Наше счастье коснулось соседей. Алга, возвращаясь с охоты, заносила нам очередной трофей, мама пекла калеухало, и вечерами, как прежде, три женщины – вся деревня – садились за чай. Я слушал их разговоры через открытую дверь.
Но стоило мне одеться и сесть с ними за чаепитие, как разговор начинал спотыкаться и угасал вовсе. Бывалая Алга и древняя Вьелга теперь стеснялись меня. Начинал стесняться и я, и, получив от лучащейся тихим счастьем мамы чашку и кусок пирога, убирался восвояси.
Я уже почти выздоровел, но из дома еще не выходил. Да и нечего было мне делать снаружи, в пустых снегах и в пустой деревне.
Дорога, видимо, прошла дальше, взрывы почти не слышались.
Моя дружба с Никасом возобновилась. Теперь мы подолгу болтали по телефону. Он не только с удовольствием рассуждал про хозяйство – оказалось, это интересное дело, если вникнуть - но и сплетничал про одноклассников: кто чем занимается.
Господин Сандерс прислал мне новые задачи и программу экзаменов для Университета, но я уже и сам скачал ее вместе с конкурсными заданиями в большом количестве. Целыми днями напролет сидел и решал – других дел у меня не было. Некоторые задачи поддавались плохо или не поддавались совсем, но что мне задачки – человеку, который побывал на том свете! Я бился над ними и постепенно все решил.
Об отце и о Селге я думал умиленно. Но ни тот, ни другая не приходили ко мне в сны – наверное, потому, что их не было на Земле.
Наступила календарная весна, еще неотличимая от зимы – только стало больше света.
Мьяра в закоулках нашего дома вела жизнь кота Шредингера – она присутствовала где-то, и одновременно ее не было. Однако миска исправно опустошалась.
Однажды заячье мясо и молоко остались нетронутыми. Я забеспокоился, пошел на улицу и обнаружил следы нашей кошки, переплетенные со следами большого кота. Ясно было, что они убегали со двора, играя.
Дикий кот увел Мьяру в лес. Я и расстроился, и обрадовался. Мьяра страдала в доме – может, в лесу ей станет лучше?
За окнами с утра на солнышке истекали талой водой сосульки. Каждую ночь они становились все длиннее, и стало казаться, что мы живем за прозрачной сверкающей решеткой. Мама стала выпроваживать меня погулять – набираться сил. Приближались экзамены.
Снег теперь состоял как бы из спрессованного белого бисера, сугробы с южной стороны опоясались ледяными кружевами.
И вот по плотному снегу из Грюндерберга приехал на снегоходе проведать свое хозяйство дядя Ниэль, чтобы вернуться в Птичий Рог с семьей на лето.
Его приезд пришелся как нельзя кстати. Мы с мамой вмиг собрались. Мама переложила деньги, которые папа успел скопить, из коробки в замшевый мешочек с тесемками и повесила на шею. Из маленькой шкатулки она вынула помолвочное колечко, подаренное ей папой. Гладко отшлифованный горный хрусталь всегда казался мне застывшей каплей росы на листе манжетки. Хотелось слизнуть его. Мама надела кольцо на палец. Полюбовалась, вздохнула, поцеловала и спрятала в мешочек к деньгам.
Потом она заперла дверь, отдала ключ Алге. Я подумал, что если Мьяра вернется и никого не застанет, то поселится в сарае или под навесом, в одном из множества знакомых ей закоулков. Она кошка самостоятельная.
Снегоход дяди Ниэля дымил и вонял у самой калитки. Мы сложили в боковые кофры пожитки, и заспорили, кому сидеть сзади. Дядя Ниэль оборвал наш спор, сказав авторитетно, что опасное заднее место – для мужчин. Мама хотела обнять на прощание Алгу, но суровая охотница отмахнулась. Еще чего выдумала - слюнявить друг друга!
Снегоход взревел и затрясся. Держась за ремень, я оглянулся, и сквозь завесу серого дыма, увидел, как тетя Алга бормочет и чертит пальцами в воздухе какие-то знаки. Проезжая мимо Вьялги, зашли попрощаться в ее темный, как могила, дом, пропахший травами и старым деревом.
