— Похоже, мою жену подменили... Что ты сделала со своими косами, Ири?
— Перекрасила. Светлые волосы больше не считаются красивыми... — Ириалана поспешно поправила упавшую на плечо пышную прядку — Так ведь лучше, правда?
Вместо ответа Олдер провел кончиками пальцев по блестящим локонам жены. Потом его рука переместилась ей на щеку и, скользнув по шее, замерла на прикрытой лишь тонкой тканью сорочки груди.
От этих прикосновений кровь бросилась Ири в лицо, и она, взмахнув ресницами, опустила глаза, а Олдер, неожиданно охрипшим голосом произнес:
— А, к демонам все!.. — и, вновь обняв жену, стал целовать ее щеки и губы. Быстро, жадно... В ответ на эти ласки Ири, часто задышав, выгнулась всем телом, и Олдер немедля усилил натиск. Он домогался жены с какой-то яростной, почти свирепой настойчивостью, и Ириалана чувствовала, как от его прикосновений пробуждается доселе тлевший в ее крови жар... Только теперь она поняла, как соскучилась по этим ласкам, этим быстрым, властным прикосновениям...
— Красавица моя, — прошептал на ухо жены Остен, и почти в тот же миг рубашка женщины оказалась спущенной с плеч, а на пол упала одна из скрепляющих локоны Ири шпилек.
"Волосы!.. Он все испортит!" — пронеслось в голове Ириаланы, и это была ее последняя связная мысль, потому что рука тысячника, скользнув по талии жены, немедля опустилась ниже, и Ири, застонав, обняла мужа за шею...
В эти и последующие мгновения мир для супругов Остен сузился до размеров их спальни. Олдер брал жену, закинув ее стройные ноги себе на плечи, а Ири, извиваясь на кровати от желания, требовала еще более полного, более глубоко слияния... И лишь когда желание Ириаланы было удовлетворено и, достигнув своего пика, стало сходить на нет, а тысячник, излившись, повалился рядом с женою на смятые простыни, окружающее супругов бытие стало возвращаться в привычные рамки.
Облизнув припухшие от поцелуев мужа губы, Ири взглянула на замершего возле нее Олдера, и заметила то, что еще минуту назад не имело для нее никакого значения. На туго стягивающих грудь мужа бинтах проступили пятна крови.
— Ты ранен? — неожиданно Ири стало холодно, и она поспешила натянуть на себя сползшее к самому краю постели одеяло.
— Есть немного, — устало, даже не открывая глаз, хмыкнул Остен. — Среди лаконцев тоже встречаются колдуны... И неплохие воины...
Несмотря на то, что муж, по всей видимости, не особо беспокоился о своей ране, вид расплывающихся на полотне алых пятен по-прежнему пугал Ири, и она, укутавшись поплотнее, уточнила:
— Может, приказать, чтобы позвали лекаря?..
В этот раз Остен не только открыл глаза, но, даже, приподнявшись на локте, покосился на измаранные кровью бинты. Коснулся влажных пятен рукою и отрицательно качнул головой.
— Не стоит никого будить, Ири. Это просто царапина, а то, что она немного кровоточит, не страшно.
В этот раз Ири промолчала — лишь зябко повела плечами, а колдун, переведя взгляд на супругу, прищурился, и, оценив изгиб ее укрытых одеялом бедер, немедля придвинулся ближе, потянув на себя край покрывала.
— Иди ко мне.
— Ты всю постель в крови измажешь... — попыталась возмутиться таким самоуправством Ириалана, но Олдер, обняв жену, тут же притянул ее к своей груди, и вновь замер, спрятав лицо в локонах Ири.
Через минуту дыхание Остена стало легким и мерным, а в его объятиях было так тепло и покойно, что глаза Ириаланы стали слипаться сами собою. Уже проваливаясь в сон, она, вспомнив о завтрашней поездке, шепнула о ней мужу. Тот проворчал в ответ что-то неразборчивое, и Ири, приняв это за согласие, закрыла глаза и довольно вздохнула.
