- Неужели заплатят настолько щедро?
- Нет, но и не мало.
- Нормально получается: о лучшей жизни мечтаешь ты, а заработать на неё должен я.
- Мы можем уехать вместе. Я даже квартиру могу продать...
Мне нечего сказать. Я молчу. Я думаю. Я не понимаю всех этих сложностей, но чувствую, что меня хотят поиметь. Очевидно, что есть подвох, что меня хотят сделать козлом отпущения, подставить. Плевать. Мне правду узнать надо и «своего» из-под удара вывести. А её рука уже скользнула под пояс и гладит самое дорогое.
- Тогда позволь узнать, кто этот таинственный фигурант?
- Узнаешь, но позже.
- Когда? От кого? - спрашиваю я, как могу настойчивее.
- Поз-же, - по слогам произносит она томным шёпотом, и добавляет. - Он сам тебя найдёт. Он следователь...
Почувствовав результат, её рука действует вовсе уж настойчиво. Её горячее дыхание жжёт мне щёку. Но я своё уже получил, пары спустил, и подобными интимностями меня не проймёшь. Но и отказываться я тоже не намерен.
«Думаешь завербовать меня, сексом привязать? Ну так давай, действуй, милая!»
- Хватит меня доить. Возьми лучше в ротик, глубоко, как умеешь только ты...
***
Вот диван. А вот и я на нём. Я тот самый человек, который с важным видом лежит на диване, и с кряхтящими звуками поднимается с оного. В голове долбится один вопрос: как спасать того, если не знаешь кого? Был бы я Холмсом, тогда дедуцировал бы, но моя фамилия Кржевицкий, и я умею только выводы делать. Вывод первый: на случай любой непредвиденной ситуации надо подстраховаться, а при нынешних раскладах любая ситуация будет таковой. Значит, второй вывод: нужен тот, кто подстрахует, а кроме Игоряна мне надеяться не на кого. А где он, Игорян-то? После осеннего вояжа (да что уж там – прямо во время) что-то в наших отношениях надломилось. Нечего стало сказать, перехотелось видеться, бухать, охотиться на баб. Я замкнулся на Кате, а затем на себе. Он на работе. Знаю, что занимался Сирийским вопросом, и даже провёл там два месяца. В конце марта он вернулся.
Мрачный, подавленный какой-то, за бутылкой «Столичной» он долго и нудно рассказывал об ужасах войны. Для меня это не стало откровением, и вообще, мягко говоря, не впечатлило, а лишь в очередной раз разожгло отвращение к продажному телевидению и прочим СМИ. Да вы и сами видели и слышали про разруху, про российскую гуманитарную помощь и сладкие речи об успехах на земле сирийской, принесённых с сирийского же неба нашими авиаударами. О посмертно награждённых российских контрактниках тоже должны были слышать. Лётчики – те вообще герои, но только сбитые. В живых героях наша страна, видимо, не нуждается… А вот о сирийских бойцах, оставшихся без рук и ног, о детях с изуродованными при бомбёжках телами и лицами, о до смерти затраханных и замученных женщинах вы слышали? Может быть... но не на региональных каналах уж точно.
А больше мы с ним и не виделись, но теперь надо. И вот звоню: «Да, привет... Ага... Да, срочно... Давай». Вот и договорились.
Вечером, согнав неместных алкашей, мы снова сидим на скамеечке перед моей парадной. Смеркается. Душно. На лице Игоряна такой кисляк и потерянность, что меня это угнетает, и я не могу грамотно и по пунктам расписать сложившуюся ситуацию. Но ему, кажется, всё это не очень-то интересно.
- И чем я могу тебе помочь? - спрашивает он.
- Для начала скажи, что ты об этом думаешь.
- Я думаю, что ты опять занялся какой-то хернёй.
- Это мягко сказано. Делать-то чего?
- Не знаю. Я бы дождался, когда всё закончится, а дальше по обстоятельствам.
- Как бы поздно не было...
Достаю пачку «Кэмела», предлагаю ему. Он нос воротит. Я закуриваю сам. Вот так вот и портятся люди, как помятые помидоры. Всякое случается, и разные люди уходили из моей жизни и вообще, но от него я такого никак не ожидал.
