячо моим коленям, когда она сидит на них.
Странно, конечно, но и тогда, и до сих пор я вспоминаю эти мелкие приятные радости, а не то, чем закончилась наша первая встреча. Справедливости ради и забегая вперёд, стоит заметить, что вопреки всем обыкновениям, вторая встреча понравилась и запомнилась мне сильнее, чем первая.
В тот раз я раскошелился, и на такси повёз её в родной Пушкин. Как и сейчас, тогда во всяких замыслах романтических я был не силён, и если бы не отработанная ещё в школьные годы схема, то всё ограничилось бы кофейком и часиком во второсортной гостинице. Но всё вышло как нельзя лучше. И острее.
Куда можно пойти в Пушкине солнечным деньком? Ну, конечно же, в парк, а коли барышня неместная, то непременно в Екатерининский, как самый культурный. И хотя она там уже бывала, но сама жаловалась, что было это давно, и она хотела бы повторить, ведь там так красиво и бла-бла-бла...
... Мотор бросили на Средней, и сразу же нырнули в Лицейский садик. Там бронзовый Александр Сергеевич, на бронзовой же скамеечке, мечтательно приуныл. Потоптав окружающую поэта клумбу, посидеть рядом с ним и сфотографироваться - обязательная программа для любой хулиганской натуры. Манеры и воспитание у Милки приличные, но характер игриво-авантюрный, и мне не пришлось долго её подбивать ни сие действо. А суббота была, народу понаехало - гуляющие, отдыхающие, туристы, ну ты и сам знаешь - и это словами трудно передать, это видеть надо было то, как события развивались дальше.
Вдох-выдох, она с духом собралась, момент выбрала, и побежала по клумбе. Изловчившись, забралась на постамент и села рядом с Сергеичем, всем телом прильнув к нему, а он её, получается, вроде как левой рукой приобнимает. Она изгаляется, как может: то с поцелуем к нему тянется, то ногу ему на бедро закинет, то ладошку ему на причинное место положит, и гримасничает при этом. А я тем временем дуги вокруг клумбы выписываю с её «мыльницей» в руках, чтобы со всех ракурсов запечатлеть происходящее. И вот нас заметили!
Я, да и ты, думаю тоже, никогда не слышал столь мощной, при том, что чрезвычайно культурной, брани экскурсовода китайской группы. Это надо быть настоящим представителем ныне выродившейся петербургской интеллигенции, чтобы, на чём свет стоит поносить, упрекать, морально уничтожать, угрожать, унижать физические и духовные качества человека, и при этом не употребить ни единого матерного словца. Тем временем китайцы, ребята шустрые и находчивые, не растерялись и, оттеснив женщину-экскурсовода, выстроились плотной стеной, и в свою очередь начали фотографироваться на фоне развязной русской девушки, столь аморально ведущей себя со светом русской поэзии. А по их рожам косым хрен поймёшь, веселит их это или возмущает, но я тоже не робкого десятка, быстро сориентировался и сделал с китаёзами, на её фоне, пару тех штук, которые лет через пять-семь войдут в нашу жизнь, как «селфи». Эх, мне бы сейчас те картинки посмотреть! А ведь у Милки они должны остаться...
Меж тем не занявшее и минуты действо пора было прекращать и, так сказать, слиться под шумок, но проблема пришла, откуда я не ждал. Даже не то чтобы не ждал, а просто не подумал: залезть куда-то - это одно, а вот слезть - совсем другое, тем более она ещё и на каблуках, и ей банально не спрыгнуть. Топча мелкие фиолетовые цветочки, я ломанулся на помощь. А дальше действовал на автомате, и помню всё, как по кадрам замедленной съёмки.
