На двери висел замок. Я разочарованно покачала его, и тут сзади кто-то схватил меня, заткнув мой рот ладонью. Я скосила глаза. Это был Стас.
— Тихо, — рявкнул парень. — Убью, если заорешь. Поняла.
Я кивнула. Миролюбов испугал меня до дрожи в коленках. Но все-таки не так, как в тот злополучный и одновременно счастливый для меня день. Он сунул мне в руки холодный ключ и заставил открыть замок, угрожая, что размозжит мою голову о металлическую скобу на двери. Мы вошли внутрь, Стас подтолкнул меня к полуразбитому верстаку:
— Иди. Покажи, как ты это сделала. Ну!
Значит, все это было взаправду. Внутренне ликуя, я шагнула на верстак, но вдруг вспомнила, что забыла накидку в комнате. Если уж я решусь уйти сейчас, быть может, насовсем, если примут меня жители волшебной страны, мне следовало вернуть одолженную у них вещь.
— Нет, — я повернула назад. — Я должна кое-что взять, я вернусь…
Стас шагнул ко мне, больно сжал мое плечо и нервно рассмеялся. Зрачки у него были широкими и страшными, словно озера мглы.
— Издеваешься? Сейчас! Иначе…
Я попятилась, стараясь вырваться… и мы оказались на склоне холма вместе. Стас охнул и отпустил меня. Я отбежала. Спотыкаясь и оглядываясь, он побежал за мной. Я пронеслась вдоль обрыва и ворвалась в лес, обрамляющий зеленый луг. Миролюбов остался на склоне. Я готова была звать на помощь, стараясь не думать о том, кто, теоретически, может обитать в волшебном лесу. В детстве мама читала мне много сказок об обитателям волшебных лесов: феях, гоблинах, гномах и лесных духах. Если в этом мире водятся драконы, то кто еще может обитать в зарослях? Я с опаской наблюдала за Стасом из-за деревьев, гадая, что делать дальше. Темнело. Миролюбов топтался на холме. В какой-то момент я разглядела, как он падает назад, плашмя, будто подкошенный. Во мне боролись страх и сочувствие. Я понимала, в каком шоке был Стас, на какой-то миг даже забыла, что Миролюбов был жестоким мерзавцем. По интернату о нем ходили отвратительные слухи. Даже если половина из них оказалась бы правдой, я должна была бежать от него сломя голову безо всякого чувства вины. Меня вдруг словно током ударило: а если Миролюбов найдет мост на вершине холма и сообразит, как путешествовать в этот мир?
Когда я решилась выйти из леса и подойти к Стасу, для него почти все было кончено. Увиденное на минуту парализовало меня. Потом, плача, трясясь от ужаса, я побежала к мосту и оказалась в подвале. Я села на пол, обняв себя руками. Никогда, я больше никогда не пойду ТУДА! ОНО УБИЛО ЕГО! С трудом придя в себя, вернулась в гостиную. Одна из воспитательниц заметила мое состояние, и я соврала, что плохо себя чувствую. Несколько дней провела в медизоляторе. Мне не нужно было особо притворяться, чтобы убедить окружающих в том, что я заболела: меня бросало то в дрожь, то в холод, во сны приходил навязчивый бред.
Миролюбов пропал. Надежда на то, что он каким-то образом перенесся в наш мир из волшебного, угасла, когда я вышла из изолятора. По интернату ходили милиционеры, воспитанников по очереди вызывали для бесед. Кто-то из банды все-таки проговорился. Не знаю, что решились рассказать дружки Миролюбова, но меня допрашивали особенно тщательно. У Стаса обнаружился довольно обеспеченный и влиятельный отец, который знать не хотел сына при жизни, зато после его исчезновения поднял шумиху в прессе. Ничего так и не выяснилось – я, понятное дело, молчала. Страницы желтых газет пестрели статьями о маньяках и пришельцах, похищающих людей. Тогда-то меня и забрала тетя Лида, сестра моего отца. Она прочитала о деле в центральной газете, куда тоже просочилась информация о пропавшем прямо из стен интерната мальчике. Тетя Лида и ее глухонемой сын Игорь едва сводили концы с концами в полузаброшенной деревне, практически изолированной от города дорожной хлябью и отсутствием транспорта. Ей пришлось пешком добираться до ближайшей остановки автобуса и занимать на билет по соседям - в их деревне зарплату медработникам задерживали по полгода.