Проснувшись утром, Ириалана обнаружила, что Олдера подле нее уже нет. Тысячник, по всей видимости, не собирался менять свои воинские привычки, и встал еще на рассвете, так что теперь о его пребывании в комнате жены напоминали лишь смятые простыни да лежащая на ковре скомканная сорочка Ири.
Взглянув на непотребство, в которое, стараниями колдуна, превратилась дорогая ткань, Ириалана наморщила лоб, припоминая, сказала ли она мужу о сегодняшнем приеме у Дейлока, и, уверившись, что все же сказала, успокоилась.
Остен наверняка занят подготовкой к предстоящему визиту, а, значит, и ей не стоит залеживаться в кровати!
Кликнув служанок, Ири посвятила утренние часы омовению, накладыванию на лицо теней и пудры, и, конечно же, прическе, ведь от старой не осталось и следа...
Окрашенные волосы хуже поддавались завивке, так что на новые локоны пришлось потратить немало времени и сил. Тем не менее, служанкам удалось угодить своей госпоже с первого раза. Зато когда уже полностью собранная Ири, бросив еще один взгляд в зеркало и убедившись в своей безупречной красоте, спустилась во внутренний дворик, ее ожидал очень неприятный сюрприз.
В отличие от жены, Олдер не обременял себя сборами куда-либо. С еще влажными после купания волосами, босой, точно крестьянин, в домашних штанах и исподней сорочке, тысячник, развалившись в принесенном слугами деревянном кресле, играл с сидящей у него на коленях Лирейной. Стоящая подле нянька крохи что-то торопливо рассказывала Остену, а тот то и дело благожелательно ей кивал, не забывая уделять внимание как дочери, так и устроившемуся на подлокотнике кресла Дари.
Картина была в высшей степени умилительной, но в Ири она возбудила совсем другие чувства. На несколько минут она застыла на месте, борясь с охватившем ее раздражением, но потом все же шагнула вперёд, раздвинув губы в улыбке:
— Ты еще не собрался, милый? Мы опаздываем...
— А разве мы куда-то спешим? — спросил тысячник, даже не подняв на жену глаз. Малютка как раз начала таскать отца за пальцы отданной ей на растерзание руки...
— Сегодня празднование в новом имении моего отца, — хотя сердцу в груди Ири стало жарко от накатившей обиды, голос женщины остался все также ровен, — Я говорила тебе вечером...
На несколько мгновений во дворике повисло напряженное молчание. Олдер по-прежнему не отрывал глаз от теребящей его пальцы дочери, а потом состроил Лирейне "козу", и с улыбкой взглянул на замершую подле него Ириалану.
— Милая, неужели ты думаешь, что я снял с себя опостылевшие за эти месяцы доспехи лишь для того, чтоб уже следующим утром затянуться по самое горло в праздничную одежду и исходить в ней потом на каком-то непонятном праздновании? — задав такой вопрос, тысячник замолчал, словно бы ожидая, что скажет ему жена, но Ири, тщетно пытаясь найти подходящие слова, лишь открывала и закрывала рот в бессильном возмущении... А Остен, выждав несколько мгновений и смекнув, что ответа ему не дождаться, вздохнул:
— Я очень устал, Ири, а дом Дейлока — не то место, где я могу восстановить силы. — Теперь, когда улыбка Остена исчезла с его лица без следа, Ири невольно отметила и так и не разгладившиеся у его губ морщины, и просвечивающую сквозь густой загар, восковую, нездоровую бледность, — Я навещу твоего отца позже, но не сейчас... Ничего не случится, если ты напишешь Дейлоку пару строк с извинениями, пояснив свое отсутствие моей хворью... В конце концов, место жены — подле мужа.
Пока Олдер говорил, Ири словно бы вживую видела, как рушатся все ее планы... Письмо, о котором толкует муж, ничего не решит: более того, Миэнам ничего не стоит вывернуть ее слова наизнанку!.. И тогда, раздраженный тем, что дочь не сдержала своего обещания, Дейлок, поверив лживым языкам родственничков, одним махом лишит Дариена наследования...