Вот я уже у постамента и тяну руки ей навстречу. Коротко взвизгнув, она летит на меня. Мои ладони скользят по гладким бёдрам и задирают платье. Приземляясь, она виснет мне на шею. И вот уже под одобрительные и восхищённые (так мне кажется) китайские крики, снова по цветам, мы бежим прочь. Я впереди. Я держу её за руку. Она отстаёт. Оборачиваюсь - улыбается. «Давай-давай», - подгоняю я, и ведомый животным инстинктом бегу ещё быстрее. На цыпочках, часто-часто перебирая ножками, она за мной не поспевает. Я останавливаюсь, возвращаюсь в реальность, и внимательно смотрю на неё. Сквозь запыханность и смех, она «давит» слова, называя меня «отчаянный» и «хулиган», а я отвечаю, что она «развратная женщина». Милка глаза таращит и затягивает своё коронное «ва-а-айс...», на этот раз, выражая напыщенное недовольство. В такие моменты, кстати, она мне Эллочку-Людоедку напоминает, с её вездесущим «хо-хо». И в тоже время это дурное словечко из её уст поднимает во мне бурю неясных эмоций: точных слов подобрать не могу, но в такие моменты я смотрю на неё с восхищением, слушаю с удовольствием, кажется, что чувствую биение её сердца, и уж точно, что начинаю испытывать острое желание. Желание... да... но не страстное - скорее нежное, чувственное. А что ещё можно ощущать, когда взгляд бегает с чуть припухлых розовых губ на высоко вздымающуюся юную грудь и обратно? Поэтому я и не отвечаю ничего, а просто начинаю движение, и увлекаю её за собой вглубь толпы понаехавших. Не к месту и не романтики для, включились надрессированные профессиональные рефлексы. Как молния, кривым зиг-загом метался мой взгляд сквозь толпу, не задевая лиц, а лишь вычленяя людей в чёрной одежде.
А можно переложить ответственность на несвоевременность. Просто двое встретились не в том месте и не в то время. Но несвоевременность - лишь причина. А виновник кто? Правильно - Катя. Она тоже не в то время вызвала меня в свою жизнь. У меня было одиночество, у неё - искания. Нашла, блин. А пострадала Синицкая.
Вот бы мне теперь перед Ленкой извиниться… Да только как? И нужно ли это ей? Если нет, если ненавидит она меня, то буду выглядеть глупо, неожиданно к ней заявившись. Впрочем, чего мечтать-то? У меня на это смелости не хватит. Вот если бы мы встретились случайно…
***
Ещё через месяц, вечером девятого мая, мы с Анной А (таинственная А оказалась оригинальным псевдонимом, выдуманным после смены имиджа, выявившего сходство с великой поэтессой) мы едем в Кронштадт, на салют посмотреть, и отплясывающих на сцене приглашённых звёзд эстрады. Но, потолкавшись в толпе и внимательно разглядев Харатьяна, взывающего не вешать нос, Анна предлагает удалиться туда, где потише. В этом мы с ней схожи, в этом у нас взаимность: мы одинаково сильно не любим людей.
Уединившись в дальнем углу Якорной площади, мы говорим о деле.
- Ну что, Паш, основной этап проекта завершён, я так понимаю?
- Это тебе решать, мать-основательница. А я свою задачу выполнил.
- Значит, завершён. Куда развиваться в дальнейшем, покажет время. А сейчас, мне так думается, самое время приступить ко второму проекту. Ты готов?
- Смотря чем заниматься будем. У меня принципы, знаешь ли. Да и поисписался я что-то. Перерывчик нужен.
- Между первой и второй, перерывчик сам знаешь. Недельки две, я думаю, хватит. А до принципов твоих я докапываться не стану. Да, значит да. А на нет и суда нет. Но ты мне нужен. Больше положиться не на кого.
- Не надо давить на жалость и совесть. Не люблю. Но, может, планами поделишься?
- Да, поделюсь. Будем делать новости. Делать - в смысле создавать. Сами устраиваем происшествие, сами же о нём пишем, как очевидцы или инвестигейторы.
- Создавать события – это сильно. Но ты прикидывала, сколько надо человек для этого? Тебе положиться не на кого, мне некого подтянуть на помощь. А если на двоих соображать, то в сутках должно быть часов по сто, как минимум.
- Боишься? Ну, скажи: да, Аня, я боюсь.
- Да, Аня, в отличие от тебя, я тщеславием и амбициями не страдаю. Ну, в самом-то деле, кража помидоров на рынке – это не событие. Участившиеся случаи перехода на красный – тоже. И хуй нарисованный на здании администрации - не новость. А как пару эпизодов посерьёзнее раскрутим, нас тут же господа в погонах за жопу возьмут. Тебе это может и в кайф, а мне как-то не очень, знаешь ли.
- Боишься? – улыбаясь, спрашивает она и, подступив вплотную, суёт руку в левый задний карман моих джинсов. – А что же ты не сопротивляешься, если не любишь, когда тебя за задницу трогают?
