Вернее, то, что Станиславу казалось занудством, старшие родственники называли «вдумчивым подходом» и «вниманием к деталям», так что к своим двадцати с небольшим кузен успел заработать репутацию работника надежного и ответственного, и имел все шансы занять место Огастуса так же, как тот в свое время занял место своего собственного отца.
Так что Стефану прощались и избыточно яркие веснушки, и недворянское происхождение. И даже леди Маргарет, пусть и с большой неохотой, но признавала, что «молодой Вайсблат имеет неплохие карьерные перспективы». Правда, при этом она непременно добавляла — «…если только в нем не проявится дурной характер матушки».
«Дурной характер матушки» в Стефане проявляться не спешил — по крайней мере, до сих пор Станислав ни разу не видел, чтобы кузен хоть на полшажочка вышел за рамки приличий. Зато батюшкино занудство и способность одним своим укоризненным видом вогнать в неизбывную тоску Стефан демонстрировал с завидной регулярностью. А уж сейчас, когда он стоял на залитой солнцем террасе в подчеркнуто-вежливой позе, с прямой спиной и сложенными за спиной руками, Стефан и вовсе так отчаянно напоминал Станису собственного отца, что аж зубы сводило.
— И тебе тоже доброе утро, — пробурчал Станис, отворачиваясь к морю.
— Скоро полдень, — педантично поправил кузен, подходя ближе. — А вот утро я, увы, добрым назвать не могу. Не знаю, на что потратил это утро ты, но я потратил его на разговоры с твоей родней. По большей части — с твоим отцом.
— Ну, должен же он хоть когда-то беседовать и с умными людьми, а не только с герцогами Фитц-Морроу, — Станис пожал плечами, вертя в руках бокал.
— Среди Фитц-Морроу тоже хватает рассудительных людей, — холодно проговорил Стефан, и, вздохнув, добавил: — Но я, увы, не могу сказать, что ты относишься к их числу.
— Все уже давно поняли, что настоящий Фитц-Морроу из меня не выйдет, — не менее холодно откликнулся Станис.
— Что бы ни говорила на этот счет леди Маргарет, тебе вовсе не обязательно становиться герцогом Фитц-Морроу, — продолжил Стефан, — но зачем ты делаешь все, чтобы перестать быть и бароном Силвер-Вэлли?
— Возможно, потому что я и так никогда им не стану? — Станис фыркнул. — Мои собственные родители уже давно махнули на меня рукой, так что толку стучаться в каменную стену?
— Станислав, послушай меня… — Стефан упреждающе поднял руки.
— Нет уж, это ты меня послушай! — огрызнулся тот. — Хотя бы ты меня послушай!
— Я знаю, о чем ты хочешь сказать, — с нажимом продолжил Стефан. — И я все это уже слышал. И вчера вечером я тоже услышал достаточно, чтобы найти подходящие слова для разговора с твоим отцом. Поверь мне, он и сам вчера услышал достаточно, и прекрасно понимает, что…
— Он прекрасно понимает, да? — Станис горько усмехнулся. — Он вчера услышал достаточно, и все прекрасно понял, но не счел нужным урезонить нашу бабулю хоть немножко?
— Именно это он и пытался сделать, Станис, — Стефан вздохнул. — Любой огонь нуждается в подпитке, и если господин барон старался лишить это пламя воздуха, то ты своей выходкой плеснул в костер целый кувшин масла! Если бы тебе чуть-чуть хватило мудрости и терпения, чтобы…
— Ох, мне всегда чего-нибудь не хватает! — Станислав всплеснул руками. — Ума, породистости, мудрости, терпения, прилежности, сдержанности, старательности, воспитанности, благочестия, чего там еще… Я уже понял, что мне никогда не забраться на вершину вашего семейного совершенства, так, может быть, вы хотя бы не будете кидать мне оттуда на голову камни?!
— Станис, успокойся, — тихо попросил Стефан. — У тебя уже лицо раскраснелось.