Разгневано тряхнув хорошенькой головкой, Ири сжала кулаки и посмотрела на супруга. Противостоять ему было отчего-то страшно, но она все же осмелилась:
— Олдер, мой отец очень соскучился по своим внукам. Я была бы неблагодарной дочерью, если бы теперь не привезла к нему детей... Я поеду — с тобой или без тебя!..
Последние слова Ириалана почти выкрикнула, но тут же замолчала, испугавшись своей неожиданной смелости, а Олдер, по-прежнему не меняя позы, тихо заметил:
— Я тоже соскучился по своим детям... И имею на них больше прав, чем твой отец, которому они нужны лишь постольку-поскольку...
Если бы Остен, увидев непокорность жены, просто прикрикнул на нее, как на своих ратников, Ири, скорее всего, просто бы убежала в свою комнату. Разбила бы пару безделушек, наорала на служанок, а потом, прогнав всех, выплакала бы пуховой подушке свою обиду на неблагодарного грубияна-мужа... Но Олдер выглядел спокойным и усталым, говорил тихо и даже миролюбиво, и Ириалана, не встретив сопротивления, закусила удила, точно молодая, не объезженная толком кобыла:
— Дейлок до сих пор не видел своих внуков лишь потому, что ты сам приказал мне ожидать твоего возвращения в этой глуши... И он помнит о них, в отличие от тебя!.. Мой отец, пока ты сидел в своих треклятых лаконских горах, месяц готовился к этому празднованию, и я не испорчу ему сегодняшний день из-за твоей прихоти!.. В конце концов, ты мог бы вернуться раньше!.. Ты...
— Тише... — предупреждая дальнейшие обвинения жены, Олдер вскинул руку, и, поморщившись от слишком резкого движения, произнес:
— Если ты так хочешь увидеть отца, Ири, я отпущу тебя... Поедешь на это празднование, покажешь Дейлоку внуков... — на этих словах, внимательно вслушивающийся в разговор родителей Дари немедля прижался к отцу, и Остен, покосившись на него, тут же поправился... — Вернее, внучку... Сын останется со мной. Так будет справедливо.
В по-прежнему тихом голосе колдуна ясно зазвучал металл, а лицо тысячника неожиданно отвердело, оборотившись в суровую маску. В один миг Остен оказался бесконечно далек от Ири, и она, почувствовав пролегшую между ней и мужем глубокую пропасть, раздраженно повела плечами.
— Пусть так, Олдер....
Мужчина кивнул головой и без слов передал тут же захныкавшую Лирейну няньке. После этого немедля обернулся к Дари. Всем своим поведением тысячник показывал, что разгневанная супруга просто перестала для него существовать, а ее дальнейшие слова значат для него столько же, сколько шум ветра в камышах...
Ири, сообразив, что большего ей уже не добиться, направилась к выходу, но на самом пороге, глубоко уязвленная таким поведением мужа, для которого, казалось, не имели значения, ни вот-вот готовое уплыть из рук наследство Дейлока, ни прошедшая ночь, обернулась уже на самом пороге и бросила:
— Ты об этом пожалеешь!..
Ответом Ириалане была тишина, и женщина, раздраженно фыркнув, скрылась в глубине коридора...
Вскоре после ухода Ири Остен и сам покинул внутренний дворик. Предательская, с самого утра разлившаяся по телу слабость, которую он попытался прогнать купанием и возней с детьми, не только никуда не делась, но и неожиданно усилилась. Тело стало непривычно тяжелым, будто свинцовым, рана на груди все больше и больше наливалась жаром и словно бы пульсировала...
Дари, прижавшись к отцу, что-то весело болтал, но Остен никак не мог вникнуть, о чем ему пытается рассказать столь любимый им первенец... Наконец, сообразив, что отвечает сыну совершенно невпопад, тысячник передал его под опеку нянек и ушел в свою комнату. Повалился на кровать, пряча лицо в пахнущих чистотой простынях. От прикосновения к прохладному льну стало немного легче — во всяком случае, он еще нашел в себе силы приподняться, и, кликнув слугу, наказать принести ему настоянного на снимающем жар имбире, вина...
Это было последнее ясное воспоминание тысячника, а потом его словно затянуло в вязкий, переполненный горячечными сновидениями сон...