Наконец, вырвавшись за околицу, помчались по залитой солнцем равнине, прыгая на неровностях жесткого снега.
Спустя пару часов езды Грюндерберг распахнул нам свои объятия. Совсем недавно я учился в интернате в этом городке, а теперь он показался мне незнакомым. Правда, нельзя сказать, чтоб я много погулял по нему: учащихся неохотно выпускали в город, но ведь всегда можно удрать. Мне надо привыкать: теперь вся моя жизнь будет сплошной terra incognita.
Мы проехали весь город насквозь до дальней окраины, где у чьей-то многоюродной сестры гостила Ноелга с мужем. Сестра звалась красивым нездешним именем Линда. Она занимала деревенский дом, гораздо больше нашего, к тому же обросший множеством пристроек, сараюшек и чуланчиков – некоторые с трубами, как самостоятельные жилища. Посреди двора высились гора угля и куча дров, выгруженных так неудобно, что приходилось петлять между ними, как по подобию лабиринта. Я подумал, что в таком жилище можно еще десяток семей приютить и не заметить.
Внутри дом был устроен совершенно по-деревенски. Справа наверху – полати, слева – тоже полати, стол посередине, печка и плита – сбоку. С полатей над пестрыми одеялами глядело множество румяных мордашек. Сколько же детей у тети Линды? Как выяснилось, ее собственных было лишь трое. Остальные – дети сестер и племянниц ее деревенского мужа, присланные к ней на время учебы, чтоб жить на домашних хлебах, а не в интернате.
Сама тетя Линда – толстая, статная, растрепанная и распаренная, в фартуке поверх халата без пуговиц – радушно приветствовала нас. На плите булькала и дымила ведерная кастрюля. Столешница скрывалась под грудами немытой посуды, открытыми и закрытыми банками с соленьями, крынками, кружками, чайниками и другими полезными вещами. Видимо, при такой ораве, определенных часов для еды не имелось. Садись и ешь, когда хочешь!
С помощью Ноелги тетя Линда освободила от барахла угол стола, обтерла и расставила миски. Мама вынула из сумки заячий пирог, не калеухало, а испеченный «по-городскому». Как приятно было хлебать с мороза наваристый горячий суп!
Половину накромсанного ломтями пирога отправили на полати, вызвав возню, смешки и повизгивание. Представляю, сколько детвора там накрошила – впору петуха пускать.
Грязные миски вернулись в стопку им подобных, а на расчищенном углу появились разнокалиберные потрескавшиеся кружки. Варенье, которое тоже привезла мама, зачерпывали прямо из банки. Ребятня, чрезмерно заинтересовавшаяся сладким, была отправлена на улицу, горохом покатилась с полатей и в прихожую одеваться, а тетя Линда и тетя Ноелга с двух сторон подступили к моей матери. На меня они внимания не обращали, словно я был несмышленым младенцем.
- Ноелга рассказала мне про твою задумку взять в Гагене кредит. Ой, Малга, не глупи: попадешь в кабалу, тетка! Знаешь, какие там порядки в столице-то?! Это тебе не Грюндерберг, где каждая собака друг дружке знакома. Обдерут как липку! И пожаловаться некому! В суд пойдешь, и в суде обдерут!
- Да тогда уж обдирать-то будет нечего, - возразила мама.
- Как нечего, а дом? Видишь, какая ты наивная! Дом заберут, как пить дать! Вон у Ноелги другая соседка будет!
- Но берут же люди кредиты! – Мама все еще пыталась сопротивляться..
- Где ты их видела, этих людей-то? - закричала Ноелга. - Это все приманка!
- У меня в Гагене бабушкина сестра всю жизнь прожила. Она никогда кредиты не брала, - рассудительно сообщила Линда.
Я слушал женщин, облизывал ложечку из-под варенья и думал, что никогда не поставлю маму в такое положение, чтоб дом продавать. Лучше устроюсь в Гагене хоть разносчиком, хоть официантом, хоть дворником – кем там меня возьмут, накоплю недостающих денег и сам заплачу за учебу. Разберусь как-нибудь. От мамы требуется только счет открыть, потому что по возрасту банк еще не воспринимает меня как полноценного человека.