Тетю я любила. Хотя она редко приезжала, зато часто писала и присылала посылки с пирожками, сухими яблоками и картошкой. Начитавшись жути о нашем интернате, она забрала меня насовсем, сожалея лишь о том, что не сделала этого раньше.
— Сама себя обманывала, — каялась она. — Боялась, что еще одного не потяну. Видишь, каков у меня наследник. Ничего, прорвемся. Если Бог дает детей, он и на них подкидывает.
Так и вышло. Страна постепенно вступала в новую эпоху. Мы переехали поближе к райцентру. Я пошла в новую школу. Вернулась на холм через год, повзрослевшая, насмотревшаяся на смерть в теткиной больнице, где помогала ей добывать лишнюю копеечку, ухаживая за больными. Я просто соорудила в нашем садике небольшой мостик из кусочков волнистой черепицы и прошла по нему так, словно всю жизнь только этим и занималась. Я уже не боялась, потому что познакомилась со Странником. Его привезли в теткину больницу, и он сразу узнал во мне фейри-полукровку. У меня было столько вопросов, но этот сумасшедший, еще не старый на вид мужчина, время от времени впадал в безумие. Прежде, чем его забрали от нас в психиатрическое, Странник успел объяснить мне, почему умер Миролюбов. И тогда я смирилась и приняла законы Зеленых Холмов, и в душе обязалась следовать им. Это была малая плата за то, что дарил мне тот мир.
Когда я вернулась, на Холме все было по-другому. Там тоже настала осень. У самого обрыва я нашла полусгнившие остатки одежды Стаса. Поддела их палкой и сбросила в море. Накануне из газет я узнала, что Миролюбов со своей бандой охотились на местных бомжей и убили одного из них на спор. Журналисты много чего раскопали о делах, творившихся в нашем заведении. Меня, слава богу, никто больше не донимал вопросами. Интернат вскоре закрыли.
Я проводила на холме долгие часы – просто сидела на склоне у моста, пока не замерзала до костей. Поздней осенью драконы перестали летать. Я мельком видела какие-то тени на окраине леса, но они не подходили близко. Скука придала мне решимости – я потихоньку стала заходить в чащу и нашла в ней дом, старый, но чистый, с самодельной, грубо вырезанной из дерева мебелью и посудой. В углу дома обнаружился сундук с хламом и несколькими книгами, внутри одной из которой было указано имя владельца – Оливер Фергюсон. Ниже стояла дата – 1728 год. Еще в сундуке был мешочек, а в мешочке - золотые монеты. Я отнесла их тетке, наврав, что их для меня припрятала мама. Тетка не удивилась: у нас в семье раньше водилось множество дорогих и занятных вещиц. Она лишь изумилась тому, что я смогла сохранить золото в интернате, где каждый был на виду, но я опять ей солгала, даже сделала вид, что перед этим съездила в школу и откопала деньги из-под березки в саду. Тетя Лида сумела сбыть монеты, оказавшиеся английскими золотыми гинеями, коллекционерам. Несколько книг я продала сама, торговцам на букинистическом развале. Наше благосостояние заметно улучшилось. К тому времени я выяснила, что время вне зеленого холма течет медленнее, и проводила долгие часы в доме Фергюсона у сложенного из камней очага, возвращаясь домой прежде, чем меня начинали искать.
Позже я много раз встречала Странника. Кровь фейри притягивала его. Он любил потомков Древних, но вел себя непредсказуемо: шнырял по мостам туда-сюда, оказывался в неожиданных местах, одетый не по сезону, часто голодный и грязный. Иногда он приносил мне яблоки и сотканные из ярких нитей грубоватые, но красивые вещи. Я ничего не могла от него добиться и немного его боялась. При упоминании мной Холмов рядом с «моим» мостом, Странник начинал сильно расстраиваться и плакать, зато потом гладил меня по голове и сочувственно повторял «Бедная зимняя девочка, бедная. Терпи и возрадуешься, дорогушенька.» На мои вопросы не было ответов, пока я не встретила Аглаю.