Снег, треклятый, заполнивший весь мир, снег... Сугробы, в которые кони проваливаются едва ли не по самое брюхо, раня ноги об острый, точно нож, наст, и маячащие где-то впереди лаконские конники, до которых никак не добраться из-за перекрывающих тропы наметов!..
В отличие от крейговских Владетелей и триполемских старшин, Веилен Бражовец знал, как надо воевать с амэнцами. Хотя этот лаконский щенок едва ли сбрил первую пробившуюся на лице щетину, он уже успел пролить кровь в сражениях с лендовцами — извечными врагами и соперниками своего края — и теперь с успехом применял приобретенные в этих схватках умения против ратников Олдера.
Хорошо понимая, что пару деревянных крепостишек на границе амэнское войско попросту сметет, а в открытом противостоянии "Карающие" легко размажут по снегу его "Соколов", Бражовец, наплевав на родовую честь господаря, воевал как уроженец дикого Скрула или Вайлара. Отдав тысячнику пустые крепости, лаконец увел своих воинов в горы, и там, рассредоточив силы, стал донимать ратников Олдера с трех, а то и четырех сторон одновременно. Лаконцы нападали, точно волки, и дрались отчаянно, но как только бой грозил перерасти в серьезное противостояние, "Соколы" немедля отступали, оставляя за собою окрашенный кровью амэнцев снег.
Выманить Бражовца из лесов или заставить его собрать свои силы воедино и принять бой так, как это и надлежит, никак не удавалось. Зато нападения лаконских ратников повторялись по нескольку раз за день, а порою и ночью, доводя амэнцев до белого каления. Упредить атаки "Соколов" в этот раз не помогали ни многочисленные патрули, ни разведка... Неуловимый, подобный тени, Веилен Бражовец возникал словно бы ниоткуда, и, взяв с амэнцев очередную кровавую дань, тут же исчезал, растворяясь в окружающем "Карающих" снежном безмолвии раньше, чем на его отряды успевала обрушиться вся стальная мощь тяжелой амэнской конницы.
Уже не раз Олдер, провожая полным бессильной ярости взглядом уходящих от его ратников лаконцев, ловил себя на том, что ему нестерпимо хочется ринуться в погоню. Раздавить и разметать вконец обнаглевших "Соколов", а командующего ими худого и мелкого паренька стащить за шкирку с коня и примерно выпороть ремнем... За неслыханную дерзость, за уничтоженные обозы, за своих, увязающих в снегу, обмороженных "Карающих"!..
Лишь осознание ожидающей впереди ловушки удерживало Остена на месте — слишком уж напоказ вели себя лаконцы, слишком явно дразнили и злили его людей...
Впрочем, в этом походе было слишком много таких вот странностей, но если вначале дурную погоду можно было принять, как данность, а неуловимость Бражовца пояснить тем, что он, как уроженец этих мест, знал каждое деревце в окрестных лесах и каждый камешек на перевалах, то потом Олдер все больше сомневался в естественном ходе происходящих вокруг событий.
Метели и обвалы, с редким постоянством обрушивающиеся на "Карающих" и неизменно забирающие жизни ратников Олдера, непонятная слепота амэнских дозорных и просто запредельная удачливость "Соколов" все чаще наводила Остена на мысль, что ему противостоит Одаренный, вот только отзвуков творимой в округе волшбы тысячник не чувствовал, и это еще больше злило его и сбивало с толку... Ровно до тех пор, пока Антар не принес ему недостающий кусочек мозаики.
— Веилен Бражовец — Чующий... Он собственной кровью оплатил преследующие нас невзгоды, и я не смогу дать духам больше, чем этот лаконский мальчишка...
Вернувшийся из дозора Антар был мрачным и усталым. Остен, прислушавшись к завывающему в ущелье ветру, сжал пальцы в кулак. Буран продолжался уже второй день, яростные порывы ветра и снегопад не прекращались ни на мгновение. Еще немного — и его отряд окажется надежно заперт среди выстуженных морозом скал...