- А так бы, - говорила Ноелга, - вся краса Юрашу остаться у Линды, она б его пристроила к Гарцу в ученики, унтайки шить. Сосед он ейный, Гарц-то. Глянь, какие унтайки делает!
Видимо, тетушки уже решили мою судьбу.
Ноелга проворно смоталась в прихожую и вернулась с унтайкой, которую и сунула маме под нос. Та даже отшатнулась. Унтайка и в самом деле была хорошая, серая, обшитая узорной тесьмой.
- Выучился бы - парень он смирный, головастый. Пока снега в наших краях лежат – без хлеба не останется! Юраш, ну, чего ты сидишь, как засватанный, скажи матери!
Я представил как живу в шумном бестолковом доме у тетки Линды, всегда на людях, учусь шить меховые сапоги – и все! Тупик. Жизнь кончена.
- Спасибо вам за заботу, дорогие мои, но Михай хотел, чтоб сын его учился.
- Где теперь… - начала Ноелга, но замолчала. Видимо вспомнила, как мама однажды ожгла ее взглядом.
- Гарц – мужик тихий, непьющий. Я бы и своих парней к нему в ученье отдала, да малы они еще, – настаивала Линда, не поняв, что разговор окончен.
- Малга упрямая, - сказала Ноелга, и поджала губы, - и парень у нее такой же. Совсем башку малому задурила.
Некоторые люди считают упрямыми других, когда те просто не хотят жить по их указке.
На другой день мы мамой, сопровождаемые сердитой Ноелгой, отправились на аэродром. Из Грюндерберга в Гаген попасть можно только по воздуху. Самолеты летали дважды в неделю, и нам повезло – мы приехали как раз перед летным днем.
Аэродром представлял собой обычную снежную равнину. Посреди стоял сарай с большой вывеской «Грюндерберг» и маленькой - «касса». Равнину пересекал двойной ряд автомобильных фар на палочках - наверное, взлетная полоса.
Пришел летчик, открыл дверь, спустил из самолета железную лесенку, вроде стремянки, по которой тетьлиндина ребятня на полати лазила, поднялся в самолет и махнул рукой – залезайте, мол. Неуклюжие от теплых одежд пассажиры, забрались с багажом в самолет, расселись вдоль стен лицом друг к другу на железных дырчатых сиденьях, помощник летчика поднял лесенку, двери закрыли и самолет без предупреждения поехал, подпрыгивая на снежных неровностях.
Он ехал все быстрее и быстрее, и я уже предвкушал, как мы сейчас взлетим, уже прилип носом к стеклу, ожидая увидеть сверху крышу вокзального сарая и маленькую тетю Ноелгу с задранной головой, и сам город…
Вдруг самолет дернулся вбок, перекосился, поехал в сторону, по полу заскользили сумки и чемоданы, кто-то из женщин заорал дурным голосом, и все замерло. Из кабины вылез летчик.
- Чего орете? – сказал он. – Все штатно! Мы еще не взлетели! Давайте: женщины быстро в вокзал за песком, полосу посыпать, а мужчины за мной - самолет разворачивать. Сейчас снова взлететь попробуем.
Пока мы, мужчины, под командованием летчика разворачивали за хвост самолет, женщины привезли на санках большую корзину с песком и стали посыпать полосу.
Ноелга бегала рядом и кричала:
- Малга, одумайся, останься! Вон какой самолет – разве он полетит?! Вернулись – значит, пути не будет! Судьба знак дает – уж куда ясней! Пожалей хоть парня – куда ты его в такую ужастину тащишь! Разобьетесь как пить дать на этой колымаге-то!
Тут летчик послал Ноелгу такими нехорошими словами, что та сразу же отбежала и закрыла рот. Даже близко подходить опасалась. Нашлась и на Ноелгу управа.
А я подумал: если разобьемся, окажемся рядом с папой. И с Селгой.
Потом мы взлетели без всяких приключений, и я увидел городские крыши, словно застывшее серо-белое море, а Ноелгу разглядеть не успел – самолет накренился на бок, закладывая вираж, пролетел над Грюндербергом, и целый город исчез, не то что маленькая Ноелга.