Невкусный, горький дым плохо растворяется во влажной темноте и прозрачным облачком висит предо мной. В нём растворяются иллюзии будущего и ценности прошлого. Под грузом этих тяжестей и меняющегося атмосферного давления сизое облачко прижимается к земле. Игорян смотрит вдаль. Я на него.
- И что дальше? - спрашиваю я, надеясь не услышать ответа, по крайней мере, вразумительного. Но он меня добивает.
- Ничего. Во всяком случае, для меня.
- Что с тобой, придурок?
- Я уезжаю. Завтра. Туда, - он кивает назад-влево, на юго-запад. - Ты хочешь спросить - зачем? Да затем, что я так больше не могу. Ну нет здесь места для меня! Понимаешь? Надоело всё! А там жизнь и смерть рядом. Там люди, которым нужна помощь. Там всё просто. Всё по-настоящему, и никаких лишних слов, только дело.
- Пострелять захотелось?
- Можно и так сказать. Я вообще хотел по-тихому слиться, но раз уж встретились, то покаяться хочу, может, и не увидимся больше. Помнишь, я тебе про Абхазию рассказывал?
- Ты много про неё рассказывал...
- Про Милу.
- Ну?
- Я врал, что не нашёл её. Нашёл и отпустил.
- Что значит «отпустил»? Зачем? И врал зачем?
- Не поверишь - стыдно! Не выполнил приказ, всем соврал, любимую девушку потерял. И даже зла на неё не держу, хоть и предала она и отца, и Родину, и меня. Она, сучка, всегда за границей жить мечтала: тепло, море, солнце, и прочая бабская херня. А папа у неё сам знаешь кто. Дочурку любил, но воли не давал, держа на коротком поводке, и никогда не позволил бы ей этого. А она всё точно рассчитала, решилась и рванула. Ради мечты, понимаешь?
- Нет, не понимаю.
- И не поймешь, ты же не такой как мы. А я понимаю, потому и отпустил.
- Это что же, жизнь в Абхазии - мечта?
- Нет, дальше она рванула, но «через оттуда».
- Ясно... но я рассчитывал на тебя, Игорян...
- Я принял решение, и отступать не намерен. А ты готовь пути к отступлению, а на случай, если совсем уж прижмёт, то запомни адрес: Сухум, улица Генерала Дбар, дом 48, квартира 15. Хозяина зовут Астан. Скажешь, что от меня. Он поможет.
Я убит, как всякий потерявший последнюю надежду. Я не знаю, что мне делать, и не верю в собственные силы. Мне ничего не остаётся, кроме как ждать.
- Не ссы, прорвёмся, - хлопает меня по плечу Игорян, встаёт и уходит.
- Я на тебя рассчитывал... - бормочу я, глядя ему вслед, так, чтобы он не услышал.
***
Наверное, это была любовь. Да, та самая, о которой пишут поэты, режиссёры снимают фильмы, идеализируют люди рядовые, о которой мечтают совсем юные девочки (хорошие, правильные девочки; остальные, в силу юности, мечтают немного о другом). Любовь чистая. Возвышенная. Наверное... но я не уверен.
Я всегда думаю о ней, и убеждаю себя, что нельзя о любимой думать с грустью. Неубедительными выходят мои убеждения. Вновь и вновь прокручивая в памяти те счастливые дни, ничего кроме грусти и тоски я в себе не вызываю. Нет, вру - ещё и жалость. Сколько чувств осталось не изжитыми. Сколько слов не сказанными. А нужны они были, слова-то? Я эгоистично держал их в себе. Они помогали мне жить. Они возносили меня на немыслимые выси. Они возвышали её. И единственное, на что хватило меня, так это признаться, что смотря ей в глаза, я забываю о многом, порой, даже о только что сказанном. Да и то в письменном виде. До чего же я ничтожен, Господи... А ведь хотел, хотел впервые в жизни совершить глупость - взять, да признаться. Сдерживало лишь знание того, что словами о любви мужчины обманывают. В девяноста девяти случаях из ста - обманывают. Хотелось быть для неё тем самым, сотым, но глупые принципы, страх и глупость, сдержали. Вероятно, я до последнего буду этим корить себя.
