Проехали мимо шикарного коттеджа, утопающего в зелени клумб и тех деревьев, которые ещё не успели сбросить листву, и заехали в просторный гараж. Здесь стояли ещё два джипа, но я на них не смотрел. Джино вышел из машины, мы последовали за ним. Я попытался заговорить, но Вителли ясно дал мне понять, что нас ждёт долгий разговор в доме.
Дом оказался вытянутым, с двумя крыльями и обшитой деревом верандой. С неё открывался вид на небольшой прудик, окружённый плодовыми деревьями.
У парадного входа я заметил двух охранников; внутри нас встретила женщина средних лет в скромном тёмном платье. Вителли негромко обменялся с нею парой фраз, и она тут же скрылась в недрах дома.
- Ждите здесь, - распорядился он, и мы послушно остановились у порога.
Джино отошел недалеко: я слышал, как он говорит по мобильному из гостиной, но не мог разобрать ни слова.
- Кажется, я лишний, - хмыкнул Николай. – Слушай, Олежек, попытайся всё доступно объяснить своему старцу. Вижу, у вас с ним проблем во взаимопонимании нет, но я для него никто. Уж ты постарайся… чтобы меня не застрелили где-нибудь на свалке.
Мне стало страшно, но я сумел выдавить из себя кривую улыбку.
- Как поговорить, так «заткнись, молокосос», а как попросить, так «Олежек»?
- Я предупредил.
Я вздрогнул и повернулся: к нам подошёл Вителли с одним из тех охранников, которых я видел во дворе.
- Твоё имя, - обратился он к Ремизову.
- Ник.
- Ник, поедешь с моим человеком. Он отвезёт тебя в безопасное место.
- Куда? – спросил я. Ник был прав: Джино ничем нам не обязан, и ему ни к чему лишние свидетели.
- Не бойся, - усмехнулся Вителли, потрепав меня по плечу. – Ему там ничего не сделают.
- Созвонимся, - бросил Николай на русском.
Охранник вышел следом за ним, мы с Джино остались одни.
- Мистер Вителли? – снова начал я.
Джино поморщился, распуская галстук.
- Для начала тебе стоит привести себя в порядок и переодеться.
Я вымученно улыбнулся, трогая опухший нос и скулу.
- А затем?
- Затем, Олег, - Джино потёр шею, - ты мне всё расскажешь.
"Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа?" (1 Кор. 15:55).
Я грел ладони на горячей кружке с чаем, украдкой наблюдая за Вителли. Впервые за долгое время мне было по-настоящему спокойно на душе.
- Всё в порядке? – заметив мой взгляд, спросил Вителли. – Тебе не холодно?
Я помотал головой. Экономка забрала мою одежду в стирку, вместо неё в ванной комнате меня ждал банный халат чудовищного размера. В нём я утонул по самые уши, дважды обернув пояс вокруг талии. Мария ушла около часа назад, оставив нас с Вителли наедине, охранников я тоже не видел; в доме стояла мёртвая тишина.
Джино занял глубокое кресло, сложил руки на животе, и затих. Я сел рядом, на диван. Чай остывал, а я всё не мог заставить себя первым начать разговор.
Молчание затянулось.
- Это сложно объяснить, мистер Вителли, - наконец сказал я. – На Спрута я нарвался сам. То, что произошло с ним… объяснимо. Но встреча с Ником… поверьте, он был мне совсем не рад. Он убрался из Чикаго не для того, чтобы из-за меня снова засветиться. Я даже не знаю, что думать. Ник готов помочь: обратиться к вам было его идеей. Я ничего лишнего не рассказывал, - поспешил уточнить я. – Просто сказал, что вы спасли мне жизнь. Я совсем не хочу подставлять вас, мы справимся сами. Просто… я растерялся, мистер Вителли. Я никогда не был в таком… положении. Я… я просто не вижу выхода. После встречи со Спрутом… - я невольно провёл рукой по разбитым губам и носу, коснувшись пальцами пореза на скуле. – В общем… я не хочу, чтобы это повторилось.
Джино тяжело вздохнул, поменял положение в кресле.
- Тебя вёл Алекс, мой человек, – сказал он, - поэтому у меня нет причин тебе не верить. Алекс следил за тобой от самого ресторана и видел, как тебя высадили в Хобокене. Пошёл следом, увидел, как Спрут тебя взял.
- Человек в костюме! – догадался я. Дьявол! Если бы тогда я послушал его и не убежал, я был бы у Вителли на день раньше. И не встретился бы с Ником.
- Вы велели ему следить за мной?
- Я хотел, чтобы Алекс привёз тебя ко мне, - пожал плечами Джино. - У Спрута больше опыта, и не забывай: он у себя дома. Тебя ждала нечестная игра.
Я не нашёлся, что сказать. Я просто не решался поверить. Все дурные мысли оказались ложью! Джино не отказался от меня. Он не вышвырнул меня из своей жизни, как я подумал вначале. Он хотел помочь, несмотря на приказ. Выходит… ему не всё равно?
- Тебе крепко досталось, бамбино, - внимательно посмотрев на меня, проговорил Джино. – Но это ничего. Теперь уже всё позади.
- Вы так думаете? – с надеждой посмотрел я на итальянца. – Честно?
Вителли помолчал. А затем улыбнулся – так, что глаза превратились в лучащиеся щёлочки – и, протянув руку, потрепал меня по плечу.
- Не переживай, сынок. Я тебя в обиду не дам.