Эти простые слова неожиданно сильно обожгли. Отчего-то в памяти всплыл давний разговор с тетушкой — кажется, в тот день они обсуждали семейные портреты, и Станиславу попался на глаза дагерротип, сделанный вскоре после рождения Стефана. На нем кузен в кружевных одежках сидел на коленях у матери. Тогда этот снимок показался Станису забавным, а тетушка заметила, что племянник в этом возрасте и сам напоминал куклу в кружевном платье.
… «Когда Стефан увидел тебя в первый раз, на церемонии имянаречения, он спросил, всегда ли ты таким будешь — красным, маленьким и орущим. И очень обрадовался, узнав, что это ненадолго».
Тогда эти слова прозвучали как шутка. Но сейчас, всплыв из глубин памяти, они отчего-то больно оцарапали.
— Ты всегда хотел, чтобы я стал другим, — тихо протянул Станис, глядя кузену в глаза. — Я тебя всегда не устраивал. С самого начала.
— Что? — округлил глаза Стефан. — С чего ты это взял? — Он взглянул на пустой бокал в руке Станислава и нахмурился. — Послушай, ты что, снова напился?
— Это всего лишь пара бокалов, — проворчал Станис, отводя глаза.
— Вчера «пара бокалов» стоила тебе немалых неприятностей.
— А сегодня она будет стоить мне твоих нотаций?..
— Станис, я бы не сказал тебе ни слова, если бы эти неприятности были только твоими! — в голосе Стефана отчетливо засквозило раздражение. — Я только два часа назад сумел прийти к соглашению с твоим отцом, и ты все начинаешь заново?
— Прийти к соглашению? Значит, он тебя выслушал?
— Да, он выслушал меня, и… — начал Стефан, и Станис холодно рассмеялся.
— Тебя-то он слушает… Значит, Вайсблата, «сына лавочника», он слушает, а меня, единственного наследника, он слушать не желает…
— Он слушает тебя, Станис…
— Может быть, он меня и слушает. Но я что-то не заметил, чтоб он меня при этом слышал.
— Да ты сам никого не слышишь! — огрызнулся Стефан, теряя терпение. — И да, ты совершенно верно заметил — меня, Вайсблата, он слушает. Потому что именно я, будучи Вайсблатом, почему-то вынужден разгребать то, что ты в очередной раз наворотил! Сколько еще я буду заниматься твоими личными делами?
Твердый камень террасы под ногами как будто начал рассыпаться песком, затягивать, как трясина, и Станис покрепче стиснул перила террасы — нагревшиеся на солнце, сейчас они почему-то жгли руку холодом.
А память продолжала издеваться, подбрасывала одну за другой картины давно забытые, запрятанные где-то в самых дальних, самых темных уголках, разговоры и сцены, промелькнувшие и скрывшиеся, но не сгинувшие, а затаившиеся в ожидании нужного часа. Теперь они вылезали из щелей подсознания, как мелкие паразиты, учуявшие запах крови, и маячили перед глазами, шелестели в ушах…
И вместо залитой солнцем террасы Станис на минуту увидел себя в коридоре имения Силвер-Вэлли, темным, ненастным зимним вечером, когда тетушка Элизабет приехала на Новолетие. Станис в тот день вернулся домой поздно, славно погуляв с друзьями, и, проходя мимо гостиной, услышал голос отца, вроде позвавший его по имени. Юноша остановился, прислушиваясь, и очень быстро понял, что господин барон и его сестра беседовали о сыновьях.
… — …я бы назвал наследником Стефана, Лизетт, но все владения Силвер-Вэлли имеют майоратный статус. И все попытки изменить ситуацию вызовут недовольство со стороны родни Кэтрин, а если дело дойдет до императорского суда, Фитц-Морроу попросту задавят Вайсблатов родовитостью и авторитетом. Так что максимум, который я могу обеспечить Стефану — ту же должность, что обеспечил наш отец твоему мужу. Огастус по факту заправляет серебряными рудниками так же, как заправлял ими его собственный отец.