Киприянову сразу же стало плохо. Он сначала упал на колени, а потом завалился на бок, потянув меня за собой. Я запомнила, куда он положил ключ от наручников – в задний карман брюк.
— Сука, — простонал Киприянов, почувствовав, как я копаюсь в его кармане. — Ты ж себе… смертный… приговор… подписала… и подруге своей.
Я посмотрела на море, потирая запястье, и засекла время по дорогим наручным часам Крысака, боясь провести на Холме больше десяти минут. В организме Киприянова шли страшные по силе процессы. Когда-то я испытала их эффект на себе: первый раз, когда из моих рук выходили занозы от малярного верстака из школьного подвала, второй – когда я сломала руку во время гололеда. Холмы лечили. Приводили человеческое тело в идеальное состояние. Когда-то я мечтала отвести сюда двоюродного брата, но Аглая меня отговорила.
— Он черен внутри, — сказала она, увидев Игоря. — Не знаю, откуда в нем такая чернота. Холмы его не примут.
Я знала, откуда в душе моего брата тьма – он ненавидел людей. Он «убивал» их не раз, если не в реальности, но в своих мыслях и жутких компьютерных играх. Я так и не рассказала ему о Холмах. Мы с ним упустили то время, когда могли протянуть между нашими душами нити родственной любви или хотя бы симпатии. Я обещала себе не брать на Холмы никого из людей, но нарушила обещание, первый раз ради смертельно больного ребенка и второй – сейчас, ради Аглаи.
За десять минут этот мир изгонит из тела Киприянова часть болезни, но задержи я наше возвращение, и Холмы заставят его оплатить долг перед родом человеческим. В мои планы это не входило. Пока. Я могла бы оставить Крысака на Холме без особых угрызений совести, но Сеня с его странными воспоминаниями, Жаба и Вера, Кошак… Кто-то из них был причастен к смерти Аглаи. Мне нужно было отделить козлищ от агнцев, а не бить слепой мстящей дланью.
Десять минут прошли. Киприянов извивался и стонал. Я подняла его с земли, перекинула его руку через свое плечо и потянула к мосту. К счастью, в первые секунды торжества Крысака мы отошли от него всего на несколько метров.
— Сильная, б@@ть, — просипел Крысак мне в ухо.
Ты даже не знаешь, насколько.
Мы ввалились в бальный зал. Скат бросился к нам. Его немного потряхивало. Я сгрузила Киприянова ему на руки, буркнула:
— Ему скоро станет лучше. Нужно подождать.
Сеня принялся хлопотать над полумертвым шефом, а я пошла к двери. Уже выходя, я оглянулась и поймала взгляд Киприянова из-под полуопущенных, скованных страданием век. Н-да, напрасно я вернула Крысака в его нору, напрасно – отольются кошке крысиные слезы.
Несколько часов подряд я слышала доносящиеся снизу вопли Эллы Ивановны, на которые Киприяновские шестерки отвечали монотонным бубнением. Вскоре голоса переместились к парадному входу. Я вышла в «ботанический сад» и подсматривала из-за занавески. У входа стояла машина, Элла Ивановна разыгрывала сцену «ухожу с гордо поднятой головой и небольшим скандалом». Она взывала к совести Жабы и Кошака, хватала за грудки Сеню-Ската, размахивала мобильным, грозясь, что обратится в прессу. Жаба и Кошак стояли у открытой двери джипа и молча подергивали могучими плечами. Наконец Скат, перекричав врача, подошел к ней и что-то зашептал на ушко. В руки Эллы Ивановны переместился узкий, пухлый конверт. Бастион пал. Элла Ивановна прослезилась и отбыла.
В течение последующих трех дней из дома Киприянова была удалена почти вся прислуга, за исключением Веры и Лары. Вечером того дня, когда мы впервые посетили Холмы, Крысак ожил. Ему становилось все лучше. Элла Ивановна была бы в шоке, увидев, как ее умирающий онкологический пациент бегает по утрам трусцой по дорожкам в саду. С улучшением состояния Киприянова усилилось и наше противостояние.