А какие были мечты! А планы какие! И во что всё упёрлось? В блядь вологодскую. В нелепую попытку женитьбы на Синицкой, которая, кстати, родить скоро должна (я ведь отцом стану, ну, поздравьте же меня!). В Аню, эту нездоровую бабу, которая воду мутит, хоть и не сама, и подставит меня, сольёт, как только это будет выгодно. Я же по уши погряз в результатах собственной похоти, хорошо хоть ЗППП не подхватил...
Я снова на диване лежу. Думаю. В открытую балконную дверь пробивается ночной холодок: маленький такой, мерзкий, от которого шерсть дыбом поднимается. Стягиваю со спинки дивана покрывало и укутываюсь в него. Да, я снова нетрезв - после встреч с Игоряном иначе не бывает. Сегодня, правда, повод и вовсе паскудный. Ну а как не выпить, когда всё под откос и дымишь-дымишь, и воздуху всё мало, и на каждом вдохе глубоком сердце с ритма сбивается? А главное, никто мне не поможет, что бы ни случилось. Даже пожаловаться некому, кроме мамы. Мне бы может и полегчало, но ей лучше не знать ничего - так нам обоим спокойнее будет. Ладно, пусть так. Поэтому я лежу, не шевелясь, сквозь тюль гляжу на тёмное небо, хмурюсь от собственных мыслей и тоскую по ней.
«Катя... Катя... Катя...», - тяжело ворочается в голове её имя. - «Катя... если бы только...». Да что «только»... Если бы можно было вернуться в прошлое и всё отменить, то я бы отказался - глупо. Если бы она сама вернулась в мою жизнь, я бы не простил - было больно, и я этого не забуду. Да и как? Зачем? Нельзя любимую трогать руками блядством замаранными...
Мне тяжело думать о ней. Всегда. Матюгнувшись, встаю. Иду на кухню. На столе недопитая бутылка «Столичной», тёплая уже. Бултыхнув остатки, доливаю их в стакан (гранёный, разумеется - это ж водка). Получается почти полный, а это много. Вонючее пойло не лезет в глотку, и я почти давлюсь. Закусываю огрызком свежего огурчика. Хорошо бы солёным или помидорчиком маринованным, но их нет. Ещё и кушать хочется, но силы и желание на готовку также отсутствуют.
Водочка мягко бьёт по мозгам. Я закрываю глаза… и всё плывёт. Понимая, что вот-вот упаду, опираясь на стены, шатаясь, я бреду в дальнюю комнату, где меня встречает кровать. Старая моя, любимая кроватка с ортопедическим матрасом - святое для меня место, девственно чистое. С нежностью и заботой, она всегда принимала меня в свои объятия и, тщательно оберегаемая от непотребных посягательств, никогда не видела настоящего «экшена». А должна была, да только я чего-то не учёл...
Катя...
Мне плохо без неё. Меня тошнит… то ли от горя, то ли отводки. Я страдаю. Зато у меня есть мечта. Я хочу, чтобы всё у неё было хорошо, или, по крайней мере, так, как она мечтает. И чтобы любила. Это обязательно. Только чтобы любовь эта боли ей не доставляла, как мне. И он чтобы её любил. Хотя, при любых раскладах он будет мразью. А как иначе? Но ведь мрази тоже любить умеют. Нет?
Снова и снова, уже в тысячный раз, наверное, перед глазами проплывают картинки четвёртого сентября. Вот утро, и я перечитываю «Аквариум» Суворова. День, а я иду по улице с огромной дыней в одной руке и данным добрым азером на пробу куском арбуза в другой; иду от рынка к машине и на ходу косточками плююсь - некультурно, конечно, и люди искоса посматривают, а я думаю, что это зависть, что они тоже хотят арбуза, и довольно улыбаюсь. Уже и вечер, я же, весь в сомнениях, проезжаю последние сотни метров к месту нашей встречи. Жду. Курю. Каблучки. Сумочка. Улыбка. Обнимашки. А как счастлив я был, когда обратно домой ехал...