Голос лорда Эверика звучал тогда так устало, будто он повторял давно заученный текст. Значит, этот разговор шел уже не впервые…
Что ответила на это тетушка, Станислав уже не услышал — в ушах зашумело так, словно вся кровь, что бурлила в его теле, устремилась к голове и теперь стучала в висках, грозя выплеснуться через нос. Он не помнил, как дошел до собственной спальни, не помнил, делал ли что-то еще в тот вечер, и даже не запомнил толком, как смог добраться до кровати.
Память не стала сохранять эти воспоминания и вместо этого вплела туда другие — какой-то давний скандал между отцом и кем-то из родни. Станиславу почему-то казалось, что это была матушка, хотя такого попросту не могло быть — леди Кэтрин никогда не повышала голоса на супруга. Кажется, она вовсе не повышала его никогда — ее тон всегда оставался ледяным и сухим, как бы сильно она не злилась. Время смыло из памяти лицо и голос, оставив лишь недовольный голос отца, кому-то объяснявшего, что средства, потраченные на обучение единственного наследника, не обязаны себя окупать, «ведь, в конце концов, его задача — просто существовать на этом свете!».
Сейчас эти воспоминания встали перед глазами так ярко, что застили практически все, кроме одной-единственной мысли, еще более яркой и куда более пугающей.
Стефан злился.
Всегда спокойный, выдержанный, рассудительный кузен злился.
И эта злость грозила разъесть тот фундамент, на котором держалась их со Станиславом дружба — если только она существовала…
От этой мысли становилось холодно.
Станис привык, что в самые сложные моменты Стефан приходил ему на выручку. И сейчас чувствовал себя так, словно угодил в очередной шторм, а страховочный трос, всякий раз помогавший удержаться на палубе, неожиданно оказался не затянут, и теперь стремительно разматывался, ускользал с каждой новой волной, и нужно было действовать как можно быстрее. И Станис ухватился за эти воспоминания, как утопающий, хватающийся за первую попавшуюся опору, не задумываясь о том, насколько она надежна.
— Почему бы и нет, Стефан? Ведь это же самое выгодное положение, — проговорил Станис, заглядывая в карие глаза кузена. — Можно быть бароном, не будучи бароном. Управлять делами, иметь доход и статус, и не нести за это никакой ответственности… Так ты сможешь получить все, а я буду просто существовать…
Последние слова прозвучали как-то особенно жалко и даже заискивающе, но Станиславу было все равно. Если вся имевшаяся между ними привязанность начала трещать по швам, то, может, хотя бы корыстолюбие сможет заштопать эти швы достаточно крепко, чтобы Стефан никуда не делся, чтобы остался рядом, чтобы снова подставил плечо…
Но кузен промолчал, и Станис, сочтя это добрым знаком, предпринял еще одну попытку:
— В конце концов, тетя Элизабет и сама не прочь пристроить единственного сына на хлебную должность, ведь в противном случае наша родня не даст тебе житья, верно?..
Он не знал, обсуждала ли тетушка с сыном вопросы наследования, но Стефан ведь и сам был умным, наблюдательным парнем, и прекрасно видел, что происходит вокруг…
Но кузен только вздохнул и покачал головой.
— Станис, пойми — в этом и беда. Не в том, что ты позволяешь себе вещи, которые человеку твоего положения позволять не следует, а в том, что ты всякий раз удираешь от ответственности за свои поступки и отсиживаешься за юбкой моей матери. Да, она всякий раз встает на твою защиту, но здесь и кроется основная проблема. Своим поведением ты настраиваешь родню не только против себя, но и против леди Элизабет.
— Она и сама с этим прекрасно справляется! — огрызнулся Станис прежде, чем успел прикусить язык. Стефан нахмурился и на мгновение отвел глаза, словно искал подходящие возражения. А потом неохотно признал:
— Вот именно, Станис. Она прекрасно справляется с этим сама. И не стоит усугублять ваше положение еще больше, в противном случае ваша общая репутация начнет влиять на каждого из вас кратно.