Кульминация наступила вечером, через четыре дня после нашего с Крысаком короткого путешествия. Я уже собиралась ложиться спать, когда в дверь постучал Сеня. Резко открыв дверь, я наконец-то смогла поймать его взгляд, вот только вместо хрусталя в глазницах были мертвые, мутные стекла. Легкая нетрезвость не мешала ему, однако, держать под контролем мысли.
— Жанна Викторовна, — умоляюще пробормотал Скат.
— Что? — устало спросила я, сразу догадавшись о причине визита. — Борис Петрович изволят вызывать?
Сеня кивнул, опустив глаза. С первого этажа доносилась искаженная расстоянием шальная музычка: тыц-тыц, бамс-бамс. Я шагнула в коридор, но Сеня выставил перед собой ладони:
— Борис Петрович очень просил... то платье.. зеленое... пожалуйста...
— Саша, вы издеваетесь? — ровным тоном спросила я. — Я устала, я спать хочу, какое может быть платье?
— Вы приглашены...
— В вечернем платье на спонтанную пьянку? Не смешите меня, Сеня, — я отодвинула молодого человека и пошла по коридору.
Киприянов расслаблялся в компании Жабы и Кошака. Неофициально и дружественно. В комнате с камином и лепниной. Я вошла и поморщилась от запаха еды и разгоряченных тел. Окна были закрыты. Киприянова морозило, несмотря на частичное выздоровление. Даже сейчас он был одет в плотный джемпер. На старинном бюро надрывалась магнитола.
— Вишь, Паш, как ее коробит, — отреагировал Крысак при моем появлении, толкая Кошака и указывая на меня.
Кошак ухмыльнулся. На ломберном столике на пластиковых тарелках разложены были огурчики, круг колбасы, крупно нарезанная луковица и черный хлеб. Подмокшая в рассоле соль просыпалась на инкрустацию. Киприянов пьяненько погрозил мне колбасным кольцом:
— Хочешь? С чесночком! Что, не жалуешь чесночек?
Он вдруг огорченно протянул:
— @@ать, а где платье?
Кошак оглядел меня с ног до головы, глумливо подняв брови: это ж какое хамство! Даже головой покачал, откинулся назад, положив локти на спинку дивана, того самого, на котором еще недавно корчился от боли Киприянов. Жаба сидел ко мне спиной на банкетке и жрал. Вошла Вера. Наклонилась к Крысаку, негромко что-то сказала, указывая на столик с «яствами». Киприянов нетерпеливо от нее отмахнулся:
— Потом, потом. Верунь, сигарку мне.
Я заметила короткий взгляд Жабы, брошенный на Веру, попыталась проникнуть в его мысли. Ничего. Жижа. У Веры все под слоем тоскливого страха. Как же с вами все сложно-то!
Диск закончился и с шипением выскочил из дисковода. Стало тихо. Крысак закурил, поглядывая на меня сквозь клубы дыма своим острым, звериным взглядом.
— Я тебе за что деньги плачу? Где платье?
Я молчала. Пепел с сигареты Киприянова падал на ковер. Ковер был очень красивый, старинный, выдержавший тысячи, десятки тысяч шагов, но еще яркий. По кромке шел узор в завитушках: ромб, круг, ромб, круг, круг, ромб. В одном месте заметна была протоптанная от двери дорожка – бордовый ромб был затерт сильнее других.
— Сень, ты ей заплатил?
— Нет, Борис Петрович, распоряжения не…
— Ну, так заплати. Сейчас. Возьми в сейфе. Она поэтому и не слушается. Нет бабла - нет доверия. А нам с ней взаимное доверие ой как нужнО!
— Хорошо, Борис Петрович.
Сеня вышел. Киприянов кинул Кошаку:
— Запри дверь.
Я не успела даже дернуться – сначала ко мне подскочил Жаба, я увидела его страшный, насмешливый прищур совсем близко. Потом Кошак, вернувшийся от двери, заломил другую мою руку – в нем бурлила нехорошая садистская удаль.
Киприянов налил себе водки, выпил, не морщась. Бросил:
— Держите ее. Она сильная.
Жаба хмыкнул. И на секунду приоткрылся. Я чуть не захлебнулась от выпущенных им на секунду из-под контроля образов. Откуда? Почему?