А ведь даже с днём рождения не поздравила, любимая. А я ждал. И на следующий день ждал. И через один. И до сих пор жду. И долго ещё буду ждать. А что, а вдруг скоро снова сентябрь и всё опять начнётся с начала? Жду и жду. А зачем жду? Плевать я хотел на поздравления, и в искренность людскую не верю. Я увидеть её хочу, или голос услышать, хотя бы. Так ведь не будет встречи. Не позвонит даже. Пусть сообщение пришлёт, мне и этого хватит. Но нет. Похоже, что я забыт, из списков вычеркнут за ненадобностью, что нет меня больше.
Но я есть. Я здесь. И точно знаю, что...
***
(счёт времени потерян…)
...Следак небрит, и вообще какой-то помятый. Глаза красные, взгляд тухлый, морщинка меж бровей. Поди, и не спал вовсе...
Говорит:
- Плохи твои дела, Достоевский...
- По характеру моих материалов, я, скорее, Эдгар По.
- Да мне как-то по...
Шутка грубоватая, ему не свойственная, уже отчасти объясняет срочность. Видимо, что-то действительно стряслось.
- Что? - с вызовом и плохо скрываемой тревогой, спрашиваю я.
- Тонем. Похоже, просчитался я где-то, и тебя подставил.
- Случилось-то чего?
- Слили меня, пузыри пускаю. От дела отстранили. Назначена проверка по факту превышения полномочий и передачи служебной информации. Как понимаешь, я ей только с тобой делился.
- И что теперь делать будем?
- Я - ничего. Я теперь под подпиской. Попрут, наверное. А ты уезжай в отпуск, в командировку куда-нибудь напросись. Материалам твоим ходу всё равно не будет. А за самодеятельность можно и по шапке получить. Нахлобучат по самые пятки.
Он тяжело вздыхает, осматривается по сторонам. Дёрганым движением пошарив в кармане чёрного пальто, достаёт пачку «Парламент» - любимых сигарет царскосельских ментов. Закуривает сам, молча протягивает мне. Я весьма озадачен, поэтому беру. А вообще эти сигареты не люблю, и курю «Ахтамар», регулярно подгоняемый армянскими друзьями вместе с коньяком и виноградными листьями.
Мы, как два рисованных шпиона, стоим за углом бывшего кинотеатра «Руслан»: озираемся, курим «в кулак», воротники подняты, только очков тёмных не хватает. Ситуация поганая. Я ему по-прежнему доверяю. Но верю не до конца. Вороватые взгляды ещё ни о чём не говорят, а вот отпечаток бессонной ночи на лице выражается очень даже ясно. Недоговаривает следак, недоговаривает. И, похоже, что всё гораздо хуже, чем он тут нарисовал. Дело пахнет керосином.
- Отпуска мне сейчас не дадут. Командировок у нас тоже нет. Что же теперь? Увольняться?
- Не знаю, но исчезнуть надо. В любом случае никто не поверит, что ты эту тему забросил.
- Нас что, убьют?
- Ха! Эт вряд ли, - пародируя суховское «эт точно», отвечает он.
Бодрится мент, красуется. Я это вижу, и решаюсь высказать свои мысли вслух.
- Можно подумать, что ты её забросишь, и будешь сидеть смирнёхонько. Так что давай накрутим гадам их поросячьи хвосты. Во всяком случае, попробуем, а там будь, что будет. Вместе до конца. Давай, делись, что накопал.
- Ты не понимаешь, во что лезешь, и чем всё это может закончиться...
- У меня запоздалая реакция на страх. Сказал, что вписываюсь, значит, вписываюсь. Делись.
- Я вышел на их чёрную бухгалтерию. Но меня тут же осадили. Действовать надо уже сейчас, пока они грязь свою не подмели. Иначе их будет уже не достать.
- И?
- Главбуха надо за жабры брать и трясти. Одна только сложность - переиграть пьеску будет уже нельзя. И если к вечеру не прижмём их после этого, то до утра действительно можно не дожить...
Он глядит мне в глаза. Я в его взгляде ничего не понимаю: бессмысленный он какой-то, ничего не выражающий. От неуверенности, перевожу в шутку:
- Бухгалтер, конечно, женщина...