— Так что же, мне пойти и сказать ей, чтобы она меня разлюбила? — поинтересовался Станис, с вызовом вздернув подбородок.
— Я не прошу от тебя невозможного, — покачал головой кузен. — Но ты вполне в силах сделать то, о чем я тебя прошу. Потому что так больше продолжаться не может. Если ты так и будешь злоупотреблять своим положением любимого племянника, даже у моей матушки однажды может закончиться терпение. Потому что, признаюсь, у меня оно уже заканчивается.
Станис ощутил себя так, словно ему в лицо плеснули ледяной водой. И пьяная одурь мгновенно рассеялась, и весь окружающий мир показался болезненно четким.
И слова, брошенные в качестве дерзкой шутки, оказались вовсе не шуточными.
Терпение тетушки однажды может закончиться — и тогда она в самом деле разлюбит его.
И от этой мысли стало еще холоднее.
Леди Элизабет была единственной женщиной, хоть сколько-то заменявшей Станиславу мать, и от мысли о том, что и она однажды разлюбит его, кровь стыла в жилах.
А память, безжалостная, злокозненная, услужливо подбросила еще одну картину — как однаджы маленький Станис пришел к отцовскому кабинету, потому что кто-то из слуг сказал, что приехала леди Элизабет, что она в кабинете у господина барона… Обрадованный визитом любимой тетки, мальчик со всех ног побежал на второй этаж, и услышал громкие голоса. Он не разобрал слов, но, как зверек, уловил интонации, и каким-то шестым чувством понял — что-то не так. И подкрался к двери и прижался к ней ухом. Леди Элизабет и в самом деле о чем-то жарко спорила с отцом, и сквозь резную дверь донесся ее раздраженный голос:
… — …посмотри на него, Эверик! Он же растет точно таким, как и ты! Весь в отца, кровь от крови!
«Весь в отца» — эти слова были самым страшным ругательством в устах леди Кэтрин, не питавшей никаких теплых чувств ни к мужу, ни к единственному сыну.
И если он и впрямь такой же, значит, и леди Элизабет однажды разлюбит его точно так же?..
Сцены давние и нынешние, разговоры прошлые и недавние — все это смешивалось в одну пеструю, яркую кашу, от которой кружилась голова.
— Я не смогу вылить из своих жил кровь Силвер-Вэлли, даже если очень захочу… — пробормотал Станислав, сам не понимая, перед кем оправдывается — перед Стефаном, перед родней, перед собственными фантазиями…
Кузен смерил его долгим взглядом и тяжело вздохнул.
— Спорить с пьяным — значит, опускаться на его уровень, — проговорил он точно таким же усталым тоном, каким обычно говорил барон Силвер-Вэлли. — Поговорим позже, когда ты протрезвеешь.
Он повернулся, чтобы уйти, и Станис понял, что вот-вот останется совсем один — наедине с этими жуткими мыслями и воспоминаниями. И что рядом не будет никого, кто сможет — и, главное, захочет, — ему помочь, потому что он сам, собственными руками, сломал все, что у него было. Потому что он слишком плох — как сын, как племянник, как наследник…
— Мне стоит исчезнуть вовсе, — тихо прошептал он.
— Тебе стоит проветрить голову, — сухо ответил Стефан и зашагал прочь.
Станис проводил его взглядом, а затем тяжело опустился на камни и привалился спиной к резным перилам. Даже собственные ноги презирали его настолько, что не желали более держать.
Станис взглянул на пустой бокал, который по-прежнему держал в руке, а затем отшвырнул в сторону, — стекло разлетелось об камни с мелодичным звоном, — и, обхватив голову руками, тихо, тоскливо завыл.
«Изабелла» покачивалась на волнах, как уютная колыбель — будто само море силилось утешить своего расстроенного сына. Море было единственным, кто никогда не сердился на Станислава. Не сердилось оно и теперь — укачивало мягкой волной, обдувало легким ветерком, ерошило непослушные кудри — такие же темно-русые, как у барона-отца, точно так же упрямо завивавшиеся от влаги крупными колечками, сколько бы помады на них не нанесли. Морю было все равно, чья кровь текла в жилах Станиса, море плевать хотело на цвет его глаз и волос, на количество титулов и очередность наследования.
