Кто-то настойчиво барабанит в дверь и я чувствую, как у меня сводит кишечник и начинает болеть где-то под пупком. Я замираю перед входной дверью и смотрю на то, как мечется какая-то тень в просветах жалюзи, а меня начинает нервно перетряхивать до того внушительно, что слышу, как стучат зубы друг о друга. Скрючившись в дугу, я стою на пороге и дрожу, пытаясь дышать, как говорят врачи, глубоко и медленно, но вместо этого захожусь в кашле и мои зрачки расширяются, а сердце словно падает куда-то вниз. Меня начинает тошнить, нестерпимо мутить так, что в горле появляется жжение, а во рту отвратительный привкус горечи. Перед глазами кружат мушки и красный туман застилает зрение, я чувствую, что у меня сейчас перегреется мозг и сварится в кашу.
Сквозь писк и оглушительное биение крови в ушах, я судорожно пытаюсь прислушаться к звукам за дверью, к замершим шагам, к затишью от которого у меня куда-то провалились внутренности и похолодел живот, разливаясь стужей по всему туловищу и кишкам. Я чувствовал, как сейчас у меня подкосятся ног и пока я держался на своих двоих, я нерешительно протянул колотящуюся крупной дрожью руку к жалюзи, и замер, обрываемый тремя перестуками в стекло. Мой рот открывается в немом крике, мне кажется, еще один раз и я начну орать, чтобы каждый сосед услышал мой истошный вопль и помог не умереть на полу собственной прихожей, на подстилке для обуви, не позволил вырезать мою печень и отрезать сосуды от сердца, вспороть мне брюхо, как индейке, выпотрошив и оставив моим потроха на съедение мухам у входной двери. Я отчетливо вижу перед собой, как сейчас отворится дверь, скрипнув петлями, и у меня помутится в глазах, а в горле лопнут натянутые струной жгуты сухожилий, мой рот, который я продолжаю держать открытым, зальется пузырящейся кровью, а крик захлебнется внутри перерезанной глотки.
Я конвульсивно вздрагиваю, скорее уже в каком-то припадке, и отшатываюсь вглубь дома, врезаюсь в столб перил лестницы, уводящей на второй этаж, когда за дверью слышится приятный, знакомый голос, который говорит:
— Тед, ты дома?
Повторный стук в дверь, но теперь я стою в скрюченной позе сгнившего дерева с мокрыми пятнами на джинсах, выкаченными глазами и широко раскрытым перекошенным ртом, абсолютно нелепый, похожий на допившегося до чертиков алкоголика в загаженном доме перед Мери которая барабанит по стеклу и повторяет:
— Тед? Ты там?
Я пытаюсь пошевелиться, застыв, как истукан, у лестницы, впившись в деревянный столб до побелевших костяшек. В боку стреляет при каждом движении и я, морщась от навязчивой боли, нервозным, раздраженным жестом взлохмачиваю волосы, с тяжелым, прерывистым, как будто свистящим, вздохом протираю лицо и подхожу к двери.
Сквозь щели я вижу черные волосы и пепельно-малиновые губы, нервно поджатые и с ямкой на помаде от зубов, они плотно сжаты до тех пор, пока по стеклу пробегает неровный стук под ее барабанящим кулаком, но рот приоткрывается, готовый снов взволнованно произнести: « Тед?», и я открываю дверь раньше, чем она успевает издать хоть звук. Она удивленно смотрит мне в лицо, бледная, с выемкой на помаде, ее розовые серьги покачиваются в ушах, а подбородок дрожит. Она учащенно дышит, зависнув на моем осунувшемся лице, но все же произносит:
— Можно войти?