Тысячник, обдумывая принесенную ему весть, задумчиво покачал головой:
— Перекрасила. Светлые волосы больше не считаются красивыми... — Ириалана поспешно поправила упавшую на плечо пышную прядку — Так ведь лучше, правда?
Вместо ответа Олдер провел кончиками пальцев по блестящим локонам жены. Потом его рука переместилась ей на щеку и, скользнув по шее, замерла на прикрытой лишь тонкой тканью сорочки груди.
От этих прикосновений кровь бросилась Ири в лицо, и она, взмахнув ресницами, опустила глаза, а Олдер, неожиданно охрипшим голосом произнес:
— А, к демонам все!.. — и, вновь обняв жену, стал целовать ее щеки и губы. Быстро, жадно... В ответ на эти ласки Ири, часто задышав, выгнулась всем телом, и Олдер немедля усилил натиск. Он домогался жены с какой-то яростной, почти свирепой настойчивостью, и Ириалана чувствовала, как от его прикосновений пробуждается доселе тлевший в ее крови жар... Только теперь она поняла, как соскучилась по этим ласкам, этим быстрым, властным прикосновениям...
— Красавица моя, — прошептал на ухо жены Остен, и почти в тот же миг рубашка женщины оказалась спущенной с плеч, а на пол упала одна из скрепляющих локоны Ири шпилек.
"Волосы!.. Он все испортит!" — пронеслось в голове Ириаланы, и это была ее последняя связная мысль, потому что рука тысячника, скользнув по талии жены, немедля опустилась ниже, и Ири, застонав, обняла мужа за шею...
В эти и последующие мгновения мир для супругов Остен сузился до размеров их спальни. Олдер брал жену, закинув ее стройные ноги себе на плечи, а Ири, извиваясь на кровати от желания, требовала еще более полного, более глубоко слияния... И лишь когда желание Ириаланы было удовлетворено и, достигнув своего пика, стало сходить на нет, а тысячник, излившись, повалился рядом с женою на смятые простыни, окружающее супругов бытие стало возвращаться в привычные рамки.
Облизнув припухшие от поцелуев мужа губы, Ири взглянула на замершего возле нее Олдера, и заметила то, что еще минуту назад не имело для нее никакого значения. На туго стягивающих грудь мужа бинтах проступили пятна крови.
— Ты ранен? — неожиданно Ири стало холодно, и она поспешила натянуть на себя сползшее к самому краю постели одеяло.
— Есть немного, — устало, даже не открывая глаз, хмыкнул Остен. — Среди лаконцев тоже встречаются колдуны... И неплохие воины...
Несмотря на то, что муж, по всей видимости, не особо беспокоился о своей ране, вид расплывающихся на полотне алых пятен по-прежнему пугал Ири, и она, укутавшись поплотнее, уточнила:
— Может, приказать, чтобы позвали лекаря?..
В этот раз Остен не только открыл глаза, но, даже, приподнявшись на локте, покосился на измаранные кровью бинты. Коснулся влажных пятен рукою и отрицательно качнул головой.
— Не стоит никого будить, Ири. Это просто царапина, а то, что она немного кровоточит, не страшно.
В этот раз Ири промолчала — лишь зябко повела плечами, а колдун, переведя взгляд на супругу, прищурился, и, оценив изгиб ее укрытых одеялом бедер, немедля придвинулся ближе, потянув на себя край покрывала.
— Иди ко мне.
— Ты всю постель в крови измажешь... — попыталась возмутиться таким самоуправством Ириалана, но Олдер, обняв жену, тут же притянул ее к своей груди, и вновь замер, спрятав лицо в локонах Ири.
Через минуту дыхание Остена стало легким и мерным, а в его объятиях было так тепло и покойно, что глаза Ириаланы стали слипаться сами собою. Уже проваливаясь в сон, она, вспомнив о завтрашней поездке, шепнула о ней мужу. Тот проворчал в ответ что-то неразборчивое, и Ири, приняв это за согласие, закрыла глаза и довольно вздохнула.