Так что Стефану прощались и избыточно яркие веснушки, и недворянское происхождение. И даже леди Маргарет, пусть и с большой неохотой, но признавала, что «молодой Вайсблат имеет неплохие карьерные перспективы». Правда, при этом она непременно добавляла — «…если только в нем не проявится дурной характер матушки».
«Дурной характер матушки» в Стефане проявляться не спешил — по крайней мере, до сих пор Станислав ни разу не видел, чтобы кузен хоть на полшажочка вышел за рамки приличий. Зато батюшкино занудство и способность одним своим укоризненным видом вогнать в неизбывную тоску Стефан демонстрировал с завидной регулярностью. А уж сейчас, когда он стоял на залитой солнцем террасе в подчеркнуто-вежливой позе, с прямой спиной и сложенными за спиной руками, Стефан и вовсе так отчаянно напоминал Станису собственного отца, что аж зубы сводило.
— И тебе тоже доброе утро, — пробурчал Станис, отворачиваясь к морю.
— Скоро полдень, — педантично поправил кузен, подходя ближе. — А вот утро я, увы, добрым назвать не могу. Не знаю, на что потратил это утро ты, но я потратил его на разговоры с твоей родней. По большей части — с твоим отцом.
— Ну, должен же он хоть когда-то беседовать и с умными людьми, а не только с герцогами Фитц-Морроу, — Станис пожал плечами, вертя в руках бокал.
— Среди Фитц-Морроу тоже хватает рассудительных людей, — холодно проговорил Стефан, и, вздохнув, добавил: — Но я, увы, не могу сказать, что ты относишься к их числу.
— Все уже давно поняли, что настоящий Фитц-Морроу из меня не выйдет, — не менее холодно откликнулся Станис.
— Что бы ни говорила на этот счет леди Маргарет, тебе вовсе не обязательно становиться герцогом Фитц-Морроу, — продолжил Стефан, — но зачем ты делаешь все, чтобы перестать быть и бароном Силвер-Вэлли?
— Возможно, потому что я и так никогда им не стану? — Станис фыркнул. — Мои собственные родители уже давно махнули на меня рукой, так что толку стучаться в каменную стену?
— Станислав, послушай меня… — Стефан упреждающе поднял руки.
— Нет уж, это ты меня послушай! — огрызнулся тот. — Хотя бы ты меня послушай!
— Я знаю, о чем ты хочешь сказать, — с нажимом продолжил Стефан. — И я все это уже слышал. И вчера вечером я тоже услышал достаточно, чтобы найти подходящие слова для разговора с твоим отцом. Поверь мне, он и сам вчера услышал достаточно, и прекрасно понимает, что…
— Он прекрасно понимает, да? — Станис горько усмехнулся. — Он вчера услышал достаточно, и все прекрасно понял, но не счел нужным урезонить нашу бабулю хоть немножко?
— Именно это он и пытался сделать, Станис, — Стефан вздохнул. — Любой огонь нуждается в подпитке, и если господин барон старался лишить это пламя воздуха, то ты своей выходкой плеснул в костер целый кувшин масла! Если бы тебе чуть-чуть хватило мудрости и терпения, чтобы…
— Ох, мне всегда чего-нибудь не хватает! — Станислав всплеснул руками. — Ума, породистости, мудрости, терпения, прилежности, сдержанности, старательности, воспитанности, благочестия, чего там еще… Я уже понял, что мне никогда не забраться на вершину вашего семейного совершенства, так, может быть, вы хотя бы не будете кидать мне оттуда на голову камни?!
— Станис, успокойся, — тихо попросил Стефан. — У тебя уже лицо раскраснелось.