Я отступаю внутрь, пропуская Мери в прихожу, а она, перешагивая через порог, оглядывается вокруг себя и снова следит за мной, пока я прикрываю дверь, предварительно бросив взгляд на закрытую калитку пустого парка и покачивающиеся в солнечных лучах ветви кустов у изгороди, еще сохранившие свои красные листья, а после плотно закрываю дрожащими руками на все замки. Она молчит, а я не прерываю тишину, мне кажется я выгляжу идиотом, которого сразила горячка и сейчас она узнает о моем неврозе, соберет свои вещи и уберется подальше из этого город, снимет какое-нибудь жилье в приличном домишке и заведет молоденького бойфренда. Она хочет выбраться из этой дыры так же, как моя жена, выбравшая Флойда, который увез ее в чертов Бостон и теперь развлекается с ней в постели и поедает салатики с омарами, жена, которая когда-то говорила мне «Я влюблена в тебя, Тед...»
Мери серьезно всматривается в мое лицо, а я встречаюсь с ней глазами, ожидая ее решения.
— Может, присядем? — говорит она и направляется в комнату из которой бубнит телевизор.
Не оборачиваясь, проходя в задохнувшуюся в пыли и перегаре комнату, Мери говорит:
— Ты не заболел? Пока я колотила в дверь, мне показалось, я слышала кашель… Ты простудился?
Невинная Мери, которая задает вежливые вопросы, глядя на разбросанные пивные жестянки, пропитавшие въедливой вонью тяжелый, лохматый ворс ковра. Она задевает одну носком ботинок, покачивая ее. Остатки пива вылезают наружу пузырящейся белой пеной. Я молчу, рассматривая шею, где угольные волосы бежали вверх, собранные на затылке в высокий хвост, когда же она обводит взглядом всю комнату и поворачивается ко мне, я невнятно, лениво покачиваю головой, выдавливая хриплое «Нет», и прокашливаюсь, постукивая себя по груди. Она переплетает руки под грудью и отправляется на кухню. Достает стакан из шкафчика, пока я наблюдаю за ее движениями, сгорбившись и сунув руки в карманы брюк. Она быстро бросает взгляд в сторону валяющейся квадратной бутылки виски, смахивает стеклянную крошку со столешницы тряпкой в раковину и наливает полный стакан холодной воды, возвращается ко мне и протягивает его. Я беру его из рук и прикладываюсь, присасываясь жадно к воде, смачивая пересохшее и саднящее горло, а она неотрывно следит за мной.
— Ты пил, Тед? — спрашивает она, очевидно зная ответ, — Много же ты оприходовал, — говорит она, пиная банку пива под стол. Брызги прыснули на ножки стола.
Я не отвечаю, только сжимаю стакан так, что в руках появляется нервная дрожь, и, не желая показаться законченным алкоголиком, порывисто ставлю его на комод, стоящей у стены.
— Ты обижен на меня? — спрашивает Мери. Она выглядит совершенно невинной, почти школьницей, с дрожащим подбородком, который старается скрыть, покусывая нижнюю губу, отчего на передних зубах остается малиновая кайма, как на старых кофейных чашках. Она держится за подолы коротенькой кожаной куртки, которая заканчивается ровно на талии, откровенно предоставляя взгляду широкие, женские бедра, обтянутые в тонкие джинсы, подчеркивающие ее тело и швы нижнего белья. Я невольно соскальзываю по ее глухому свитеру, скромно прикрывающему тело, прямо на обтянутый лобок.
— Нет, — я пожимаю плечами, напуская на себя безразличный вид, словно меня совершенно не беспокоит возможность Мери убежать из этого дрянного городишки, вслед за всеми теми, кто не хочет провести свою жизнь в тени гниющего парка, затхлого кладбища у лесного массива и отсыревших домишках, годящихся под снос.
— Ты обижен, — говорит Мери, неожиданно прильнув ко мне и обвив руками за талию. От нее пахнет теплыми и сладкими абрикосами и засахаренными сливами, ее горячее тело согревает застывшие внутренности у меня в животе, мои кишки начали оттаивать и жар разлился по телу. Я отстраняюсь от нее, невольно ощущая досаду, когда ее полная грудь, прижатая ко мне, отодвигается.
— Ты уволилась? — спрашиваю я, усаживаясь на диван и уставившись прямо в туповатую, морщинистую рожу телеведущего, упрямо продающего газонокосилку.