— Тихо, — рявкнул парень. — Убью, если заорешь. Поняла.
Я кивнула. Миролюбов испугал меня до дрожи в коленках. Но все-таки не так, как в тот злополучный и одновременно счастливый для меня день. Он сунул мне в руки холодный ключ и заставил открыть замок, угрожая, что размозжит мою голову о металлическую скобу на двери. Мы вошли внутрь, Стас подтолкнул меня к полуразбитому верстаку:
— Иди. Покажи, как ты это сделала. Ну!
Значит, все это было взаправду. Внутренне ликуя, я шагнула на верстак, но вдруг вспомнила, что забыла накидку в комнате. Если уж я решусь уйти сейчас, быть может, насовсем, если примут меня жители волшебной страны, мне следовало вернуть одолженную у них вещь.
— Нет, — я повернула назад. — Я должна кое-что взять, я вернусь…
Стас шагнул ко мне, больно сжал мое плечо и нервно рассмеялся. Зрачки у него были широкими и страшными, словно озера мглы.
— Издеваешься? Сейчас! Иначе…
Я попятилась, стараясь вырваться… и мы оказались на склоне холма вместе. Стас охнул и отпустил меня. Я отбежала. Спотыкаясь и оглядываясь, он побежал за мной. Я пронеслась вдоль обрыва и ворвалась в лес, обрамляющий зеленый луг. Миролюбов остался на склоне. Я готова была звать на помощь, стараясь не думать о том, кто, теоретически, может обитать в волшебном лесу. В детстве мама читала мне много сказок об обитателям волшебных лесов: феях, гоблинах, гномах и лесных духах. Если в этом мире водятся драконы, то кто еще может обитать в зарослях? Я с опаской наблюдала за Стасом из-за деревьев, гадая, что делать дальше. Темнело. Миролюбов топтался на холме. В какой-то момент я разглядела, как он падает назад, плашмя, будто подкошенный. Во мне боролись страх и сочувствие. Я понимала, в каком шоке был Стас, на какой-то миг даже забыла, что Миролюбов был жестоким мерзавцем. По интернату о нем ходили отвратительные слухи. Даже если половина из них оказалась бы правдой, я должна была бежать от него сломя голову безо всякого чувства вины. Меня вдруг словно током ударило: а если Миролюбов найдет мост на вершине холма и сообразит, как путешествовать в этот мир?
Когда я решилась выйти из леса и подойти к Стасу, для него почти все было кончено. Увиденное на минуту парализовало меня. Потом, плача, трясясь от ужаса, я побежала к мосту и оказалась в подвале. Я села на пол, обняв себя руками. Никогда, я больше никогда не пойду ТУДА! ОНО УБИЛО ЕГО! С трудом придя в себя, вернулась в гостиную. Одна из воспитательниц заметила мое состояние, и я соврала, что плохо себя чувствую. Несколько дней провела в медизоляторе. Мне не нужно было особо притворяться, чтобы убедить окружающих в том, что я заболела: меня бросало то в дрожь, то в холод, во сны приходил навязчивый бред.
Миролюбов пропал. Надежда на то, что он каким-то образом перенесся в наш мир из волшебного, угасла, когда я вышла из изолятора. По интернату ходили милиционеры, воспитанников по очереди вызывали для бесед. Кто-то из банды все-таки проговорился. Не знаю, что решились рассказать дружки Миролюбова, но меня допрашивали особенно тщательно. У Стаса обнаружился довольно обеспеченный и влиятельный отец, который знать не хотел сына при жизни, зато после его исчезновения поднял шумиху в прессе. Ничего так и не выяснилось – я, понятное дело, молчала. Страницы желтых газет пестрели статьями о маньяках и пришельцах, похищающих людей. Тогда-то меня и забрала тетя Лида, сестра моего отца. Она прочитала о деле в центральной газете, куда тоже просочилась информация о пропавшем прямо из стен интерната мальчике. Тетя Лида и ее глухонемой сын Игорь едва сводили концы с концами в полузаброшенной деревне, практически изолированной от города дорожной хлябью и отсутствием транспорта. Ей пришлось пешком добираться до ближайшей остановки автобуса и занимать на билет по соседям - в их деревне зарплату медработникам задерживали по полгода.