Потянулась бесконечная снежная равнина. Всю дорогу я смотрел в окно, и, хотя мало что видел, кроме белых снегов, оторваться не мог. У меня аж свернутые шея со спиной заболели, потому что окошко находилось сзади.
Но вот промелькнули под нами ряды ветряков, за которыми тянулись шлейфы конденсации и снежной пыли – этим они напоминали Снежных дев, а больше ничем не походили. Стали попадаться дома, все чаще. Мы снижались, дома росли, и не успел я глазом моргнуть, как мы уже приземлились.
На асфальтовом поле без единой снежинки стояли большие настоящие самолеты, не то, что наша стрекозка, и на крыше стеклянного трехэтажного здания среди бела дня сияли буквы: «Г А Г Е Н».
Были еще интересные штуки, вроде вертящегося радара, развевающегося полосатого сачка; машины всякие удивительные…
Я кинул за спину рюкзак, мама взяла сумку, и мы со всеми, кто летел с нами в самолетике, направились в стеклянное здание. Едва мы прошли сквозь вертящиеся двери, к нам подскочил мужчина в легком полушубке мехом внутрь и спросил:
- Такси?
Когда мама назвала адрес, он запросил такие деньги, что у нас аж глаза округлились. Дома мы могли бы на них три месяца жить. Мама даже прижала руку к груди, где под слоями теплой одежды у нее висел заветный мешочек.
Мужик презрительно сморщился, и не плюнул только потому, что на пол из мраморных плит плевать не полагалось. Из-за этого мужика мы отстали от попутчиков из Грюндерберга, и теперь совсем некого было спросить, как добраться до улицы Лунного света, где жила госпожа Нитуш, сестра бабушки тети Линды со стороны матери.
Вокруг сновали люди, до того нарядные, что я почувствовал себя неуклюжим в своей «городской» куртке, которую носил в школе, и со старым отцовским рюкзаком, когда-то прожженным вылетевшим из костра угольком и надежно заштопанном нейлоновым шпагатом.
Нарядный люд спешил во все стороны, вез на колесиках новенькие разноцветные чемоданы. Мигало табло с расписанием полетов. Я загляделся, открывши рот, на надписи: «Париж», «Стамбул» - трудно даже себе представить, что в такие места можно попасть, всего-навсего купив билет. Все спешили по делам, никто даже не взглянул на нас, не то что не поинтересовался, нуждаемся ли мы в помощи. Мы совсем растерялись.
Многие люди шли к выходу, и мы пошли за ними. По дороге подскакивали другие люди, предлагавшие такси, но мы спросили цену еще один раз и больше не спрашивали.
- Мы пешком дойдем! – гордо ответила мама очередному таксисту, он аж чуть не сел на пол от смеха. Ей-богу, в мире, куда меня унесла Селга, я и то чувствовал себя лучше.
Толпа, за которой мы шли, привела к автобусной остановке. Сюда подъезжали автобусы с разными номерами, забирали народ и уезжали прочь, и сколько мы с мамой не спрашивали пассажиров и водителей, как проехать на улицу Лунного света, все только пожимали плечами. Конечно, ведь все здесь были приезжими. Но почему шоферы не знали этой улицы? А тетя Линда так давно гостила у своей тетки в Гагене, что вообще не помнила, как попала к ней в дом.
Мама достала свой кнопочный телефончик, с записанным номером госпожи Нитуш. Но железный голос отвечал, что номер не обслуживается. Может быть, за давностью времени он поменялся? А может быть, дама из Гагена просто не желала нас видеть?
Тут я вспомнил про единственную понятную мне в этой сумятице вещь, а именно – про смартфон. На карте нашел улицу Лунного света – ею оказался крохотный переулок всего в три дома. Зато про большую улицу Королевы Дагмар, от которой она отходила, водители знали, и быстро объяснили нам, на какой автобус садиться.
В общем, к вечеру, мы усталые, вспотевшие – я казался себе грязным, как после большого похода – взобравшись по крутой улочке, остановились перед подъездом старинного трехэтажного дома.