Не придумав ироничного ответа, я молчу. Высокая, но чуть ниже ростом, она слегка приподнимается на цыпочки и, едва касаясь губами, чмокает меня в уголок левого глаза. А затем, опускаясь, и проведя язычком по щетинистой щеке, слегка прикусывает столь же небритый подбородок. Она всегда так делает во время наших встреч. Странная…
Странная, но дело своё бабское знает.
- Ты можешь на меня рассчитывать. Но я не сказал «да»…
- Но ты не сказал «нет»…
- Но я не могу сказать «нет» единственному человеку, который связывает меня с этим миром.
Она не успевает ничего ответить. Голос из мощных колонок начинает поздравлять всех с праздником Великой Победы. После пары коротких, но ёмких патриотичных фраз, тот же голос призывает всех присутствующих поднять глаза к мирному небу.
Грянул орудийный залп. С дымом и свистом, разбрасывая снопы искр, в закатную высь устремляется первый заряд праздничного фейерверка. И тут же второй, третий, ещё и ещё. Вечерняя синева разражается тысячами разноцветных брызг, наполняя восторгом вздёрнутые вверх, как зенитные стволы, взоры. Грянуло мощное «УРА!!!». Кто-то нетрезвый заорал: «За ПОБЕ-Е-ЕД-У-У-У!!!». Толпа тут же подхватывает, и всеобщее ликование перекрывает гулкое буханье залпов.
Я обнимаю свою странную Анну за плечи, а она, не доставая руку из моего кармана, и втянув голову в плечи, словно пытаясь укрыться от дождя, вжимается в меня. А я, чуть склонившись к её аккуратному ушку, украшенному маленьким колечком золотой серьги, придавая голосу насмешливости, выдаю фразу из доброго советского фильма:
- Не бойся, я с тобой…
***
Мой дед учил меня так: если что-то натворил, или только собираешься – никогда не ходи по одному пути, с неприятностями встретишься, как пить дать. О приятностях он ничего не говорил.
Я же, устроив себе отпуск и вернувшись к процессу винопития, отправился в любимый гипермаркет: там выбор огромный и скидками балуют. Набрал шесть разных бутылок. Утром имел глупость побриться, и теперь это аукнулось. Кассирша спросила паспорт.
- Я что, так молодо выгляжу?
Она молчит. Я предъявляю документ. Она смущается.
- А я неплохо сохранился, правда?
- Да, неплохо…
Приятно, чёрт побери. Вот что душ холодный и красненькое с человеком делают! Результат, как говориться, налицо.
Сложив склянки в два пакета, я бодрым шагом марширую к выходу. Конечно, думаю о Лене, дом которой совсем недалеко. Вероятность встречи была минимальна, и если не учитывать воспоминаний, можно сказать, я был спокоен. А дед был прав: есть такие места, в которые возвращаться не стоит. Никогда.
В дверях, нос к носу, я сталкиваюсь с ней.
- Ну-ка - ну-ка, - как крылья, расправив руки с пакетами, я оттесняю её обратно к выходу.
- Что, ну-ка – ну-ка? – уперев руку мне в грудь, но, не сопротивляясь напору, отвечает она и подаётся назад.
- Ну, это… Ты как, вообще?
- А сам не видишь?
Где-то под сердцем кольнуло. Я медленно опускаю глаза. Ни джинсовая курточка, ни свободного фасона платье, уже не могут скрывать весьма заметного живота.
- Дык, это… как же… Я, что ли?
- Нет, Святой Дух.
- А..?
- Ну чего ты разволновался, Кржевицкий? Это твоих, хм, рук дело. Ты же у нас меткий стрелок - один выстрел, и сразу в цель, - она грустно улыбается. – Прими это как факт и спокойно живи дальше.
- Ты это, Лен, - я сглатываю подступивший к горлу комок. – Ты почему сразу мне не сказала?
- А зачем, Паш? Зачем? Да и не знаю я о тебе ничего, кроме имени. Даже номера твоего…
Я ставлю пакеты на асфальт. Кажется даже, что в одном бутыль разбилась, а может и не одна. Банально, конечно, но я опускаюсь перед ней на колено, стягиваю со среднего пальца одно из трёх колец и, взяв за руку, одеваю ей на безымянный.
- Большевато, конечно, но потом другое купим...
- Шёл бы ты к чёрту, Кржевицкий. Нам, - она гладит себя по животу, - и без тебя хорошо будет!..