Эти простые слова неожиданно сильно обожгли. Отчего-то в памяти всплыл давний разговор с тетушкой — кажется, в тот день они обсуждали семейные портреты, и Станиславу попался на глаза дагерротип, сделанный вскоре после рождения Стефана. На нем кузен в кружевных одежках сидел на коленях у матери. Тогда этот снимок показался Станису забавным, а тетушка заметила, что племянник в этом возрасте и сам напоминал куклу в кружевном платье.
… «Когда Стефан увидел тебя в первый раз, на церемонии имянаречения, он спросил, всегда ли ты таким будешь — красным, маленьким и орущим. И очень обрадовался, узнав, что это ненадолго».
Тогда эти слова прозвучали как шутка. Но сейчас, всплыв из глубин памяти, они отчего-то больно оцарапали.
— Ты всегда хотел, чтобы я стал другим, — тихо протянул Станис, глядя кузену в глаза. — Я тебя всегда не устраивал. С самого начала.
— Что? — округлил глаза Стефан. — С чего ты это взял? — Он взглянул на пустой бокал в руке Станислава и нахмурился. — Послушай, ты что, снова напился?
— Это всего лишь пара бокалов, — проворчал Станис, отводя глаза.
— Вчера «пара бокалов» стоила тебе немалых неприятностей.
— А сегодня она будет стоить мне твоих нотаций?..
— Станис, я бы не сказал тебе ни слова, если бы эти неприятности были только твоими! — в голосе Стефана отчетливо засквозило раздражение. — Я только два часа назад сумел прийти к соглашению с твоим отцом, и ты все начинаешь заново?
— Прийти к соглашению? Значит, он тебя выслушал?
— Да, он выслушал меня, и… — начал Стефан, и Станис холодно рассмеялся.
— Тебя-то он слушает… Значит, Вайсблата, «сына лавочника», он слушает, а меня, единственного наследника, он слушать не желает…
— Он слушает тебя, Станис…
— Может быть, он меня и слушает. Но я что-то не заметил, чтоб он меня при этом слышал.
— Да ты сам никого не слышишь! — огрызнулся Стефан, теряя терпение. — И да, ты совершенно верно заметил — меня, Вайсблата, он слушает. Потому что именно я, будучи Вайсблатом, почему-то вынужден разгребать то, что ты в очередной раз наворотил! Сколько еще я буду заниматься твоими личными делами?
Твердый камень террасы под ногами как будто начал рассыпаться песком, затягивать, как трясина, и Станис покрепче стиснул перила террасы — нагревшиеся на солнце, сейчас они почему-то жгли руку холодом.
А память продолжала издеваться, подбрасывала одну за другой картины давно забытые, запрятанные где-то в самых дальних, самых темных уголках, разговоры и сцены, промелькнувшие и скрывшиеся, но не сгинувшие, а затаившиеся в ожидании нужного часа. Теперь они вылезали из щелей подсознания, как мелкие паразиты, учуявшие запах крови, и маячили перед глазами, шелестели в ушах…
И вместо залитой солнцем террасы Станис на минуту увидел себя в коридоре имения Силвер-Вэлли, темным, ненастным зимним вечером, когда тетушка Элизабет приехала на Новолетие. Станис в тот день вернулся домой поздно, славно погуляв с друзьями, и, проходя мимо гостиной, услышал голос отца, вроде позвавший его по имени. Юноша остановился, прислушиваясь, и очень быстро понял, что господин барон и его сестра беседовали о сыновьях.
… — …я бы назвал наследником Стефана, Лизетт, но все владения Силвер-Вэлли имеют майоратный статус. И все попытки изменить ситуацию вызовут недовольство со стороны родни Кэтрин, а если дело дойдет до императорского суда, Фитц-Морроу попросту задавят Вайсблатов родовитостью и авторитетом. Так что максимум, который я могу обеспечить Стефану — ту же должность, что обеспечил наш отец твоему мужу. Огастус по факту заправляет серебряными рудниками так же, как заправлял ими его собственный отец.