Мы посмотрели друг на друга, на секунду затаив дыхание. Мама улыбнулась, кивнула и решительно надавила кнопку звонка.
Но стоило мне одеться и сесть с ними за чаепитие, как разговор начинал спотыкаться и угасал вовсе. Бывалая Алга и древняя Вьелга теперь стеснялись меня. Начинал стесняться и я, и, получив от лучащейся тихим счастьем мамы чашку и кусок пирога, убирался восвояси.
Я уже почти выздоровел, но из дома еще не выходил. Да и нечего было мне делать снаружи, в пустых снегах и в пустой деревне.
Дорога, видимо, прошла дальше, взрывы почти не слышались.
Моя дружба с Никасом возобновилась. Теперь мы подолгу болтали по телефону. Он не только с удовольствием рассуждал про хозяйство – оказалось, это интересное дело, если вникнуть - но и сплетничал про одноклассников: кто чем занимается.
Господин Сандерс прислал мне новые задачи и программу экзаменов для Университета, но я уже и сам скачал ее вместе с конкурсными заданиями в большом количестве. Целыми днями напролет сидел и решал – других дел у меня не было. Некоторые задачи поддавались плохо или не поддавались совсем, но что мне задачки – человеку, который побывал на том свете! Я бился над ними и постепенно все решил.
Об отце и о Селге я думал умиленно. Но ни тот, ни другая не приходили ко мне в сны – наверное, потому, что их не было на Земле.
Наступила календарная весна, еще неотличимая от зимы – только стало больше света.
Мьяра в закоулках нашего дома вела жизнь кота Шредингера – она присутствовала где-то, и одновременно ее не было. Однако миска исправно опустошалась.
Однажды заячье мясо и молоко остались нетронутыми. Я забеспокоился, пошел на улицу и обнаружил следы нашей кошки, переплетенные со следами большого кота. Ясно было, что они убегали со двора, играя.
Дикий кот увел Мьяру в лес. Я и расстроился, и обрадовался. Мьяра страдала в доме – может, в лесу ей станет лучше?
За окнами с утра на солнышке истекали талой водой сосульки. Каждую ночь они становились все длиннее, и стало казаться, что мы живем за прозрачной сверкающей решеткой. Мама стала выпроваживать меня погулять – набираться сил. Приближались экзамены.
Снег теперь состоял как бы из спрессованного белого бисера, сугробы с южной стороны опоясались ледяными кружевами.
И вот по плотному снегу из Грюндерберга приехал на снегоходе проведать свое хозяйство дядя Ниэль, чтобы вернуться в Птичий Рог с семьей на лето.
Его приезд пришелся как нельзя кстати. Мы с мамой вмиг собрались. Мама переложила деньги, которые папа успел скопить, из коробки в замшевый мешочек с тесемками и повесила на шею. Из маленькой шкатулки она вынула помолвочное колечко, подаренное ей папой. Гладко отшлифованный горный хрусталь всегда казался мне застывшей каплей росы на листе манжетки. Хотелось слизнуть его. Мама надела кольцо на палец. Полюбовалась, вздохнула, поцеловала и спрятала в мешочек к деньгам.
Потом она заперла дверь, отдала ключ Алге. Я подумал, что если Мьяра вернется и никого не застанет, то поселится в сарае или под навесом, в одном из множества знакомых ей закоулков. Она кошка самостоятельная.
Снегоход дяди Ниэля дымил и вонял у самой калитки. Мы сложили в боковые кофры пожитки, и заспорили, кому сидеть сзади. Дядя Ниэль оборвал наш спор, сказав авторитетно, что опасное заднее место – для мужчин. Мама хотела обнять на прощание Алгу, но суровая охотница отмахнулась. Еще чего выдумала - слюнявить друг друга!
Снегоход взревел и затрясся. Держась за ремень, я оглянулся, и сквозь завесу серого дыма, увидел, как тетя Алга бормочет и чертит пальцами в воздухе какие-то знаки. Проезжая мимо Вьялги, зашли попрощаться в ее темный, как могила, дом, пропахший травами и старым деревом.
Наконец, вырвавшись за околицу, помчались по залитой солнцем равнине, прыгая на неровностях жесткого снега.