Проснувшись утром, Ириалана обнаружила, что Олдера подле нее уже нет. Тысячник, по всей видимости, не собирался менять свои воинские привычки, и встал еще на рассвете, так что теперь о его пребывании в комнате жены напоминали лишь смятые простыни да лежащая на ковре скомканная сорочка Ири.
Взглянув на непотребство, в которое, стараниями колдуна, превратилась дорогая ткань, Ириалана наморщила лоб, припоминая, сказала ли она мужу о сегодняшнем приеме у Дейлока, и, уверившись, что все же сказала, успокоилась.
Остен наверняка занят подготовкой к предстоящему визиту, а, значит, и ей не стоит залеживаться в кровати!
Кликнув служанок, Ири посвятила утренние часы омовению, накладыванию на лицо теней и пудры, и, конечно же, прическе, ведь от старой не осталось и следа...
Окрашенные волосы хуже поддавались завивке, так что на новые локоны пришлось потратить немало времени и сил. Тем не менее, служанкам удалось угодить своей госпоже с первого раза. Зато когда уже полностью собранная Ири, бросив еще один взгляд в зеркало и убедившись в своей безупречной красоте, спустилась во внутренний дворик, ее ожидал очень неприятный сюрприз.
В отличие от жены, Олдер не обременял себя сборами куда-либо. С еще влажными после купания волосами, босой, точно крестьянин, в домашних штанах и исподней сорочке, тысячник, развалившись в принесенном слугами деревянном кресле, играл с сидящей у него на коленях Лирейной. Стоящая подле нянька крохи что-то торопливо рассказывала Остену, а тот то и дело благожелательно ей кивал, не забывая уделять внимание как дочери, так и устроившемуся на подлокотнике кресла Дари.
Картина была в высшей степени умилительной, но в Ири она возбудила совсем другие чувства. На несколько минут она застыла на месте, борясь с охватившем ее раздражением, но потом все же шагнула вперёд, раздвинув губы в улыбке:
— Ты еще не собрался, милый? Мы опаздываем...
— А разве мы куда-то спешим? — спросил тысячник, даже не подняв на жену глаз. Малютка как раз начала таскать отца за пальцы отданной ей на растерзание руки...
— Сегодня празднование в новом имении моего отца, — хотя сердцу в груди Ири стало жарко от накатившей обиды, голос женщины остался все также ровен, — Я говорила тебе вечером...
На несколько мгновений во дворике повисло напряженное молчание. Олдер по-прежнему не отрывал глаз от теребящей его пальцы дочери, а потом состроил Лирейне "козу", и с улыбкой взглянул на замершую подле него Ириалану.
— Милая, неужели ты думаешь, что я снял с себя опостылевшие за эти месяцы доспехи лишь для того, чтоб уже следующим утром затянуться по самое горло в праздничную одежду и исходить в ней потом на каком-то непонятном праздновании? — задав такой вопрос, тысячник замолчал, словно бы ожидая, что скажет ему жена, но Ири, тщетно пытаясь найти подходящие слова, лишь открывала и закрывала рот в бессильном возмущении... А Остен, выждав несколько мгновений и смекнув, что ответа ему не дождаться, вздохнул:
— Я очень устал, Ири, а дом Дейлока — не то место, где я могу восстановить силы. — Теперь, когда улыбка Остена исчезла с его лица без следа, Ири невольно отметила и так и не разгладившиеся у его губ морщины, и просвечивающую сквозь густой загар, восковую, нездоровую бледность, — Я навещу твоего отца позже, но не сейчас... Ничего не случится, если ты напишешь Дейлоку пару строк с извинениями, пояснив свое отсутствие моей хворью... В конце концов, место жены — подле мужа.
Пока Олдер говорил, Ири словно бы вживую видела, как рушатся все ее планы... Письмо, о котором толкует муж, ничего не решит: более того, Миэнам ничего не стоит вывернуть ее слова наизнанку!.. И тогда, раздраженный тем, что дочь не сдержала своего обещания, Дейлок, поверив лживым языкам родственничков, одним махом лишит Дариена наследования...