Голос лорда Эверика звучал тогда так устало, будто он повторял давно заученный текст. Значит, этот разговор шел уже не впервые…
Что ответила на это тетушка, Станислав уже не услышал — в ушах зашумело так, словно вся кровь, что бурлила в его теле, устремилась к голове и теперь стучала в висках, грозя выплеснуться через нос. Он не помнил, как дошел до собственной спальни, не помнил, делал ли что-то еще в тот вечер, и даже не запомнил толком, как смог добраться до кровати.
Память не стала сохранять эти воспоминания и вместо этого вплела туда другие — какой-то давний скандал между отцом и кем-то из родни. Станиславу почему-то казалось, что это была матушка, хотя такого попросту не могло быть — леди Кэтрин никогда не повышала голоса на супруга. Кажется, она вовсе не повышала его никогда — ее тон всегда оставался ледяным и сухим, как бы сильно она не злилась. Время смыло из памяти лицо и голос, оставив лишь недовольный голос отца, кому-то объяснявшего, что средства, потраченные на обучение единственного наследника, не обязаны себя окупать, «ведь, в конце концов, его задача — просто существовать на этом свете!».
Сейчас эти воспоминания встали перед глазами так ярко, что застили практически все, кроме одной-единственной мысли, еще более яркой и куда более пугающей.
Стефан злился.
Всегда спокойный, выдержанный, рассудительный кузен злился.
И эта злость грозила разъесть тот фундамент, на котором держалась их со Станиславом дружба — если только она существовала…
От этой мысли становилось холодно.
Станис привык, что в самые сложные моменты Стефан приходил ему на выручку. И сейчас чувствовал себя так, словно угодил в очередной шторм, а страховочный трос, всякий раз помогавший удержаться на палубе, неожиданно оказался не затянут, и теперь стремительно разматывался, ускользал с каждой новой волной, и нужно было действовать как можно быстрее. И Станис ухватился за эти воспоминания, как утопающий, хватающийся за первую попавшуюся опору, не задумываясь о том, насколько она надежна.
— Почему бы и нет, Стефан? Ведь это же самое выгодное положение, — проговорил Станис, заглядывая в карие глаза кузена. — Можно быть бароном, не будучи бароном. Управлять делами, иметь доход и статус, и не нести за это никакой ответственности… Так ты сможешь получить все, а я буду просто существовать…
Последние слова прозвучали как-то особенно жалко и даже заискивающе, но Станиславу было все равно. Если вся имевшаяся между ними привязанность начала трещать по швам, то, может, хотя бы корыстолюбие сможет заштопать эти швы достаточно крепко, чтобы Стефан никуда не делся, чтобы остался рядом, чтобы снова подставил плечо…
Но кузен промолчал, и Станис, сочтя это добрым знаком, предпринял еще одну попытку:
— В конце концов, тетя Элизабет и сама не прочь пристроить единственного сына на хлебную должность, ведь в противном случае наша родня не даст тебе житья, верно?..
Он не знал, обсуждала ли тетушка с сыном вопросы наследования, но Стефан ведь и сам был умным, наблюдательным парнем, и прекрасно видел, что происходит вокруг…
Но кузен только вздохнул и покачал головой.
— Станис, пойми — в этом и беда. Не в том, что ты позволяешь себе вещи, которые человеку твоего положения позволять не следует, а в том, что ты всякий раз удираешь от ответственности за свои поступки и отсиживаешься за юбкой моей матери. Да, она всякий раз встает на твою защиту, но здесь и кроется основная проблема. Своим поведением ты настраиваешь родню не только против себя, но и против леди Элизабет.
— Она и сама с этим прекрасно справляется! — огрызнулся Станис прежде, чем успел прикусить язык. Стефан нахмурился и на мгновение отвел глаза, словно искал подходящие возражения. А потом неохотно признал:
— Вот именно, Станис. Она прекрасно справляется с этим сама. И не стоит усугублять ваше положение еще больше, в противном случае ваша общая репутация начнет влиять на каждого из вас кратно.
— Так что же, мне пойти и сказать ей, чтобы она меня разлюбила? — поинтересовался Станис, с вызовом вздернув подбородок.