Спустя пару часов езды Грюндерберг распахнул нам свои объятия. Совсем недавно я учился в интернате в этом городке, а теперь он показался мне незнакомым. Правда, нельзя сказать, чтоб я много погулял по нему: учащихся неохотно выпускали в город, но ведь всегда можно удрать. Мне надо привыкать: теперь вся моя жизнь будет сплошной terra incognita.
Мы проехали весь город насквозь до дальней окраины, где у чьей-то многоюродной сестры гостила Ноелга с мужем. Сестра звалась красивым нездешним именем Линда. Она занимала деревенский дом, гораздо больше нашего, к тому же обросший множеством пристроек, сараюшек и чуланчиков – некоторые с трубами, как самостоятельные жилища. Посреди двора высились гора угля и куча дров, выгруженных так неудобно, что приходилось петлять между ними, как по подобию лабиринта. Я подумал, что в таком жилище можно еще десяток семей приютить и не заметить.
Внутри дом был устроен совершенно по-деревенски. Справа наверху – полати, слева – тоже полати, стол посередине, печка и плита – сбоку. С полатей над пестрыми одеялами глядело множество румяных мордашек. Сколько же детей у тети Линды? Как выяснилось, ее собственных было лишь трое. Остальные – дети сестер и племянниц ее деревенского мужа, присланные к ней на время учебы, чтоб жить на домашних хлебах, а не в интернате.
Сама тетя Линда – толстая, статная, растрепанная и распаренная, в фартуке поверх халата без пуговиц – радушно приветствовала нас. На плите булькала и дымила ведерная кастрюля. Столешница скрывалась под грудами немытой посуды, открытыми и закрытыми банками с соленьями, крынками, кружками, чайниками и другими полезными вещами. Видимо, при такой ораве, определенных часов для еды не имелось. Садись и ешь, когда хочешь!
С помощью Ноелги тетя Линда освободила от барахла угол стола, обтерла и расставила миски. Мама вынула из сумки заячий пирог, не калеухало, а испеченный «по-городскому». Как приятно было хлебать с мороза наваристый горячий суп!
Половину накромсанного ломтями пирога отправили на полати, вызвав возню, смешки и повизгивание. Представляю, сколько детвора там накрошила – впору петуха пускать.
Грязные миски вернулись в стопку им подобных, а на расчищенном углу появились разнокалиберные потрескавшиеся кружки. Варенье, которое тоже привезла мама, зачерпывали прямо из банки. Ребятня, чрезмерно заинтересовавшаяся сладким, была отправлена на улицу, горохом покатилась с полатей и в прихожую одеваться, а тетя Линда и тетя Ноелга с двух сторон подступили к моей матери. На меня они внимания не обращали, словно я был несмышленым младенцем.
- Ноелга рассказала мне про твою задумку взять в Гагене кредит. Ой, Малга, не глупи: попадешь в кабалу, тетка! Знаешь, какие там порядки в столице-то?! Это тебе не Грюндерберг, где каждая собака друг дружке знакома. Обдерут как липку! И пожаловаться некому! В суд пойдешь, и в суде обдерут!
- Да тогда уж обдирать-то будет нечего, - возразила мама.
- Как нечего, а дом? Видишь, какая ты наивная! Дом заберут, как пить дать! Вон у Ноелги другая соседка будет!
- Но берут же люди кредиты! – Мама все еще пыталась сопротивляться..
- Где ты их видела, этих людей-то? - закричала Ноелга. - Это все приманка!
- У меня в Гагене бабушкина сестра всю жизнь прожила. Она никогда кредиты не брала, - рассудительно сообщила Линда.
Я слушал женщин, облизывал ложечку из-под варенья и думал, что никогда не поставлю маму в такое положение, чтоб дом продавать. Лучше устроюсь в Гагене хоть разносчиком, хоть официантом, хоть дворником – кем там меня возьмут, накоплю недостающих денег и сам заплачу за учебу. Разберусь как-нибудь. От мамы требуется только счет открыть, потому что по возрасту банк еще не воспринимает меня как полноценного человека.