Фамильное, толстое серебряное кольцо со звоном падает на асфальт и кривым колесом катится к решётке водостока…
***
Ну что ж, будем жить, как говорил герой известного фильма…
В компании двух бутылок «ЛибФрауМильх» и двух бокалов «Люминарк» (по одному-то не продают!), оставив Пабло во дворе, я сижу на железнодорожном мосту Николаевской железной дороги. Мимо, то и дело, проползают электрички, постукивая колёсными парами на стыках и сотрясая железные перекрытия моста. Действительно проползают: перед Павловском дорога сильно изгибается, и поездам приходится круто сбавлять скорость.
Очередное чудо техники, зачем-то гуднув, вырывает меня из грустных воспоминаний печального прошлого и размышлений о тревожном будущем. От неожиданности я неловко одёргиваюсь, и оба бокала вместе с початой бутылкой «молока» отправляются в свой первый и последний полёт. Снизу раздаётся возмущённый крик:
- Ты что делаешь, блядь?! По лицу давно не били?
Ох уж эти мне вездесущие велосипедисты! Были же люди как люди, а теперь расплодились, как педики, непонятным образом. Ни проходу от них, ни проезда. Больно много их стало. Кучкуются. Права качают. Скоро, видать, и парады начнут организовывать. И разговаривать с ними нет никакого желания. Поэтому я просто плюю на них. В прямом смысле. А в ответ на очередную порцию нецензурной брани запускаю полной бутылкой. Педалисты благоразумно ретируются, а я, подумав о том, что вечером с этого моста прекрасно видны огни кафе, в котором я провел, пожалуй, что лучший свой вечер, достаю телефон и вызываю абонента «АА».
Странно, но потеря двух флаконов даже лёгкой злости не вызывает. Всё никак. Мысленно я проваливаюсь куда-то между прошлым и будущим. И этот пошлый миг, похоже, ничего не стоит и смысла особого не имеет. И вообще, ну его на фиг.
В трубке раздаётся знакомый заспанный голос:
- Я тебя внимательно… - без всякого приветствия, как всегда, говорит она.
- Отпуск мне больше не нужен. Я готов. Через полчаса жди…
Письма с фронта
Второй раз мы с Милкой встретились нескоро: точно уже не помню, но месяца два, наверное, прошло. Зато помню, бесился со злости, что меня в «увал» не пускают, и винил в том папу-генерала. Молодой был, глупый - учиться надо было лучше. Но я же влюблён был! Как страдал помню, по своей возлюбленной, и как передёргивал в туалете по-быстренькому на неё же. Помню, как после отбоя долго не мог заснуть, и всё думал-думал-думал. Вспоминал её маленькую родинку на животе и дурманящий, чуть резковатый, аромат «Прада», брызнутый на загривок и межключичную впадинку; её звонкий голос и манеру говорить «вайс», слишком наигранно выражая удивление или удовольствие от услышанного; вертлявую заигрывающую походку; почти не сходящую с лица улыбку; постоянное задевание бедром, когда она рядом идёт и, в буквальном смысле, виснет на моей руке; и как горячо моим коленям, когда она сидит на них.
Странно, конечно, но и тогда, и до сих пор я вспоминаю эти мелкие приятные радости, а не то, чем закончилась наша первая встреча. Справедливости ради и забегая вперёд, стоит заметить, что вопреки всем обыкновениям, вторая встреча понравилась и запомнилась мне сильнее, чем первая.
В тот раз я раскошелился, и на такси повёз её в родной Пушкин. Как и сейчас, тогда во всяких замыслах романтических я был не силён, и если бы не отработанная ещё в школьные годы схема, то всё ограничилось бы кофейком и часиком во второсортной гостинице. Но всё вышло как нельзя лучше. И острее.
Куда можно пойти в Пушкине солнечным деньком? Ну, конечно же, в парк, а коли барышня неместная, то непременно в Екатерининский, как самый культурный. И хотя она там уже бывала, но сама жаловалась, что было это давно, и она хотела бы повторить, ведь там так красиво и бла-бла-бла...