— Я не прошу от тебя невозможного, — покачал головой кузен. — Но ты вполне в силах сделать то, о чем я тебя прошу. Потому что так больше продолжаться не может. Если ты так и будешь злоупотреблять своим положением любимого племянника, даже у моей матушки однажды может закончиться терпение. Потому что, признаюсь, у меня оно уже заканчивается.
Станис ощутил себя так, словно ему в лицо плеснули ледяной водой. И пьяная одурь мгновенно рассеялась, и весь окружающий мир показался болезненно четким.
И слова, брошенные в качестве дерзкой шутки, оказались вовсе не шуточными.
Терпение тетушки однажды может закончиться — и тогда она в самом деле разлюбит его.
И от этой мысли стало еще холоднее.
Леди Элизабет была единственной женщиной, хоть сколько-то заменявшей Станиславу мать, и от мысли о том, что и она однажды разлюбит его, кровь стыла в жилах.
А память, безжалостная, злокозненная, услужливо подбросила еще одну картину — как однаджы маленький Станис пришел к отцовскому кабинету, потому что кто-то из слуг сказал, что приехала леди Элизабет, что она в кабинете у господина барона… Обрадованный визитом любимой тетки, мальчик со всех ног побежал на второй этаж, и услышал громкие голоса. Он не разобрал слов, но, как зверек, уловил интонации, и каким-то шестым чувством понял — что-то не так. И подкрался к двери и прижался к ней ухом. Леди Элизабет и в самом деле о чем-то жарко спорила с отцом, и сквозь резную дверь донесся ее раздраженный голос:
… — …посмотри на него, Эверик! Он же растет точно таким, как и ты! Весь в отца, кровь от крови!
«Весь в отца» — эти слова были самым страшным ругательством в устах леди Кэтрин, не питавшей никаких теплых чувств ни к мужу, ни к единственному сыну.
И если он и впрямь такой же, значит, и леди Элизабет однажды разлюбит его точно так же?..
Сцены давние и нынешние, разговоры прошлые и недавние — все это смешивалось в одну пеструю, яркую кашу, от которой кружилась голова.
— Я не смогу вылить из своих жил кровь Силвер-Вэлли, даже если очень захочу… — пробормотал Станислав, сам не понимая, перед кем оправдывается — перед Стефаном, перед родней, перед собственными фантазиями…
Кузен смерил его долгим взглядом и тяжело вздохнул.
— Спорить с пьяным — значит, опускаться на его уровень, — проговорил он точно таким же усталым тоном, каким обычно говорил барон Силвер-Вэлли. — Поговорим позже, когда ты протрезвеешь.
Он повернулся, чтобы уйти, и Станис понял, что вот-вот останется совсем один — наедине с этими жуткими мыслями и воспоминаниями. И что рядом не будет никого, кто сможет — и, главное, захочет, — ему помочь, потому что он сам, собственными руками, сломал все, что у него было. Потому что он слишком плох — как сын, как племянник, как наследник…
— Мне стоит исчезнуть вовсе, — тихо прошептал он.
— Тебе стоит проветрить голову, — сухо ответил Стефан и зашагал прочь.
Станис проводил его взглядом, а затем тяжело опустился на камни и привалился спиной к резным перилам. Даже собственные ноги презирали его настолько, что не желали более держать.
Станис взглянул на пустой бокал, который по-прежнему держал в руке, а затем отшвырнул в сторону, — стекло разлетелось об камни с мелодичным звоном, — и, обхватив голову руками, тихо, тоскливо завыл.
***
«Изабелла» покачивалась на волнах, как уютная колыбель — будто само море силилось утешить своего расстроенного сына. Море было единственным, кто никогда не сердился на Станислава. Не сердилось оно и теперь — укачивало мягкой волной, обдувало легким ветерком, ерошило непослушные кудри — такие же темно-русые, как у барона-отца, точно так же упрямо завивавшиеся от влаги крупными колечками, сколько бы помады на них не нанесли. Морю было все равно, чья кровь текла в жилах Станиса, море плевать хотело на цвет его глаз и волос, на количество титулов и очередность наследования.