- А так бы, - говорила Ноелга, - вся краса Юрашу остаться у Линды, она б его пристроила к Гарцу в ученики, унтайки шить. Сосед он ейный, Гарц-то. Глянь, какие унтайки делает!
Видимо, тетушки уже решили мою судьбу.
Ноелга проворно смоталась в прихожую и вернулась с унтайкой, которую и сунула маме под нос. Та даже отшатнулась. Унтайка и в самом деле была хорошая, серая, обшитая узорной тесьмой.
- Выучился бы - парень он смирный, головастый. Пока снега в наших краях лежат – без хлеба не останется! Юраш, ну, чего ты сидишь, как засватанный, скажи матери!
Я представил как живу в шумном бестолковом доме у тетки Линды, всегда на людях, учусь шить меховые сапоги – и все! Тупик. Жизнь кончена.
- Спасибо вам за заботу, дорогие мои, но Михай хотел, чтоб сын его учился.
- Где теперь… - начала Ноелга, но замолчала. Видимо вспомнила, как мама однажды ожгла ее взглядом.
- Гарц – мужик тихий, непьющий. Я бы и своих парней к нему в ученье отдала, да малы они еще, – настаивала Линда, не поняв, что разговор окончен.
- Малга упрямая, - сказала Ноелга, и поджала губы, - и парень у нее такой же. Совсем башку малому задурила.
Некоторые люди считают упрямыми других, когда те просто не хотят жить по их указке.
На другой день мы мамой, сопровождаемые сердитой Ноелгой, отправились на аэродром. Из Грюндерберга в Гаген попасть можно только по воздуху. Самолеты летали дважды в неделю, и нам повезло – мы приехали как раз перед летным днем.
Аэродром представлял собой обычную снежную равнину. Посреди стоял сарай с большой вывеской «Грюндерберг» и маленькой - «касса». Равнину пересекал двойной ряд автомобильных фар на палочках - наверное, взлетная полоса.
Пришел летчик, открыл дверь, спустил из самолета железную лесенку, вроде стремянки, по которой тетьлиндина ребятня на полати лазила, поднялся в самолет и махнул рукой – залезайте, мол. Неуклюжие от теплых одежд пассажиры, забрались с багажом в самолет, расселись вдоль стен лицом друг к другу на железных дырчатых сиденьях, помощник летчика поднял лесенку, двери закрыли и самолет без предупреждения поехал, подпрыгивая на снежных неровностях.
Он ехал все быстрее и быстрее, и я уже предвкушал, как мы сейчас взлетим, уже прилип носом к стеклу, ожидая увидеть сверху крышу вокзального сарая и маленькую тетю Ноелгу с задранной головой, и сам город…
Вдруг самолет дернулся вбок, перекосился, поехал в сторону, по полу заскользили сумки и чемоданы, кто-то из женщин заорал дурным голосом, и все замерло. Из кабины вылез летчик.
- Чего орете? – сказал он. – Все штатно! Мы еще не взлетели! Давайте: женщины быстро в вокзал за песком, полосу посыпать, а мужчины за мной - самолет разворачивать. Сейчас снова взлететь попробуем.
Пока мы, мужчины, под командованием летчика разворачивали за хвост самолет, женщины привезли на санках большую корзину с песком и стали посыпать полосу.
Ноелга бегала рядом и кричала:
- Малга, одумайся, останься! Вон какой самолет – разве он полетит?! Вернулись – значит, пути не будет! Судьба знак дает – уж куда ясней! Пожалей хоть парня – куда ты его в такую ужастину тащишь! Разобьетесь как пить дать на этой колымаге-то!
Тут летчик послал Ноелгу такими нехорошими словами, что та сразу же отбежала и закрыла рот. Даже близко подходить опасалась. Нашлась и на Ноелгу управа.
А я подумал: если разобьемся, окажемся рядом с папой. И с Селгой.
Потом мы взлетели без всяких приключений, и я увидел городские крыши, словно застывшее серо-белое море, а Ноелгу разглядеть не успел – самолет накренился на бок, закладывая вираж, пролетел над Грюндербергом, и целый город исчез, не то что маленькая Ноелга.