... Мотор бросили на Средней, и сразу же нырнули в Лицейский садик. Там бронзовый Александр Сергеевич, на бронзовой же скамеечке, мечтательно приуныл. Потоптав окружающую поэта клумбу, посидеть рядом с ним и сфотографироваться - обязательная программа для любой хулиганской натуры. Манеры и воспитание у Милки приличные, но характер игриво-авантюрный, и мне не пришлось долго её подбивать ни сие действо. А суббота была, народу понаехало - гуляющие, отдыхающие, туристы, ну ты и сам знаешь - и это словами трудно передать, это видеть надо было то, как события развивались дальше.
Вдох-выдох, она с духом собралась, момент выбрала, и побежала по клумбе. Изловчившись, забралась на постамент и села рядом с Сергеичем, всем телом прильнув к нему, а он её, получается, вроде как левой рукой приобнимает. Она изгаляется, как может: то с поцелуем к нему тянется, то ногу ему на бедро закинет, то ладошку ему на причинное место положит, и гримасничает при этом. А я тем временем дуги вокруг клумбы выписываю с её «мыльницей» в руках, чтобы со всех ракурсов запечатлеть происходящее. И вот нас заметили!
Я, да и ты, думаю тоже, никогда не слышал столь мощной, при том, что чрезвычайно культурной, брани экскурсовода китайской группы. Это надо быть настоящим представителем ныне выродившейся петербургской интеллигенции, чтобы, на чём свет стоит поносить, упрекать, морально уничтожать, угрожать, унижать физические и духовные качества человека, и при этом не употребить ни единого матерного словца. Тем временем китайцы, ребята шустрые и находчивые, не растерялись и, оттеснив женщину-экскурсовода, выстроились плотной стеной, и в свою очередь начали фотографироваться на фоне развязной русской девушки, столь аморально ведущей себя со светом русской поэзии. А по их рожам косым хрен поймёшь, веселит их это или возмущает, но я тоже не робкого десятка, быстро сориентировался и сделал с китаёзами, на её фоне, пару тех штук, которые лет через пять-семь войдут в нашу жизнь, как «селфи». Эх, мне бы сейчас те картинки посмотреть! А ведь у Милки они должны остаться...
Меж тем не занявшее и минуты действо пора было прекращать и, так сказать, слиться под шумок, но проблема пришла, откуда я не ждал. Даже не то чтобы не ждал, а просто не подумал: залезть куда-то - это одно, а вот слезть - совсем другое, тем более она ещё и на каблуках, и ей банально не спрыгнуть. Топча мелкие фиолетовые цветочки, я ломанулся на помощь. А дальше действовал на автомате, и помню всё, как по кадрам замедленной съёмки.
Вот я уже у постамента и тяну руки ей навстречу. Коротко взвизгнув, она летит на меня. Мои ладони скользят по гладким бёдрам и задирают платье. Приземляясь, она виснет мне на шею. И вот уже под одобрительные и восхищённые (так мне кажется) китайские крики, снова по цветам, мы бежим прочь. Я впереди. Я держу её за руку. Она отстаёт. Оборачиваюсь - улыбается. «Давай-давай», - подгоняю я, и ведомый животным инстинктом бегу ещё быстрее. На цыпочках, часто-часто перебирая ножками, она за мной не поспевает. Я останавливаюсь, возвращаюсь в реальность, и внимательно смотрю на неё. Сквозь запыханность и смех, она «давит» слова, называя меня «отчаянный» и «хулиган», а я отвечаю, что она «развратная женщина». Милка глаза таращит и затягивает своё коронное «ва-а-айс...», на этот раз, выражая напыщенное недовольство. В такие моменты, кстати, она мне Эллочку-Людоедку напоминает, с её вездесущим «хо-хо». И в тоже время это дурное словечко из её уст поднимает во мне бурю неясных эмоций: точных слов подобрать не могу, но в такие моменты я смотрю на неё с восхищением, слушаю с удовольствием, кажется, что чувствую биение её сердца, и уж точно, что начинаю испытывать острое желание. Желание... да... но не страстное - скорее нежное, чувственное. А что ещё можно ощущать, когда взгляд бегает с чуть припухлых розовых губ на высоко вздымающуюся юную грудь и обратно? Поэтому я и не отвечаю ничего, а просто начинаю движение, и увлекаю её за собой вглубь толпы понаехавших. Не к месту и не романтики для, включились надрессированные профессиональные рефлексы. Как молния, кривым зиг-загом метался мой взгляд сквозь толпу, не задевая лиц, а лишь вычленяя людей в чёрной одежде.