— Нет, я взяла отпуск за свой счет, — отвечает Мери, оставшись стоять на месте, и ее бедра покачиваются, потому что она перекатывается с носка на пятки, — Я была с матерью все это время, не могла зайти к тебе раньше, — говорит она, не решаясь сесть рядом, пока я смотрю, как лезвия срезают зеленые стебельки молоденькой, едва прорезавшейся травы и отставляют черный плешивый газон. Я упрямо смотрел в экран телевизора, пока она покачивалась в нерешительности, переминаясь с ноги на ногу, но все же постучал ладонью по месту рядом с собой, тому, где вчера продавливала своей мокрой, горячей призрачной плотью Джудит в моей фантазии, и Мери присела рядом со мной, поджав ноги под себя и положив голову мне на плечо, так же уставившись в телевизор, который вещал нам о массажере для ягодиц. Огромные ягодицы едва прикрытые купальником заняли весь экран и ходили ходуном, как студень, под приклеенным массажером в виде пластыря.
Таблетки для похудения, готовые избавить от нескольких десятков лишних килограммов.
Коврик для йоги с вибрацией. Тостер, пережаривающий гренки до угольков, супер-пупер-прожарка.
Мери прижималась ко мне, она лениво наблюдала за всем происходящим на экране, а я не знал, стоит ли разрушать тишину, повисшую в спертом воздухе, переливающемся стоящей пылью в солнечных лучах, бьющих в окно. Я пошевелился, пытаясь не обращать внимания на затекающую задницу, а Мери внезапно порвала безмолвное спокойствие, буднично оповестив:
— Я влюбилась в тебя, Тед.
«Я влюбилась в тебя, Тед»…
Джудит расчесывает свои волосы, когда я перебираю пластинки у нее дома, сидя на розовом ковре на полу, пушистый, словно тонкая шерсть какого-нибудь кролика, он щекотал голые лодыжки, а Джудит зарывалась пальцами ног в мех, загребая его и игриво подбираясь ко мне ножкой с напедикюренными пальчиками. Молочно-белые, перламутровые ноготки пробираются ко мне и стремительно ползут по моей ноге, пока она расчесывает волосы, стекающие, как кучерявые морские волны, по ее плечам. Она — в шелковом халатике, запахнутом и перевязанном тонким пояском, ее кожу оттеняет его жемчужная розоватость. Играет «Нью Кидз он зе блок» и ночь давно опустилась на город, залетая в окно жарким, июльским бризом, покачивая занавески и разнося запах цветов. Джудит кладет свою ножку мне на колено, заигрывая блестящими, переливающимися в теплом свете настольной лампы с абажуром глазами, обрамленными густым веером ресниц. Я беру ее ступню в ладонь и целую, прижимаясь губами в костяшкам пальцев, отчего она лукаво улыбается и хихикает, запрокидывая голову в заливистом смехе, когда я облизываю ее пальчики языком.
— Ну тебя! — говорит она, шутливо замахиваясь на меня расческой, а я, так же лукаво ухмыляясь, продолжаю перебирать пластинки, валяющиеся кучей на ковре.