Потянулась бесконечная снежная равнина. Всю дорогу я смотрел в окно, и, хотя мало что видел, кроме белых снегов, оторваться не мог. У меня аж свернутые шея со спиной заболели, потому что окошко находилось сзади.
Но вот промелькнули под нами ряды ветряков, за которыми тянулись шлейфы конденсации и снежной пыли – этим они напоминали Снежных дев, а больше ничем не походили. Стали попадаться дома, все чаще. Мы снижались, дома росли, и не успел я глазом моргнуть, как мы уже приземлились.
На асфальтовом поле без единой снежинки стояли большие настоящие самолеты, не то, что наша стрекозка, и на крыше стеклянного трехэтажного здания среди бела дня сияли буквы: «Г А Г Е Н».
Были еще интересные штуки, вроде вертящегося радара, развевающегося полосатого сачка; машины всякие удивительные…
Я кинул за спину рюкзак, мама взяла сумку, и мы со всеми, кто летел с нами в самолетике, направились в стеклянное здание. Едва мы прошли сквозь вертящиеся двери, к нам подскочил мужчина в легком полушубке мехом внутрь и спросил:
- Такси?
Когда мама назвала адрес, он запросил такие деньги, что у нас аж глаза округлились. Дома мы могли бы на них три месяца жить. Мама даже прижала руку к груди, где под слоями теплой одежды у нее висел заветный мешочек.
Мужик презрительно сморщился, и не плюнул только потому, что на пол из мраморных плит плевать не полагалось. Из-за этого мужика мы отстали от попутчиков из Грюндерберга, и теперь совсем некого было спросить, как добраться до улицы Лунного света, где жила госпожа Нитуш, сестра бабушки тети Линды со стороны матери.
Вокруг сновали люди, до того нарядные, что я почувствовал себя неуклюжим в своей «городской» куртке, которую носил в школе, и со старым отцовским рюкзаком, когда-то прожженным вылетевшим из костра угольком и надежно заштопанном нейлоновым шпагатом.
Нарядный люд спешил во все стороны, вез на колесиках новенькие разноцветные чемоданы. Мигало табло с расписанием полетов. Я загляделся, открывши рот, на надписи: «Париж», «Стамбул» - трудно даже себе представить, что в такие места можно попасть, всего-навсего купив билет. Все спешили по делам, никто даже не взглянул на нас, не то что не поинтересовался, нуждаемся ли мы в помощи. Мы совсем растерялись.
Многие люди шли к выходу, и мы пошли за ними. По дороге подскакивали другие люди, предлагавшие такси, но мы спросили цену еще один раз и больше не спрашивали.
- Мы пешком дойдем! – гордо ответила мама очередному таксисту, он аж чуть не сел на пол от смеха. Ей-богу, в мире, куда меня унесла Селга, я и то чувствовал себя лучше.
Толпа, за которой мы шли, привела к автобусной остановке. Сюда подъезжали автобусы с разными номерами, забирали народ и уезжали прочь, и сколько мы с мамой не спрашивали пассажиров и водителей, как проехать на улицу Лунного света, все только пожимали плечами. Конечно, ведь все здесь были приезжими. Но почему шоферы не знали этой улицы? А тетя Линда так давно гостила у своей тетки в Гагене, что вообще не помнила, как попала к ней в дом.
Мама достала свой кнопочный телефончик, с записанным номером госпожи Нитуш. Но железный голос отвечал, что номер не обслуживается. Может быть, за давностью времени он поменялся? А может быть, дама из Гагена просто не желала нас видеть?
Тут я вспомнил про единственную понятную мне в этой сумятице вещь, а именно – про смартфон. На карте нашел улицу Лунного света – ею оказался крохотный переулок всего в три дома. Зато про большую улицу Королевы Дагмар, от которой она отходила, водители знали, и быстро объяснили нам, на какой автобус садиться.
В общем, к вечеру, мы усталые, вспотевшие – я казался себе грязным, как после большого похода – взобравшись по крутой улочке, остановились перед подъездом старинного трехэтажного дома.
Мы посмотрели друг на друга, на секунду затаив дыхание. Мама улыбнулась, кивнула и решительно надавила кнопку звонка.