Тетю я любила. Хотя она редко приезжала, зато часто писала и присылала посылки с пирожками, сухими яблоками и картошкой. Начитавшись жути о нашем интернате, она забрала меня насовсем, сожалея лишь о том, что не сделала этого раньше.
— Сама себя обманывала, — каялась она. — Боялась, что еще одного не потяну. Видишь, каков у меня наследник. Ничего, прорвемся. Если Бог дает детей, он и на них подкидывает.
Так и вышло. Страна постепенно вступала в новую эпоху. Мы переехали поближе к райцентру. Я пошла в новую школу. Вернулась на холм через год, повзрослевшая, насмотревшаяся на смерть в теткиной больнице, где помогала ей добывать лишнюю копеечку, ухаживая за больными. Я просто соорудила в нашем садике небольшой мостик из кусочков волнистой черепицы и прошла по нему так, словно всю жизнь только этим и занималась. Я уже не боялась, потому что познакомилась со Странником. Его привезли в теткину больницу, и он сразу узнал во мне фейри-полукровку. У меня было столько вопросов, но этот сумасшедший, еще не старый на вид мужчина, время от времени впадал в безумие. Прежде, чем его забрали от нас в психиатрическое, Странник успел объяснить мне, почему умер Миролюбов. И тогда я смирилась и приняла законы Зеленых Холмов, и в душе обязалась следовать им. Это была малая плата за то, что дарил мне тот мир.
Когда я вернулась, на Холме все было по-другому. Там тоже настала осень. У самого обрыва я нашла полусгнившие остатки одежды Стаса. Поддела их палкой и сбросила в море. Накануне из газет я узнала, что Миролюбов со своей бандой охотились на местных бомжей и убили одного из них на спор. Журналисты много чего раскопали о делах, творившихся в нашем заведении. Меня, слава богу, никто больше не донимал вопросами. Интернат вскоре закрыли.
Я проводила на холме долгие часы – просто сидела на склоне у моста, пока не замерзала до костей. Поздней осенью драконы перестали летать. Я мельком видела какие-то тени на окраине леса, но они не подходили близко. Скука придала мне решимости – я потихоньку стала заходить в чащу и нашла в ней дом, старый, но чистый, с самодельной, грубо вырезанной из дерева мебелью и посудой. В углу дома обнаружился сундук с хламом и несколькими книгами, внутри одной из которой было указано имя владельца – Оливер Фергюсон. Ниже стояла дата – 1728 год. Еще в сундуке был мешочек, а в мешочке - золотые монеты. Я отнесла их тетке, наврав, что их для меня припрятала мама. Тетка не удивилась: у нас в семье раньше водилось множество дорогих и занятных вещиц. Она лишь изумилась тому, что я смогла сохранить золото в интернате, где каждый был на виду, но я опять ей солгала, даже сделала вид, что перед этим съездила в школу и откопала деньги из-под березки в саду. Тетя Лида сумела сбыть монеты, оказавшиеся английскими золотыми гинеями, коллекционерам. Несколько книг я продала сама, торговцам на букинистическом развале. Наше благосостояние заметно улучшилось. К тому времени я выяснила, что время вне зеленого холма течет медленнее, и проводила долгие часы в доме Фергюсона у сложенного из камней очага, возвращаясь домой прежде, чем меня начинали искать.
Позже я много раз встречала Странника. Кровь фейри притягивала его. Он любил потомков Древних, но вел себя непредсказуемо: шнырял по мостам туда-сюда, оказывался в неожиданных местах, одетый не по сезону, часто голодный и грязный. Иногда он приносил мне яблоки и сотканные из ярких нитей грубоватые, но красивые вещи. Я ничего не могла от него добиться и немного его боялась. При упоминании мной Холмов рядом с «моим» мостом, Странник начинал сильно расстраиваться и плакать, зато потом гладил меня по голове и сочувственно повторял «Бедная зимняя девочка, бедная. Терпи и возрадуешься, дорогушенька.» На мои вопросы не было ответов, пока я не встретила Аглаю.