Разгневано тряхнув хорошенькой головкой, Ири сжала кулаки и посмотрела на супруга. Противостоять ему было отчего-то страшно, но она все же осмелилась:
— Олдер, мой отец очень соскучился по своим внукам. Я была бы неблагодарной дочерью, если бы теперь не привезла к нему детей... Я поеду — с тобой или без тебя!..
Последние слова Ириалана почти выкрикнула, но тут же замолчала, испугавшись своей неожиданной смелости, а Олдер, по-прежнему не меняя позы, тихо заметил:
— Я тоже соскучился по своим детям... И имею на них больше прав, чем твой отец, которому они нужны лишь постольку-поскольку...
Если бы Остен, увидев непокорность жены, просто прикрикнул на нее, как на своих ратников, Ири, скорее всего, просто бы убежала в свою комнату. Разбила бы пару безделушек, наорала на служанок, а потом, прогнав всех, выплакала бы пуховой подушке свою обиду на неблагодарного грубияна-мужа... Но Олдер выглядел спокойным и усталым, говорил тихо и даже миролюбиво, и Ириалана, не встретив сопротивления, закусила удила, точно молодая, не объезженная толком кобыла:
— Дейлок до сих пор не видел своих внуков лишь потому, что ты сам приказал мне ожидать твоего возвращения в этой глуши... И он помнит о них, в отличие от тебя!.. Мой отец, пока ты сидел в своих треклятых лаконских горах, месяц готовился к этому празднованию, и я не испорчу ему сегодняшний день из-за твоей прихоти!.. В конце концов, ты мог бы вернуться раньше!.. Ты...
— Тише... — предупреждая дальнейшие обвинения жены, Олдер вскинул руку, и, поморщившись от слишком резкого движения, произнес:
— Если ты так хочешь увидеть отца, Ири, я отпущу тебя... Поедешь на это празднование, покажешь Дейлоку внуков... — на этих словах, внимательно вслушивающийся в разговор родителей Дари немедля прижался к отцу, и Остен, покосившись на него, тут же поправился... — Вернее, внучку... Сын останется со мной. Так будет справедливо.
В по-прежнему тихом голосе колдуна ясно зазвучал металл, а лицо тысячника неожиданно отвердело, оборотившись в суровую маску. В один миг Остен оказался бесконечно далек от Ири, и она, почувствовав пролегшую между ней и мужем глубокую пропасть, раздраженно повела плечами.
— Пусть так, Олдер....
Мужчина кивнул головой и без слов передал тут же захныкавшую Лирейну няньке. После этого немедля обернулся к Дари. Всем своим поведением тысячник показывал, что разгневанная супруга просто перестала для него существовать, а ее дальнейшие слова значат для него столько же, сколько шум ветра в камышах...
Ири, сообразив, что большего ей уже не добиться, направилась к выходу, но на самом пороге, глубоко уязвленная таким поведением мужа, для которого, казалось, не имели значения, ни вот-вот готовое уплыть из рук наследство Дейлока, ни прошедшая ночь, обернулась уже на самом пороге и бросила:
— Ты об этом пожалеешь!..
Ответом Ириалане была тишина, и женщина, раздраженно фыркнув, скрылась в глубине коридора...
Вскоре после ухода Ири Остен и сам покинул внутренний дворик. Предательская, с самого утра разлившаяся по телу слабость, которую он попытался прогнать купанием и возней с детьми, не только никуда не делась, но и неожиданно усилилась. Тело стало непривычно тяжелым, будто свинцовым, рана на груди все больше и больше наливалась жаром и словно бы пульсировала...
Дари, прижавшись к отцу, что-то весело болтал, но Остен никак не мог вникнуть, о чем ему пытается рассказать столь любимый им первенец... Наконец, сообразив, что отвечает сыну совершенно невпопад, тысячник передал его под опеку нянек и ушел в свою комнату. Повалился на кровать, пряча лицо в пахнущих чистотой простынях. От прикосновения к прохладному льну стало немного легче — во всяком случае, он еще нашел в себе силы приподняться, и, кликнув слугу, наказать принести ему настоянного на снимающем жар имбире, вина...
Это было последнее ясное воспоминание тысячника, а потом его словно затянуло в вязкий, переполненный горячечными сновидениями сон...