Джудит неожиданно бросает свое занятие, и резко опускается на колени между моих ног, заглядывая глубоко в глаза, словно проникая в мою душу своими бархатистыми глазами в этом таинственном свете и сладкой летней ночи, полной цветочных и травянистых ароматов и бесконечной россыпи звезд на нежнейшем небе цвета густого, настоявшегося индиго. Тишину нарушает только стрекот насекомых да кваканье лягушат в домашних прудах. Она сидит подле, наклоняясь к моему лицу, поджимая под себя ноги. Ее волосы струятся по плечам и пахнут сладкой ванилью и сандалом, от нее словно исходит сияние в жемчужных оттенках халата и кожи. Она склоняется ко мне еще ближе, оказываясь настолько близко, что я могу различить каждый блик в ее радужках, налитых тяжестью сумерек. Я сижу, замерев и почти затаив дыхание, прикованный к ее немигающим глазам. Джудит приоткрывает рот, мягкий и поблескивающий от блеска на ее губах. Она закусывает губу, облизывает ее и снова закусывает, а потом говорит, почти томно, тихо, словно с придыханием:
— Я влюбилась в тебя, Тед…
Джудит выжидающе ждет и проникает своим чувственный, поддернутым поволокой томности и страсти, взглядом, зная как быстро она кружит мою голову своим мягким пробегом от губ в глаза и обратно. Ночь словно затаилась, как и эта женщина между моих ног, утопающая в пушистом ворсе, почти оглушительно призывающая прильнуть к ней, раздеть ее разгоряченное, увлажненное ароматическими кремами, тело, распахнуть халат, обнажая напряженные груди. Я увлекаю ее в поцелуй и пока она обвивает мою шею руками, я укладываю ее на ковер, неразборчиво, отрывисто шепча всякий вздор, приходящий в мою опьяневшую и одурманенную Джудит голову. Я нетерпеливо развязываю шелковый поясок, который поддается мгновенно, словно вовсе не был завязан, и жар ее голого тела мгновенно вводит в какой-то транс. «Нью кидз он зе блок» закончили свой концерт, потрескивая пустотой в магнитофоне, а Джудит стонет мне в ухо…
«Я люблю тебя, Тед! Господи, Тед...»
Я слышу дыхание в своем ухе, взволнованное и напряженное, и встречаюсь со взглядом Мери, которая сидит, словно кошка, поджав ноги под себя и смотрит прямо мне в лицо. Я молчу, не зная что ей ответить. Женщина, жертвуя своей молодостью и сексапильностью, обрушивает на меня слова, которые ее же похоронят вместе со мной под крышей этого дома, помнящего и хранящего все отпечатки, запахи и слова другой, которая так же стремилась к лучшей жизни и не смогла обрести счастье со мной в гниющих стенах.
«Я ненавижу тебя, Тед!»
Мери же, не дождавшись ответа, поднимается с дивана, щелкает кнопку «выключить» на пульте от телевизора, поворачивается ко мне лицом и, глядя в глаза, снимает куртку, которую небрежно бросается куда-то на стол, стягивает свитер, который растекается мягкой горой в стороне, куда она отправила его, откинув в сторону. На ней — кружевное белье. Она расстегивает крючки и остается с обнаженной набухшей грудью, смотрящей прямо вверх. Ее пальцы шарят по ширинке, освобождаясь от застежек на джинсах и, в одних трусах, Мери распускает свои волосы, стремительно спадающие на плечи. По ее коже пробегают мурашки, вздуваются бугорками на бедрах, которые освещает свет из окна. Она забирается на меня и, положив ладони на мою грудь, говорит:
— Я влюблена в тебя, Тед, — ее соски смотрят мне в глаза, стреляют прямо в зрачки, вздернутые коричневые кружочки, бьющие по черным меткам радужек. Горячая промежность ощущается через толстую джинсовую ткань. Волоски на ее теле ощетинились и она подрагивает от холода или возбуждения.
— Тебя это ни к чему не обязывает, Тед. Ты мне нравишься и я хочу тебе это сказать, — Мери кладет свою ладонь себе на грудь, а я понимаю, что эта девчонка пожалеет. Мне кажется, я должен сказать ей, чтобы она бежала, чтобы убиралась в чертов Бостон, но вместо этого я чувствую, как у меня напрягается член и никакого желания прогонять эту обнаженную девчушку, сидящую на моих коленях с полуприкрытыми веками, возбуждающую свою полную грудь пальцами, не возникает. Я оттягиваю ее трусы, оголяя черный пушок волос на лобке и погружаюсь пальцами во разгоряченное, влажное тело. Стон Мери разносится по замершей в тягучей тишине комнате. Пыль оседает на пол, лениво ворочая в воздухе. Я стягиваю джинсы и усаживаю Мери на себя отчего она заваливается на мою грудь и впивается ногтями в плечо. Ее бедра истошно хлюпают и сочатся по ногам. И пока она заливает меня соками, солнце сонно перекатывается за полдень и стремительно несется к закату.
К вечеру Мери уснула на диване, прижавшись к груди и кутаясь в плед, а я переключал каналы, пока не остановился на очередном ток-шоу. На этот раз герой — мужчина, и он хочет внимание от своей стервозной женушки, которая его совершенно забросила. Меня клонило ко сну, поэтому я слушал в пол уха, то открывая глаза, то снова подремывая, обнимая Мери, давно спящую глубоким сном. Ночные тени поглотили город и в окно заглядывала округлившаяся луна да макушка ели, растущая недалеко.
Сквозь писк и оглушительное биение крови в ушах, я судорожно пытаюсь прислушаться к звукам за дверью, к замершим шагам, к затишью от которого у меня куда-то провалились внутренности и похолодел живот, разливаясь стужей по всему туловищу и кишкам. Я чувствовал, как сейчас у меня подкосятся ног и пока я держался на своих двоих, я нерешительно протянул колотящуюся крупной дрожью руку к жалюзи, и замер, обрываемый тремя перестуками в стекло. Мой рот открывается в немом крике, мне кажется, еще один раз и я начну орать, чтобы каждый сосед услышал мой истошный вопль и помог не умереть на полу собственной прихожей, на подстилке для обуви, не позволил вырезать мою печень и отрезать сосуды от сердца, вспороть мне брюхо, как индейке, выпотрошив и оставив моим потроха на съедение мухам у входной двери. Я отчетливо вижу перед собой, как сейчас отворится дверь, скрипнув петлями, и у меня помутится в глазах, а в горле лопнут натянутые струной жгуты сухожилий, мой рот, который я продолжаю держать открытым, зальется пузырящейся кровью, а крик захлебнется внутри перерезанной глотки.
Я конвульсивно вздрагиваю, скорее уже в каком-то припадке, и отшатываюсь вглубь дома, врезаюсь в столб перил лестницы, уводящей на второй этаж, когда за дверью слышится приятный, знакомый голос, который говорит:
— Тед, ты дома?
Повторный стук в дверь, но теперь я стою в скрюченной позе сгнившего дерева с мокрыми пятнами на джинсах, выкаченными глазами и широко раскрытым перекошенным ртом, абсолютно нелепый, похожий на допившегося до чертиков алкоголика в загаженном доме перед Мери которая барабанит по стеклу и повторяет:
— Тед? Ты там?
Я пытаюсь пошевелиться, застыв, как истукан, у лестницы, впившись в деревянный столб до побелевших костяшек. В боку стреляет при каждом движении и я, морщась от навязчивой боли, нервозным, раздраженным жестом взлохмачиваю волосы, с тяжелым, прерывистым, как будто свистящим, вздохом протираю лицо и подхожу к двери.
Сквозь щели я вижу черные волосы и пепельно-малиновые губы, нервно поджатые и с ямкой на помаде от зубов, они плотно сжаты до тех пор, пока по стеклу пробегает неровный стук под ее барабанящим кулаком, но рот приоткрывается, готовый снов взволнованно произнести: « Тед?», и я открываю дверь раньше, чем она успевает издать хоть звук. Она удивленно смотрит мне в лицо, бледная, с выемкой на помаде, ее розовые серьги покачиваются в ушах, а подбородок дрожит. Она учащенно дышит, зависнув на моем осунувшемся лице, но все же произносит:
— Можно войти?
Я отступаю внутрь, пропуская Мери в прихожу, а она, перешагивая через порог, оглядывается вокруг себя и снова следит за мной, пока я прикрываю дверь, предварительно бросив взгляд на закрытую калитку пустого парка и покачивающиеся в солнечных лучах ветви кустов у изгороди, еще сохранившие свои красные листья, а после плотно закрываю дрожащими руками на все замки. Она молчит, а я не прерываю тишину, мне кажется я выгляжу идиотом, которого сразила горячка и сейчас она узнает о моем неврозе, соберет свои вещи и уберется подальше из этого город, снимет какое-нибудь жилье в приличном домишке и заведет молоденького бойфренда. Она хочет выбраться из этой дыры так же, как моя жена, выбравшая Флойда, который увез ее в чертов Бостон и теперь развлекается с ней в постели и поедает салатики с омарами, жена, которая когда-то говорила мне «Я влюблена в тебя, Тед...»