ГЛАВА 6
Киприянову сразу же стало плохо. Он сначала упал на колени, а потом завалился на бок, потянув меня за собой. Я запомнила, куда он положил ключ от наручников – в задний карман брюк.
— Сука, — простонал Киприянов, почувствовав, как я копаюсь в его кармане. — Ты ж себе… смертный… приговор… подписала… и подруге своей.
Я посмотрела на море, потирая запястье, и засекла время по дорогим наручным часам Крысака, боясь провести на Холме больше десяти минут. В организме Киприянова шли страшные по силе процессы. Когда-то я испытала их эффект на себе: первый раз, когда из моих рук выходили занозы от малярного верстака из школьного подвала, второй – когда я сломала руку во время гололеда. Холмы лечили. Приводили человеческое тело в идеальное состояние. Когда-то я мечтала отвести сюда двоюродного брата, но Аглая меня отговорила.
— Он черен внутри, — сказала она, увидев Игоря. — Не знаю, откуда в нем такая чернота. Холмы его не примут.
Я знала, откуда в душе моего брата тьма – он ненавидел людей. Он «убивал» их не раз, если не в реальности, но в своих мыслях и жутких компьютерных играх. Я так и не рассказала ему о Холмах. Мы с ним упустили то время, когда могли протянуть между нашими душами нити родственной любви или хотя бы симпатии. Я обещала себе не брать на Холмы никого из людей, но нарушила обещание, первый раз ради смертельно больного ребенка и второй – сейчас, ради Аглаи.
За десять минут этот мир изгонит из тела Киприянова часть болезни, но задержи я наше возвращение, и Холмы заставят его оплатить долг перед родом человеческим. В мои планы это не входило. Пока. Я могла бы оставить Крысака на Холме без особых угрызений совести, но Сеня с его странными воспоминаниями, Жаба и Вера, Кошак… Кто-то из них был причастен к смерти Аглаи. Мне нужно было отделить козлищ от агнцев, а не бить слепой мстящей дланью.
Десять минут прошли. Киприянов извивался и стонал. Я подняла его с земли, перекинула его руку через свое плечо и потянула к мосту. К счастью, в первые секунды торжества Крысака мы отошли от него всего на несколько метров.
— Сильная, б@@ть, — просипел Крысак мне в ухо.
Ты даже не знаешь, насколько.
Мы ввалились в бальный зал. Скат бросился к нам. Его немного потряхивало. Я сгрузила Киприянова ему на руки, буркнула:
— Ему скоро станет лучше. Нужно подождать.
Сеня принялся хлопотать над полумертвым шефом, а я пошла к двери. Уже выходя, я оглянулась и поймала взгляд Киприянова из-под полуопущенных, скованных страданием век. Н-да, напрасно я вернула Крысака в его нору, напрасно – отольются кошке крысиные слезы.
Несколько часов подряд я слышала доносящиеся снизу вопли Эллы Ивановны, на которые Киприяновские шестерки отвечали монотонным бубнением. Вскоре голоса переместились к парадному входу. Я вышла в «ботанический сад» и подсматривала из-за занавески. У входа стояла машина, Элла Ивановна разыгрывала сцену «ухожу с гордо поднятой головой и небольшим скандалом». Она взывала к совести Жабы и Кошака, хватала за грудки Сеню-Ската, размахивала мобильным, грозясь, что обратится в прессу. Жаба и Кошак стояли у открытой двери джипа и молча подергивали могучими плечами. Наконец Скат, перекричав врача, подошел к ней и что-то зашептал на ушко. В руки Эллы Ивановны переместился узкий, пухлый конверт. Бастион пал. Элла Ивановна прослезилась и отбыла.
В течение последующих трех дней из дома Киприянова была удалена почти вся прислуга, за исключением Веры и Лары. Вечером того дня, когда мы впервые посетили Холмы, Крысак ожил. Ему становилось все лучше. Элла Ивановна была бы в шоке, увидев, как ее умирающий онкологический пациент бегает по утрам трусцой по дорожкам в саду. С улучшением состояния Киприянова усилилось и наше противостояние.