Снег, треклятый, заполнивший весь мир, снег... Сугробы, в которые кони проваливаются едва ли не по самое брюхо, раня ноги об острый, точно нож, наст, и маячащие где-то впереди лаконские конники, до которых никак не добраться из-за перекрывающих тропы наметов!..
В отличие от крейговских Владетелей и триполемских старшин, Веилен Бражовец знал, как надо воевать с амэнцами. Хотя этот лаконский щенок едва ли сбрил первую пробившуюся на лице щетину, он уже успел пролить кровь в сражениях с лендовцами — извечными врагами и соперниками своего края — и теперь с успехом применял приобретенные в этих схватках умения против ратников Олдера.
Хорошо понимая, что пару деревянных крепостишек на границе амэнское войско попросту сметет, а в открытом противостоянии "Карающие" легко размажут по снегу его "Соколов", Бражовец, наплевав на родовую честь господаря, воевал как уроженец дикого Скрула или Вайлара. Отдав тысячнику пустые крепости, лаконец увел своих воинов в горы, и там, рассредоточив силы, стал донимать ратников Олдера с трех, а то и четырех сторон одновременно. Лаконцы нападали, точно волки, и дрались отчаянно, но как только бой грозил перерасти в серьезное противостояние, "Соколы" немедля отступали, оставляя за собою окрашенный кровью амэнцев снег.
Выманить Бражовца из лесов или заставить его собрать свои силы воедино и принять бой так, как это и надлежит, никак не удавалось. Зато нападения лаконских ратников повторялись по нескольку раз за день, а порою и ночью, доводя амэнцев до белого каления. Упредить атаки "Соколов" в этот раз не помогали ни многочисленные патрули, ни разведка... Неуловимый, подобный тени, Веилен Бражовец возникал словно бы ниоткуда, и, взяв с амэнцев очередную кровавую дань, тут же исчезал, растворяясь в окружающем "Карающих" снежном безмолвии раньше, чем на его отряды успевала обрушиться вся стальная мощь тяжелой амэнской конницы.
Уже не раз Олдер, провожая полным бессильной ярости взглядом уходящих от его ратников лаконцев, ловил себя на том, что ему нестерпимо хочется ринуться в погоню. Раздавить и разметать вконец обнаглевших "Соколов", а командующего ими худого и мелкого паренька стащить за шкирку с коня и примерно выпороть ремнем... За неслыханную дерзость, за уничтоженные обозы, за своих, увязающих в снегу, обмороженных "Карающих"!..
Лишь осознание ожидающей впереди ловушки удерживало Остена на месте — слишком уж напоказ вели себя лаконцы, слишком явно дразнили и злили его людей...
Впрочем, в этом походе было слишком много таких вот странностей, но если вначале дурную погоду можно было принять, как данность, а неуловимость Бражовца пояснить тем, что он, как уроженец этих мест, знал каждое деревце в окрестных лесах и каждый камешек на перевалах, то потом Олдер все больше сомневался в естественном ходе происходящих вокруг событий.
Метели и обвалы, с редким постоянством обрушивающиеся на "Карающих" и неизменно забирающие жизни ратников Олдера, непонятная слепота амэнских дозорных и просто запредельная удачливость "Соколов" все чаще наводила Остена на мысль, что ему противостоит Одаренный, вот только отзвуков творимой в округе волшбы тысячник не чувствовал, и это еще больше злило его и сбивало с толку... Ровно до тех пор, пока Антар не принес ему недостающий кусочек мозаики.
— Веилен Бражовец — Чующий... Он собственной кровью оплатил преследующие нас невзгоды, и я не смогу дать духам больше, чем этот лаконский мальчишка...
Вернувшийся из дозора Антар был мрачным и усталым. Остен, прислушавшись к завывающему в ущелье ветру, сжал пальцы в кулак. Буран продолжался уже второй день, яростные порывы ветра и снегопад не прекращались ни на мгновение. Еще немного — и его отряд окажется надежно заперт среди выстуженных морозом скал...
Тысячник, обдумывая принесенную ему весть, задумчиво покачал головой:
