- Почему граф не отослал детей вместе с графиней? И сам не уехал? – спросила я Антона Никитича, вытянув ноги к костру. Без движения я стала подмерзать.
- Дмитрий Георгиевич, не в обиду ему будет сказано, был очень добросердечный и немного наивный человек. Он надеялся, что это кровавое братоубийство и беспорядки скоро закончатся. Верил, что дети должны учиться, жить на родине и усваивать науку управления родовыми поместьями. Он ждал, что и жена вернётся домой.
Весной крестьяне начали захватывать земли. В апреле Листовский был вынужден передать крестьянам более семисот десятин земли. Беднейшие крестьяне мятежом захватывали имения графа одно за другим.
- Письма от графини стали доходить все реже и реже. Я пытался вразумить его сиятельство отвезти детей из дома и спрятать их, но граф был непреклонен, - срывающимся голосом произнес старый мужчина.
- Мы крутились как могли, многое распродали. На оставленных для нас землях, я с детьми и уцелевшими верными слугами сажали картофель, капусту, свеклу, морковь. Тем и спасались, - оповещал бывший камердинер.
- Две недели назад, каким-то чудом, пришло письмо от ее сиятельства лично для меня.
«Зная мою преданность к их семье и любовь к ее ненаглядным отпрыскам, она умоляет привезти детей в условное место, где их будет встречать надёжный человек. По вторникам и четвергам до апреля, верное лицо будет ждать ребят в холле местной гостиницы весь день, чтобы сесть на корабль, идущий до Константинополя. Оттуда отправятся в Париж. Поверенный переправит ребят к матери. Граф может сидеть в разрушенных стенах и мечтать о былом», - так значилось в послании.
- И что граф? – в волнении, тихим голосом спросила я, оглядывая детей.
Иринка перелезла к брату под левый бок, укрывшись пледом. Дыхание мальчика стало ровнее, он уже не метался, а спал. На щеках вместо бледности появился слабенький, но румянец. Справа лежала Марта, тоже как-то умудрившись укрыться.
- До апреля осталась неделя, - онемевшими губами произнес Антон Никитич.
Меня прошиб холодный пот.
- Почему дети ещё здесь, в богом забытом поместье, а не с любящей матерью? – шепотом поинтересовалась я у деда.
- Я не успел их вывезти! – с горечью в голосе прошелестел камердинер. – Не уберёг их отца! – скупая слеза потекла по морщинистой щеке.
- Мы с кухаркой Анисьей и верным кучером собрали немного вещей для детей, еды. Их отец вчера продал за копейки семейную драгоценность, чтобы дать отпрыскам денег на дорогу. Сам хозяин не собирался ехать за границу. В письме для графини он указал причины отказа, - сказал мужчина, отпив кипятка из кружки.
- Сегодня утром кучер намеревался отвезти детей в условное место, два дня пути всего. Ребятишек одели как крестьянских, чтоб в дороге не приставали и не обижали маленьких господ. Наказали слушаться кучера Гордея, не болтать и не шалить. Гордей им, вроде как, тятька. На том и порешили.
Граф в последнее время был очень рассеян. Тут сложились вместе многие обстоятельства - тяжёлое время страшных потрясений и больших жертв братоубийственных войн, унижение, эпидемии, голод, бандитизм, расставание с детьми. Дмитрий Георгиевич чувствовал, что никогда не встретится с деточками, - всплакнул старик, утирая выступившие слезы грязным платком.
Я плакала не скрываясь. Жалко было всех – этого одинокого старого человека, послужившего верой и правдой всю свою жизнь не родным людям. Вырастившего детей и заботившегося о них как родной дед. Графа, который потерял семью, друзей, собственность, Отечество. Переживающую графиню, жившую далеко от своих кровиночек.
Себя было жалко тоже, мы мотались с Мартой по времени, не зная, когда вернёмся обратно.
«Оох, как я хочу к маме и папе, к Мише и деду-у! Хочу быть простой девушкой! Ходить в школу, встречаться с друзьями, читать, гулять! А не это все! Хочу домой! Чтобы у всех все было хорошо!» - бесновалась я внутри себя. На голову легла костлявая рука Антона Никитича, неловко погладила.
Дед продолжил рассказывать:
- Граф вчера продал драгоценность, видимо, кто-то заметил, что у него появились деньги. Хоть не такие большие, но средства. Проследили за ним, а сегодня у нас был погром. С самого утра разбойный отряд из бывших крестьян, не знающих нравственных законов, безбожники, ворвались в усадьбу требовать у графа денег, - возмущался камердинер.
- Дети уже были готовы к отъезду, поэтому Гордей быстро их спрятал в подвале и наказал не высовываться, чтобы не происходило, - вздохнул старый человек.
- Несколько бандитов ходили по комнатам и складывали понравившееся вещи в большие мешки, какие не нравились – разбивали. Опустошили все съестные запасы, - качая головой рассказывал бывший слуга.
- Когда небольшой отряд намеривался спуститься в подвал, Гордей с кухаркой начали отвлекать главного разбойника. Сообщили, что сейчас сюда идут три отряда вооруженных солдат, которые приквартированы в поместье. Мародёры засуетились, засобирались, приказали кучеру и кухарке следовать за ними, - вспоминал Антон Никитич.
- Дмитрий Георгиевич категорически отказался давать денег, его ударили по голове прикладом. Его светлость упал кулем, бандиты из внутреннего кармана достали злосчастные деньги. Бездыханное тело графа повесили на воротах поместья, - старик рыдал в голос.
- Не знаю как, но дети вышли из укрытия. Георгий видел, что произошло с отцом. Выхватив из сапога кортик, подаренный дедом, кинулся на предводителя банды. Кухарка заголосила, видя, что задумал барчонок. Молодой разбойник, бывший на веселе, выстрелил в Жоржа из револьвера, попал в плечо, - сморкаясь в грязный платок, пожаловался старик.
- Тут и Иришка подбежала, стала руками и ногами пинать стрелявшего в брата бандита, голося на весь дом. Еле я оттащил ее. Главарь увел своих, пригрозив вернуться и поквитаться с оставшимися в усадьбе, очистить и поджечь все к чертовой матери, - качая головой, прошептал бывший камердинер.
- Когда убийцы покинули нас, мы подтащили Жоржа к камину, который мне пришлось разжечь антикварной мебелью. Пытался остановить кровь. А дальше Вы все знаете, Елизавета Александровна, - устало сообщил дед.
- Я слишком стар, мне почти 90 лет, собираюсь помирать. Семьи, кроме графской, у меня нет. Ничего нет – ни дома, ни его светлости, - констатировал со вздохом Антон Никитич.
- Помогите мне, Елизавета Александровна! Христом богом прошу! Отвезите детей к родной матери! Всего два дня пути! Я припрятал маленькую телегу с лошадкой! Вы молоденькая, сойдете за старшую сестру барчонкам. Приоденем Вас, будете крестьянскими детьми. Скажете, что едите на заработки в соседний город, - слёзно умолял старик, сжав мою руку.
– Денег у меня нет, но за мою отличную службу, Дмитрий Георгиевич недавно одарил золотыми карманными часами! Берите! Перед смертью я хочу отмолить грех, что не сберёг их отца – помочь невинным детям избежать трагедий.
- Антон Никитич, дорогой мой, не надо денег! У меня есть золото! Я помогу!
- Спасибо Вам большое от старика! – крепко пожимая мои руки, благодарил мужчина. – Ребятки не будут в тягость! Еда, вода, вещи уже сложены! Возьмите остатки коньяка для перевязок мальчика, чтобы рана не загноилась.
- Подремлите пару часиков, как темнеть начнет, так и езжайте. Боюсь, что вернуться сегодня разбойники. Бегите! Бегите!
Я оттягивала мысли о сне, боялась, что опять меня с Мартой перебросит во времени, как в прошлые разы. Я очень хотела выручить Антона Никитича и детей. Я помню, как мне оказали поддержку после трагических событий 1996 года, мне требовалось участие, оно мне помогло. Нужно дать людям опору в жизни, обязательно помочь!
Но силы не бесконечны, их надо подкреплять, требуется сон, так как питания здесь никакого. В предыдущих переходах была чудесная еда - особенно прекрасно и душевно было у Евдокии Афанасьевны! Ммм, вкусно! У купчихи мне понравились только пирожки и сладости.
Разбудило меня прикосновение костлявой руки бывшего камердинера, дед погладил плечо и позвал по имени:
- Елизавета Александровна, пора! Уже скоро стемнеет! – тихо прошептал мужчина. Я вскочила, дети ещё спали.
Дед передал мне ворох одежды, посоветовал хорошо спрятать белокурые волосы в платок, снять золото. Пока я напяливала поверх лосин и туники длинную темную юбку, Антон Никитич собирал узелок для перевязки – оставшиеся пару салфеток, нож, мед. Поверх кофты повязала теплый платок серого цвета, и яркий платочек на голову. Сапоги были старые, но, вроде, крепкие, но очень большого размера. Я сунула ноги в обувку прям в кроссовках, подошло, удобно и теплее будет.
Сбегала на кухню за свежей водой для нас всех и Марты. Чудом нашла мешочек с сухими травами, понюхала, оказалась ромашка. Отлично! Я любила полоскать ею горло, а для ран, за неимением лучшего, тоже подойдет.
Дед быстро затопил потухший камин, на что ушло ещё одно кресло, вскипятил на огне воду. Я разлила по кружкам и добавила немного травки – ромашковый чай готов. Оставшуюся траву оставила запаривать для промывки ран. Повезло!
Мы разбудили детей. Иришка, как испуганный воробушек, жалась к деду, потихоньку отходила от сна. Георгий открыл глаза, улыбнулся, он чувствовал себя лучше.
При помощи камердинера, я промыла плечо уже остывшим настоем ромашки, наложила мед и опять перевязала мальчишку. Рана выглядела не так страшно, как перед операцией, процесс заживления заметен. Я была счастлива, я не навредила ребенку, и дай бог, обойдется без осложнений.
Расселись у огня пить «чай» на дорожку. Дед выдал всем по вареному яйцу, что нас очень удивило – в такое время раздобыть яйца! Чудо! Марта получила тушку какой-то птицы, даже не буду выяснять какой. Барчуку досталась маленькая бутылка с козьим молоком для поправки здоровья. Быстро поели, обговорив детали поездки. Ребята слушали внимательно, серьезно качая головой. Они, кажется, после всех совершенных событий, в одночасье повзрослели.
Сухонький старик дал инструкции - где и с кем нам встретиться, как передать детей. Вручил письмо, написанное им для графини, где описал последние события, случившиеся в усадьбе, и смерть мужа.
Спускались уже почти в темноте при дрожащих пламенях свечей, что несли мы с Иришкой. Дед, обхватив Жоржа, помогал ему спускаться по лестнице к повозке. Марта несла в зубах узелок с перевязочными материалами.
На улице, со двора дома, стояла худая коричневая лошадка на тоненьких ножках, запряжённая в небольшой двухместный экипаж с поднимающимся верхом. «О боже! Я не умею водить!» - вот такая глупая мысль пролетела у меня в голове.
Я ожидала увидеть телегу с сеном, в которую лягут и спрячутся дети и собака, положим припасы! А это что? Хоть и конец марта, но бездорожье для неумелого «водителя» как я, смерти подобно.
«Вдруг занесет экипаж при повороте, или застрянем в грязи или с лошадью беда случится?» - панически думала я.
Дед, видя мою обеспокоенность, показал и объяснил как управлять лошадью, как открыть верх коляски.
- Это пролетка графа, ещё с лучших времён осталась. Бандитская рука не добралась до нее. Единственное средство, на чем можно уехать, - сообщил слуга графа.
Дети уселись в экипаж, у их ног притулилась Марта. Ребят укутали в плед.
Антон Никитич поставил между худенькими детскими тельцами мешок, в котором оказался котелок, две серебряные ложки, одна вилка, железная кружка, полотенце, фонарь, спички, свёрток с салом, три сухаря, луковица, немного пшена, три варёных яйца, бутыль с водой. Немного овса для кобылы лежало в мешке на переднем сидении. Туда же дед сунул кочергу, как говорится, от «злых людей».
Прощаясь с детьми, дед обнял и расцеловал их, перекрестил. Сняв с себя пальто, шарф, повязал на меня.
- А как же вы? – распахнув глаза от удивления, спросила я. Это была единственная более менее теплая одежда мужчины.
- Мне уже это без надобности, - ответил Антон Никитич и протянув руку к моему лицу, марая его сажей.
- Берегите себя! Вы молодая и очень красивая барышня! Сторонитесь злых людей. Из колодца не пейте, какие непотребства с водой сделают, так отправитесь или заболеете, - наказывал верный графский слуга, кладя в карман теперь моего пальто, золотые карманные часы.
- Я так и не успел узнать у Вас, Елизавета Александровна, зачем вы вернулись в Россию? Ну ладно, что теперь-то… Прощайте! Храни Вас Господь! - с поклоном произнес старый слуга.
В путь отправились когда уже почти стемнело. Я, дрожа от страха, забралась на козлы. Не знаю, как правильно, на то место, где сидит извозчик. Вместо молитв талдычила про себя: «О, мамочки! Господи, спаси и сохрани!» В первый раз в жизни взяла поводья, потихоньку потянула ими. Лошадь всхрапнула, продолжая стоять на месте и махать хвостом.
Антон Никитич подошёл ко мне, перенял возжи и резко взмахнул ими. Кобыла пошла, сначала осторожно, осваиваясь. Я забыла как дышать. Старый камердинер шел рядом с экипажем, похлопывая лошадь по крупу, крича ей: «Пошла, пошла!». Кляча стала увеличивать темп. Мужчина отстал, все махали рукой, прощаясь навсегда. Мы с Иришкой плакали, Жорж сидел в углу экипажа с закрытыми глазами и сжатыми в кулаки руками.
Ехали медленно из-за старой, голодной лошади и моего неумелого «управления» экипажем, который я упорно про себя называла коляской. Я ужасно страшилась опрокинуть, покалечить седоков, поэтому радовалась медлительности кобылы. Хоть бы не упала, дотянула и довезла без происшествий.
Радовало, что старая кляча не могла понести, бедняга еле переставляла ноги. Такой темп не уменьшал расстояния, но был для нас безопасен.
Минут через двадцать мы, с горем пополам, оказались на главной дороге. С боку от нас, в далеке виднелась усадьба, полностью занятая огнем. Я сильнее погнала лошадь, стараясь быстрее покинуть это место, норовя освоиться. Дети, Слава богу, к этому моменту уже спали.
Ехали всю ночь, по пути никто не встретился. Только в далеке виднелись редкие огни костров да слышались пьяные песни. К рассвету я свернула в лесок, чтобы отдохнуть и согреться. Спину и ноги, обутые в двойную обувь я не чувствовала, зуб на зуб не попадал от ужасного холода. Я вывалилась из козел мешком на небольшой сугроб, полежала не разгибаясь, приходя в себя. Рукой зачерпнула снег и протерла лицо – вот и умылась. Марта носилась по земле, разминая затёкшие за ночь мышцы.
Иришка собирала маленькие тонкие веточки, расположенные в нижней части хвойных деревьев. Девчушка утрамбовала снег своими крохотными ножками, обутыми в валенки, положила на него веточки, достала из мешка спички и развела огонь, подбрасывая щепки, ветки побольше. Я смотрела как заворожённая за ее действиями.
- Ого, Ирина, молодец! Как ты так смогла? – захлопала я в ладоши, хваля малышку.
- Дед Антон научил! – довольная от похвалы, ответила девчонка. – Нужно вскипятить воду! Сварить кашу!
- Дмитрий Георгиевич, не в обиду ему будет сказано, был очень добросердечный и немного наивный человек. Он надеялся, что это кровавое братоубийство и беспорядки скоро закончатся. Верил, что дети должны учиться, жить на родине и усваивать науку управления родовыми поместьями. Он ждал, что и жена вернётся домой.
Весной крестьяне начали захватывать земли. В апреле Листовский был вынужден передать крестьянам более семисот десятин земли. Беднейшие крестьяне мятежом захватывали имения графа одно за другим.
- Письма от графини стали доходить все реже и реже. Я пытался вразумить его сиятельство отвезти детей из дома и спрятать их, но граф был непреклонен, - срывающимся голосом произнес старый мужчина.
- Мы крутились как могли, многое распродали. На оставленных для нас землях, я с детьми и уцелевшими верными слугами сажали картофель, капусту, свеклу, морковь. Тем и спасались, - оповещал бывший камердинер.
- Две недели назад, каким-то чудом, пришло письмо от ее сиятельства лично для меня.
«Зная мою преданность к их семье и любовь к ее ненаглядным отпрыскам, она умоляет привезти детей в условное место, где их будет встречать надёжный человек. По вторникам и четвергам до апреля, верное лицо будет ждать ребят в холле местной гостиницы весь день, чтобы сесть на корабль, идущий до Константинополя. Оттуда отправятся в Париж. Поверенный переправит ребят к матери. Граф может сидеть в разрушенных стенах и мечтать о былом», - так значилось в послании.
- И что граф? – в волнении, тихим голосом спросила я, оглядывая детей.
Иринка перелезла к брату под левый бок, укрывшись пледом. Дыхание мальчика стало ровнее, он уже не метался, а спал. На щеках вместо бледности появился слабенький, но румянец. Справа лежала Марта, тоже как-то умудрившись укрыться.
- До апреля осталась неделя, - онемевшими губами произнес Антон Никитич.
Меня прошиб холодный пот.
- Почему дети ещё здесь, в богом забытом поместье, а не с любящей матерью? – шепотом поинтересовалась я у деда.
- Я не успел их вывезти! – с горечью в голосе прошелестел камердинер. – Не уберёг их отца! – скупая слеза потекла по морщинистой щеке.
- Мы с кухаркой Анисьей и верным кучером собрали немного вещей для детей, еды. Их отец вчера продал за копейки семейную драгоценность, чтобы дать отпрыскам денег на дорогу. Сам хозяин не собирался ехать за границу. В письме для графини он указал причины отказа, - сказал мужчина, отпив кипятка из кружки.
- Сегодня утром кучер намеревался отвезти детей в условное место, два дня пути всего. Ребятишек одели как крестьянских, чтоб в дороге не приставали и не обижали маленьких господ. Наказали слушаться кучера Гордея, не болтать и не шалить. Гордей им, вроде как, тятька. На том и порешили.
Глава 38. Март 1919 г.
Граф в последнее время был очень рассеян. Тут сложились вместе многие обстоятельства - тяжёлое время страшных потрясений и больших жертв братоубийственных войн, унижение, эпидемии, голод, бандитизм, расставание с детьми. Дмитрий Георгиевич чувствовал, что никогда не встретится с деточками, - всплакнул старик, утирая выступившие слезы грязным платком.
Я плакала не скрываясь. Жалко было всех – этого одинокого старого человека, послужившего верой и правдой всю свою жизнь не родным людям. Вырастившего детей и заботившегося о них как родной дед. Графа, который потерял семью, друзей, собственность, Отечество. Переживающую графиню, жившую далеко от своих кровиночек.
Себя было жалко тоже, мы мотались с Мартой по времени, не зная, когда вернёмся обратно.
«Оох, как я хочу к маме и папе, к Мише и деду-у! Хочу быть простой девушкой! Ходить в школу, встречаться с друзьями, читать, гулять! А не это все! Хочу домой! Чтобы у всех все было хорошо!» - бесновалась я внутри себя. На голову легла костлявая рука Антона Никитича, неловко погладила.
Дед продолжил рассказывать:
- Граф вчера продал драгоценность, видимо, кто-то заметил, что у него появились деньги. Хоть не такие большие, но средства. Проследили за ним, а сегодня у нас был погром. С самого утра разбойный отряд из бывших крестьян, не знающих нравственных законов, безбожники, ворвались в усадьбу требовать у графа денег, - возмущался камердинер.
- Дети уже были готовы к отъезду, поэтому Гордей быстро их спрятал в подвале и наказал не высовываться, чтобы не происходило, - вздохнул старый человек.
- Несколько бандитов ходили по комнатам и складывали понравившееся вещи в большие мешки, какие не нравились – разбивали. Опустошили все съестные запасы, - качая головой рассказывал бывший слуга.
- Когда небольшой отряд намеривался спуститься в подвал, Гордей с кухаркой начали отвлекать главного разбойника. Сообщили, что сейчас сюда идут три отряда вооруженных солдат, которые приквартированы в поместье. Мародёры засуетились, засобирались, приказали кучеру и кухарке следовать за ними, - вспоминал Антон Никитич.
- Дмитрий Георгиевич категорически отказался давать денег, его ударили по голове прикладом. Его светлость упал кулем, бандиты из внутреннего кармана достали злосчастные деньги. Бездыханное тело графа повесили на воротах поместья, - старик рыдал в голос.
- Не знаю как, но дети вышли из укрытия. Георгий видел, что произошло с отцом. Выхватив из сапога кортик, подаренный дедом, кинулся на предводителя банды. Кухарка заголосила, видя, что задумал барчонок. Молодой разбойник, бывший на веселе, выстрелил в Жоржа из револьвера, попал в плечо, - сморкаясь в грязный платок, пожаловался старик.
- Тут и Иришка подбежала, стала руками и ногами пинать стрелявшего в брата бандита, голося на весь дом. Еле я оттащил ее. Главарь увел своих, пригрозив вернуться и поквитаться с оставшимися в усадьбе, очистить и поджечь все к чертовой матери, - качая головой, прошептал бывший камердинер.
- Когда убийцы покинули нас, мы подтащили Жоржа к камину, который мне пришлось разжечь антикварной мебелью. Пытался остановить кровь. А дальше Вы все знаете, Елизавета Александровна, - устало сообщил дед.
- Я слишком стар, мне почти 90 лет, собираюсь помирать. Семьи, кроме графской, у меня нет. Ничего нет – ни дома, ни его светлости, - констатировал со вздохом Антон Никитич.
- Помогите мне, Елизавета Александровна! Христом богом прошу! Отвезите детей к родной матери! Всего два дня пути! Я припрятал маленькую телегу с лошадкой! Вы молоденькая, сойдете за старшую сестру барчонкам. Приоденем Вас, будете крестьянскими детьми. Скажете, что едите на заработки в соседний город, - слёзно умолял старик, сжав мою руку.
– Денег у меня нет, но за мою отличную службу, Дмитрий Георгиевич недавно одарил золотыми карманными часами! Берите! Перед смертью я хочу отмолить грех, что не сберёг их отца – помочь невинным детям избежать трагедий.
- Антон Никитич, дорогой мой, не надо денег! У меня есть золото! Я помогу!
- Спасибо Вам большое от старика! – крепко пожимая мои руки, благодарил мужчина. – Ребятки не будут в тягость! Еда, вода, вещи уже сложены! Возьмите остатки коньяка для перевязок мальчика, чтобы рана не загноилась.
- Подремлите пару часиков, как темнеть начнет, так и езжайте. Боюсь, что вернуться сегодня разбойники. Бегите! Бегите!
Глава 39. Март 1919 г.
Я оттягивала мысли о сне, боялась, что опять меня с Мартой перебросит во времени, как в прошлые разы. Я очень хотела выручить Антона Никитича и детей. Я помню, как мне оказали поддержку после трагических событий 1996 года, мне требовалось участие, оно мне помогло. Нужно дать людям опору в жизни, обязательно помочь!
Но силы не бесконечны, их надо подкреплять, требуется сон, так как питания здесь никакого. В предыдущих переходах была чудесная еда - особенно прекрасно и душевно было у Евдокии Афанасьевны! Ммм, вкусно! У купчихи мне понравились только пирожки и сладости.
Разбудило меня прикосновение костлявой руки бывшего камердинера, дед погладил плечо и позвал по имени:
- Елизавета Александровна, пора! Уже скоро стемнеет! – тихо прошептал мужчина. Я вскочила, дети ещё спали.
Дед передал мне ворох одежды, посоветовал хорошо спрятать белокурые волосы в платок, снять золото. Пока я напяливала поверх лосин и туники длинную темную юбку, Антон Никитич собирал узелок для перевязки – оставшиеся пару салфеток, нож, мед. Поверх кофты повязала теплый платок серого цвета, и яркий платочек на голову. Сапоги были старые, но, вроде, крепкие, но очень большого размера. Я сунула ноги в обувку прям в кроссовках, подошло, удобно и теплее будет.
Сбегала на кухню за свежей водой для нас всех и Марты. Чудом нашла мешочек с сухими травами, понюхала, оказалась ромашка. Отлично! Я любила полоскать ею горло, а для ран, за неимением лучшего, тоже подойдет.
Дед быстро затопил потухший камин, на что ушло ещё одно кресло, вскипятил на огне воду. Я разлила по кружкам и добавила немного травки – ромашковый чай готов. Оставшуюся траву оставила запаривать для промывки ран. Повезло!
Мы разбудили детей. Иришка, как испуганный воробушек, жалась к деду, потихоньку отходила от сна. Георгий открыл глаза, улыбнулся, он чувствовал себя лучше.
При помощи камердинера, я промыла плечо уже остывшим настоем ромашки, наложила мед и опять перевязала мальчишку. Рана выглядела не так страшно, как перед операцией, процесс заживления заметен. Я была счастлива, я не навредила ребенку, и дай бог, обойдется без осложнений.
Расселись у огня пить «чай» на дорожку. Дед выдал всем по вареному яйцу, что нас очень удивило – в такое время раздобыть яйца! Чудо! Марта получила тушку какой-то птицы, даже не буду выяснять какой. Барчуку досталась маленькая бутылка с козьим молоком для поправки здоровья. Быстро поели, обговорив детали поездки. Ребята слушали внимательно, серьезно качая головой. Они, кажется, после всех совершенных событий, в одночасье повзрослели.
Сухонький старик дал инструкции - где и с кем нам встретиться, как передать детей. Вручил письмо, написанное им для графини, где описал последние события, случившиеся в усадьбе, и смерть мужа.
Спускались уже почти в темноте при дрожащих пламенях свечей, что несли мы с Иришкой. Дед, обхватив Жоржа, помогал ему спускаться по лестнице к повозке. Марта несла в зубах узелок с перевязочными материалами.
На улице, со двора дома, стояла худая коричневая лошадка на тоненьких ножках, запряжённая в небольшой двухместный экипаж с поднимающимся верхом. «О боже! Я не умею водить!» - вот такая глупая мысль пролетела у меня в голове.
Я ожидала увидеть телегу с сеном, в которую лягут и спрячутся дети и собака, положим припасы! А это что? Хоть и конец марта, но бездорожье для неумелого «водителя» как я, смерти подобно.
«Вдруг занесет экипаж при повороте, или застрянем в грязи или с лошадью беда случится?» - панически думала я.
Дед, видя мою обеспокоенность, показал и объяснил как управлять лошадью, как открыть верх коляски.
- Это пролетка графа, ещё с лучших времён осталась. Бандитская рука не добралась до нее. Единственное средство, на чем можно уехать, - сообщил слуга графа.
Дети уселись в экипаж, у их ног притулилась Марта. Ребят укутали в плед.
Антон Никитич поставил между худенькими детскими тельцами мешок, в котором оказался котелок, две серебряные ложки, одна вилка, железная кружка, полотенце, фонарь, спички, свёрток с салом, три сухаря, луковица, немного пшена, три варёных яйца, бутыль с водой. Немного овса для кобылы лежало в мешке на переднем сидении. Туда же дед сунул кочергу, как говорится, от «злых людей».
Прощаясь с детьми, дед обнял и расцеловал их, перекрестил. Сняв с себя пальто, шарф, повязал на меня.
- А как же вы? – распахнув глаза от удивления, спросила я. Это была единственная более менее теплая одежда мужчины.
- Мне уже это без надобности, - ответил Антон Никитич и протянув руку к моему лицу, марая его сажей.
- Берегите себя! Вы молодая и очень красивая барышня! Сторонитесь злых людей. Из колодца не пейте, какие непотребства с водой сделают, так отправитесь или заболеете, - наказывал верный графский слуга, кладя в карман теперь моего пальто, золотые карманные часы.
- Я так и не успел узнать у Вас, Елизавета Александровна, зачем вы вернулись в Россию? Ну ладно, что теперь-то… Прощайте! Храни Вас Господь! - с поклоном произнес старый слуга.
Глава 40. Март 1919 г.
В путь отправились когда уже почти стемнело. Я, дрожа от страха, забралась на козлы. Не знаю, как правильно, на то место, где сидит извозчик. Вместо молитв талдычила про себя: «О, мамочки! Господи, спаси и сохрани!» В первый раз в жизни взяла поводья, потихоньку потянула ими. Лошадь всхрапнула, продолжая стоять на месте и махать хвостом.
Антон Никитич подошёл ко мне, перенял возжи и резко взмахнул ими. Кобыла пошла, сначала осторожно, осваиваясь. Я забыла как дышать. Старый камердинер шел рядом с экипажем, похлопывая лошадь по крупу, крича ей: «Пошла, пошла!». Кляча стала увеличивать темп. Мужчина отстал, все махали рукой, прощаясь навсегда. Мы с Иришкой плакали, Жорж сидел в углу экипажа с закрытыми глазами и сжатыми в кулаки руками.
Ехали медленно из-за старой, голодной лошади и моего неумелого «управления» экипажем, который я упорно про себя называла коляской. Я ужасно страшилась опрокинуть, покалечить седоков, поэтому радовалась медлительности кобылы. Хоть бы не упала, дотянула и довезла без происшествий.
Радовало, что старая кляча не могла понести, бедняга еле переставляла ноги. Такой темп не уменьшал расстояния, но был для нас безопасен.
Минут через двадцать мы, с горем пополам, оказались на главной дороге. С боку от нас, в далеке виднелась усадьба, полностью занятая огнем. Я сильнее погнала лошадь, стараясь быстрее покинуть это место, норовя освоиться. Дети, Слава богу, к этому моменту уже спали.
Ехали всю ночь, по пути никто не встретился. Только в далеке виднелись редкие огни костров да слышались пьяные песни. К рассвету я свернула в лесок, чтобы отдохнуть и согреться. Спину и ноги, обутые в двойную обувь я не чувствовала, зуб на зуб не попадал от ужасного холода. Я вывалилась из козел мешком на небольшой сугроб, полежала не разгибаясь, приходя в себя. Рукой зачерпнула снег и протерла лицо – вот и умылась. Марта носилась по земле, разминая затёкшие за ночь мышцы.
Иришка собирала маленькие тонкие веточки, расположенные в нижней части хвойных деревьев. Девчушка утрамбовала снег своими крохотными ножками, обутыми в валенки, положила на него веточки, достала из мешка спички и развела огонь, подбрасывая щепки, ветки побольше. Я смотрела как заворожённая за ее действиями.
- Ого, Ирина, молодец! Как ты так смогла? – захлопала я в ладоши, хваля малышку.
- Дед Антон научил! – довольная от похвалы, ответила девчонка. – Нужно вскипятить воду! Сварить кашу!