Кульминация наступила вечером, через четыре дня после нашего с Крысаком короткого путешествия. Я уже собиралась ложиться спать, когда в дверь постучал Сеня. Резко открыв дверь, я наконец-то смогла поймать его взгляд, вот только вместо хрусталя в глазницах были мертвые, мутные стекла. Легкая нетрезвость не мешала ему, однако, держать под контролем мысли.
— Жанна Викторовна, — умоляюще пробормотал Скат.
— Что? — устало спросила я, сразу догадавшись о причине визита. — Борис Петрович изволят вызывать?
Сеня кивнул, опустив глаза. С первого этажа доносилась искаженная расстоянием шальная музычка: тыц-тыц, бамс-бамс. Я шагнула в коридор, но Сеня выставил перед собой ладони:
— Борис Петрович очень просил... то платье.. зеленое... пожалуйста...
— Саша, вы издеваетесь? — ровным тоном спросила я. — Я устала, я спать хочу, какое может быть платье?
— Вы приглашены...
— В вечернем платье на спонтанную пьянку? Не смешите меня, Сеня, — я отодвинула молодого человека и пошла по коридору.
Киприянов расслаблялся в компании Жабы и Кошака. Неофициально и дружественно. В комнате с камином и лепниной. Я вошла и поморщилась от запаха еды и разгоряченных тел. Окна были закрыты. Киприянова морозило, несмотря на частичное выздоровление. Даже сейчас он был одет в плотный джемпер. На старинном бюро надрывалась магнитола.
— Вишь, Паш, как ее коробит, — отреагировал Крысак при моем появлении, толкая Кошака и указывая на меня.
Кошак ухмыльнулся. На ломберном столике на пластиковых тарелках разложены были огурчики, круг колбасы, крупно нарезанная луковица и черный хлеб. Подмокшая в рассоле соль просыпалась на инкрустацию. Киприянов пьяненько погрозил мне колбасным кольцом:
— Хочешь? С чесночком! Что, не жалуешь чесночек?
Он вдруг огорченно протянул:
— @@ать, а где платье?
Кошак оглядел меня с ног до головы, глумливо подняв брови: это ж какое хамство! Даже головой покачал, откинулся назад, положив локти на спинку дивана, того самого, на котором еще недавно корчился от боли Киприянов. Жаба сидел ко мне спиной на банкетке и жрал. Вошла Вера. Наклонилась к Крысаку, негромко что-то сказала, указывая на столик с «яствами». Киприянов нетерпеливо от нее отмахнулся:
— Потом, потом. Верунь, сигарку мне.
Я заметила короткий взгляд Жабы, брошенный на Веру, попыталась проникнуть в его мысли. Ничего. Жижа. У Веры все под слоем тоскливого страха. Как же с вами все сложно-то!
Диск закончился и с шипением выскочил из дисковода. Стало тихо. Крысак закурил, поглядывая на меня сквозь клубы дыма своим острым, звериным взглядом.
— Я тебе за что деньги плачу? Где платье?
Я молчала. Пепел с сигареты Киприянова падал на ковер. Ковер был очень красивый, старинный, выдержавший тысячи, десятки тысяч шагов, но еще яркий. По кромке шел узор в завитушках: ромб, круг, ромб, круг, круг, ромб. В одном месте заметна была протоптанная от двери дорожка – бордовый ромб был затерт сильнее других.
— Сень, ты ей заплатил?
— Нет, Борис Петрович, распоряжения не…
— Ну, так заплати. Сейчас. Возьми в сейфе. Она поэтому и не слушается. Нет бабла - нет доверия. А нам с ней взаимное доверие ой как нужнО!
— Хорошо, Борис Петрович.
Сеня вышел. Киприянов кинул Кошаку:
— Запри дверь.
Я не успела даже дернуться – сначала ко мне подскочил Жаба, я увидела его страшный, насмешливый прищур совсем близко. Потом Кошак, вернувшийся от двери, заломил другую мою руку – в нем бурлила нехорошая садистская удаль.
Киприянов налил себе водки, выпил, не морщась. Бросил:
— Держите ее. Она сильная.
Жаба хмыкнул. И на секунду приоткрылся. Я чуть не захлебнулась от выпущенных им на секунду из-под контроля образов. Откуда? Почему?