Мери серьезно всматривается в мое лицо, а я встречаюсь с ней глазами, ожидая ее решения.
— Может, присядем? — говорит она и направляется в комнату из которой бубнит телевизор.
Не оборачиваясь, проходя в задохнувшуюся в пыли и перегаре комнату, Мери говорит:
— Ты не заболел? Пока я колотила в дверь, мне показалось, я слышала кашель… Ты простудился?
Невинная Мери, которая задает вежливые вопросы, глядя на разбросанные пивные жестянки, пропитавшие въедливой вонью тяжелый, лохматый ворс ковра. Она задевает одну носком ботинок, покачивая ее. Остатки пива вылезают наружу пузырящейся белой пеной. Я молчу, рассматривая шею, где угольные волосы бежали вверх, собранные на затылке в высокий хвост, когда же она обводит взглядом всю комнату и поворачивается ко мне, я невнятно, лениво покачиваю головой, выдавливая хриплое «Нет», и прокашливаюсь, постукивая себя по груди. Она переплетает руки под грудью и отправляется на кухню. Достает стакан из шкафчика, пока я наблюдаю за ее движениями, сгорбившись и сунув руки в карманы брюк. Она быстро бросает взгляд в сторону валяющейся квадратной бутылки виски, смахивает стеклянную крошку со столешницы тряпкой в раковину и наливает полный стакан холодной воды, возвращается ко мне и протягивает его. Я беру его из рук и прикладываюсь, присасываясь жадно к воде, смачивая пересохшее и саднящее горло, а она неотрывно следит за мной.
— Ты пил, Тед? — спрашивает она, очевидно зная ответ, — Много же ты оприходовал, — говорит она, пиная банку пива под стол. Брызги прыснули на ножки стола.
Я не отвечаю, только сжимаю стакан так, что в руках появляется нервная дрожь, и, не желая показаться законченным алкоголиком, порывисто ставлю его на комод, стоящей у стены.
— Ты обижен на меня? — спрашивает Мери. Она выглядит совершенно невинной, почти школьницей, с дрожащим подбородком, который старается скрыть, покусывая нижнюю губу, отчего на передних зубах остается малиновая кайма, как на старых кофейных чашках. Она держится за подолы коротенькой кожаной куртки, которая заканчивается ровно на талии, откровенно предоставляя взгляду широкие, женские бедра, обтянутые в тонкие джинсы, подчеркивающие ее тело и швы нижнего белья. Я невольно соскальзываю по ее глухому свитеру, скромно прикрывающему тело, прямо на обтянутый лобок.
— Нет, — я пожимаю плечами, напуская на себя безразличный вид, словно меня совершенно не беспокоит возможность Мери убежать из этого дрянного городишки, вслед за всеми теми, кто не хочет провести свою жизнь в тени гниющего парка, затхлого кладбища у лесного массива и отсыревших домишках, годящихся под снос.
— Ты обижен, — говорит Мери, неожиданно прильнув ко мне и обвив руками за талию. От нее пахнет теплыми и сладкими абрикосами и засахаренными сливами, ее горячее тело согревает застывшие внутренности у меня в животе, мои кишки начали оттаивать и жар разлился по телу. Я отстраняюсь от нее, невольно ощущая досаду, когда ее полная грудь, прижатая ко мне, отодвигается.
— Ты уволилась? — спрашиваю я, усаживаясь на диван и уставившись прямо в туповатую, морщинистую рожу телеведущего, упрямо продающего газонокосилку.
— Нет, я взяла отпуск за свой счет, — отвечает Мери, оставшись стоять на месте, и ее бедра покачиваются, потому что она перекатывается с носка на пятки, — Я была с матерью все это время, не могла зайти к тебе раньше, — говорит она, не решаясь сесть рядом, пока я смотрю, как лезвия срезают зеленые стебельки молоденькой, едва прорезавшейся травы и отставляют черный плешивый газон. Я упрямо смотрел в экран телевизора, пока она покачивалась в нерешительности, переминаясь с ноги на ногу, но все же постучал ладонью по месту рядом с собой, тому, где вчера продавливала своей мокрой, горячей призрачной плотью Джудит в моей фантазии, и Мери присела рядом со мной, поджав ноги под себя и положив голову мне на плечо, так же уставившись в телевизор, который вещал нам о массажере для ягодиц. Огромные ягодицы едва прикрытые купальником заняли весь экран и ходили ходуном, как студень, под приклеенным массажером в виде пластыря.
Таблетки для похудения, готовые избавить от нескольких десятков лишних килограммов.
Коврик для йоги с вибрацией. Тостер, пережаривающий гренки до угольков, супер-пупер-прожарка.
Мери прижималась ко мне, она лениво наблюдала за всем происходящим на экране, а я не знал, стоит ли разрушать тишину, повисшую в спертом воздухе, переливающемся стоящей пылью в солнечных лучах, бьющих в окно. Я пошевелился, пытаясь не обращать внимания на затекающую задницу, а Мери внезапно порвала безмолвное спокойствие, буднично оповестив:
— Я влюбилась в тебя, Тед.
«Я влюбилась в тебя, Тед»…
Джудит расчесывает свои волосы, когда я перебираю пластинки у нее дома, сидя на розовом ковре на полу, пушистый, словно тонкая шерсть какого-нибудь кролика, он щекотал голые лодыжки, а Джудит зарывалась пальцами ног в мех, загребая его и игриво подбираясь ко мне ножкой с напедикюренными пальчиками. Молочно-белые, перламутровые ноготки пробираются ко мне и стремительно ползут по моей ноге, пока она расчесывает волосы, стекающие, как кучерявые морские волны, по ее плечам. Она — в шелковом халатике, запахнутом и перевязанном тонким пояском, ее кожу оттеняет его жемчужная розоватость. Играет «Нью Кидз он зе блок» и ночь давно опустилась на город, залетая в окно жарким, июльским бризом, покачивая занавески и разнося запах цветов. Джудит кладет свою ножку мне на колено, заигрывая блестящими, переливающимися в теплом свете настольной лампы с абажуром глазами, обрамленными густым веером ресниц. Я беру ее ступню в ладонь и целую, прижимаясь губами в костяшкам пальцев, отчего она лукаво улыбается и хихикает, запрокидывая голову в заливистом смехе, когда я облизываю ее пальчики языком.
— Ну тебя! — говорит она, шутливо замахиваясь на меня расческой, а я, так же лукаво ухмыляясь, продолжаю перебирать пластинки, валяющиеся кучей на ковре.
Джудит неожиданно бросает свое занятие, и резко опускается на колени между моих ног, заглядывая глубоко в глаза, словно проникая в мою душу своими бархатистыми глазами в этом таинственном свете и сладкой летней ночи, полной цветочных и травянистых ароматов и бесконечной россыпи звезд на нежнейшем небе цвета густого, настоявшегося индиго. Тишину нарушает только стрекот насекомых да кваканье лягушат в домашних прудах. Она сидит подле, наклоняясь к моему лицу, поджимая под себя ноги. Ее волосы струятся по плечам и пахнут сладкой ванилью и сандалом, от нее словно исходит сияние в жемчужных оттенках халата и кожи. Она склоняется ко мне еще ближе, оказываясь настолько близко, что я могу различить каждый блик в ее радужках, налитых тяжестью сумерек. Я сижу, замерев и почти затаив дыхание, прикованный к ее немигающим глазам. Джудит приоткрывает рот, мягкий и поблескивающий от блеска на ее губах. Она закусывает губу, облизывает ее и снова закусывает, а потом говорит, почти томно, тихо, словно с придыханием:
— Я влюбилась в тебя, Тед…
Джудит выжидающе ждет и проникает своим чувственный, поддернутым поволокой томности и страсти, взглядом, зная как быстро она кружит мою голову своим мягким пробегом от губ в глаза и обратно. Ночь словно затаилась, как и эта женщина между моих ног, утопающая в пушистом ворсе, почти оглушительно призывающая прильнуть к ней, раздеть ее разгоряченное, увлажненное ароматическими кремами, тело, распахнуть халат, обнажая напряженные груди. Я увлекаю ее в поцелуй и пока она обвивает мою шею руками, я укладываю ее на ковер, неразборчиво, отрывисто шепча всякий вздор, приходящий в мою опьяневшую и одурманенную Джудит голову. Я нетерпеливо развязываю шелковый поясок, который поддается мгновенно, словно вовсе не был завязан, и жар ее голого тела мгновенно вводит в какой-то транс. «Нью кидз он зе блок» закончили свой концерт, потрескивая пустотой в магнитофоне, а Джудит стонет мне в ухо…
«Я люблю тебя, Тед! Господи, Тед...»
Я слышу дыхание в своем ухе, взволнованное и напряженное, и встречаюсь со взглядом Мери, которая сидит, словно кошка, поджав ноги под себя и смотрит прямо мне в лицо. Я молчу, не зная что ей ответить. Женщина, жертвуя своей молодостью и сексапильностью, обрушивает на меня слова, которые ее же похоронят вместе со мной под крышей этого дома, помнящего и хранящего все отпечатки, запахи и слова другой, которая так же стремилась к лучшей жизни и не смогла обрести счастье со мной в гниющих стенах.
«Я ненавижу тебя, Тед!»
Мери же, не дождавшись ответа, поднимается с дивана, щелкает кнопку «выключить» на пульте от телевизора, поворачивается ко мне лицом и, глядя в глаза, снимает куртку, которую небрежно бросается куда-то на стол, стягивает свитер, который растекается мягкой горой в стороне, куда она отправила его, откинув в сторону. На ней — кружевное белье. Она расстегивает крючки и остается с обнаженной набухшей грудью, смотрящей прямо вверх. Ее пальцы шарят по ширинке, освобождаясь от застежек на джинсах и, в одних трусах, Мери распускает свои волосы, стремительно спадающие на плечи. По ее коже пробегают мурашки, вздуваются бугорками на бедрах, которые освещает свет из окна. Она забирается на меня и, положив ладони на мою грудь, говорит:
— Я влюблена в тебя, Тед, — ее соски смотрят мне в глаза, стреляют прямо в зрачки, вздернутые коричневые кружочки, бьющие по черным меткам радужек. Горячая промежность ощущается через толстую джинсовую ткань. Волоски на ее теле ощетинились и она подрагивает от холода или возбуждения.
— Тебя это ни к чему не обязывает, Тед. Ты мне нравишься и я хочу тебе это сказать, — Мери кладет свою ладонь себе на грудь, а я понимаю, что эта девчонка пожалеет. Мне кажется, я должен сказать ей, чтобы она бежала, чтобы убиралась в чертов Бостон, но вместо этого я чувствую, как у меня напрягается член и никакого желания прогонять эту обнаженную девчушку, сидящую на моих коленях с полуприкрытыми веками, возбуждающую свою полную грудь пальцами, не возникает. Я оттягиваю ее трусы, оголяя черный пушок волос на лобке и погружаюсь пальцами во разгоряченное, влажное тело. Стон Мери разносится по замершей в тягучей тишине комнате. Пыль оседает на пол, лениво ворочая в воздухе. Я стягиваю джинсы и усаживаю Мери на себя отчего она заваливается на мою грудь и впивается ногтями в плечо. Ее бедра истошно хлюпают и сочатся по ногам. И пока она заливает меня соками, солнце сонно перекатывается за полдень и стремительно несется к закату.
К вечеру Мери уснула на диване, прижавшись к груди и кутаясь в плед, а я переключал каналы, пока не остановился на очередном ток-шоу. На этот раз герой — мужчина, и он хочет внимание от своей стервозной женушки, которая его совершенно забросила. Меня клонило ко сну, поэтому я слушал в пол уха, то открывая глаза, то снова подремывая, обнимая Мери, давно спящую глубоким сном. Ночные тени поглотили город и в окно заглядывала округлившаяся луна да макушка ели, растущая недалеко.