Я перехватил его руку, сжал её двумя ладонями, вкладывая в этот жест всё то, что не мог сказать на английском. Вителли снова подарил мне надежду на жизнь. Благодарность переполняла меня. Здесь и сейчас я готов был на всё ради этого человека.
- Спасибо, - с чувством сказал я, потому что не знал, что сказать ещё.
Джино меня понял. Он пожал мне руку и по-отцовски похлопал меня свободной ладонью по спине.
- Ты голодный?
- В последнее время, - улыбнулся я, - почти всегда.
- Идём, - распорядился Вителли. – Обычно я не ужинаю дома, но Мария частенько оставляет что-то в холодильнике на случай, если мне захочется перекусить перед сном.
Мы расположились на веранде, и я перенёс из кухни поднос с двумя чашками чая, печеньем, нарезанной ветчиной и сыром. Джино развернул кресла так, чтобы видеть пруд с разросшимися вокруг деревьями, и какое-то время мы молчали, разглядывая стремительно темнеющее небо. Я чувствовал себя необычайно легко – последняя неловкость прошла ещё там, в гостиной.
- Мы смотрим на восток, - негромко проронил Джино. – Там твой дом?
Я кивнул.
- Никогда не хотел жить в другом месте?
Я неуверенно пожал плечами, качнул головой.
- Смотря где. Америка меня не привлекает.
Джино грустно усмехнулся.
- Да… жаль, что ты не видел Америку такой, какой её увидели наши предки, когда впервые ступили на эту землю. Ещё неиспорченная, ещё свободная. Я застал немного той старой свободы… Да, бамбино, ты слишком поздно родился. Тебе никогда не узнать, какими красивыми казались прежние времена.
- И какой же была тогда Америка? – заинтересовался я. Мне и вправду стало любопытно: кто, как не Вителли, мог рассказать мне о тех годах?
- Тебе действительно хочется послушать воспоминания старика?
- Вы не старый, - сказал я. Мне действительно казалось, что Джино ещё молод. В нём было столько жизни! - И я люблю хорошие воспоминания.
- Хорошие воспоминания все любят, - согласился Вителли. – Знаешь, порой только они и спасают, когда становится особенно тоскливо.
Я отвёл взгляд. Только сейчас я понял, насколько одиноким чувствовал себя Вителли, и как сильно он ценил неожиданно обретённого названного сына. Сложив руки на животе, Джино надолго задумался, а когда начал говорить, я уже не вспоминал про чай.
- Родственники моей семьи жили в Чикаго с тысяча девятьсот первого года, - начал рассказ Вителли, доставая из-за пазухи портсигар. – Мы редко получали от них письма, но почти в каждом дядя звал к себе. Родители так и не решились переехать до самой войны. Отец погиб в сорок четвёртом, мне как раз должно было исполниться десять. Мать пережила его на девять лет. После её смерти на родине у меня не осталось ничего, кроме двух холмов на местном кладбище.
Письма дяди сделали своё дело: я перебрался в Неаполь. Работал почти полгода в порту, разгружал суда, ешё полгода учился делать неплохие стулья в столярной мастерской, обтачивал шары для боулинга, копил на билет. В пятьдесят пятом я уехал.
- Спустившись на берег, я почувствовал себя героем, - улыбнулся воспоминаниям Джино, - хотя в кармане звенела только мелочь, живот сводило от голода, и кроме собственных рук и сил мне нечего было предложить миру. А Чикаго! О, малыш, он пьянил не хуже вина! Дядя устроил меня на работу в лавке, дал крышу над головой. Мы жили в иммигрантском райончике, кругом говорили на родном языке, дела шли неплохо – на что жаловаться?
Проблемы начались позже. Бернардино Полонья, компаньон дяди, захотел выкупить его долю. Италия у нас в крови, Олег: мы живём в Америке, но все наши привычки, кухня и традиции остаются прежними. Спорные вопросы решали тоже по старинке. Дядя мастерски обращался с лупарой, но это ему не помогло. Лавку закрыли, тётушка вместе с детьми переехала в Детройт. У меня оставался выбор: ехать со всеми или работать на Полонью. Мне эта затея не нравилась.
В Нью-Йорк я поехал, полный надежд на лучшую жизнь. Английского я почти не знал. Где мне было учить его? В Чикаго, в нашем районе, в доме у дяди – все говорили на итальянском. В лавку заходили, опять же, итальянцы. Всё, что я умел – довольно коряво изъясняться, путаясь в словах до тех пор, пока не заканчивался мой скудный запас знаний. Но мне повезло: грузчику не обязательно хорошо знать язык.
В Нью-Йорке я жил третий месяц, но кроме порта и окраин рабочего квартала нигде больше не бывал. В тот день выдалась короткая смена, и я решил прогуляться, но заплутал в улицах и переулках. В одном из них я и наткнулся на банду мальчишек самого разного возраста.
Самому взрослому исполнилось девятнадцать, младшему – едва ли десять. Я был старше, сильнее, но в их глазах блестел опасный огонь. Эта стая молодых волчат могла растерзать меня, не чувствуя злости, не испытывая гнева, только из любопытства. И они не торопились. Кружили, подбирались ближе. Я видел их улыбки.
- Вы могли убежать, - вмешался в рассказ я.
- В те времена я был, конечно, намного стройнее, - насмешливо хмыкнул Вителли. – Но не настолько, чтобы играть в догонялки. Я выругался. Отпустил длинную, сочную тираду на итальянском, пообещав размозжить череп первому, кто посмеет сунуться ко мне.
В те времена ещё можно было услышать сицилийский диалект посреди Нью-Йорка, а самоуверенности Джанфранко хватило бы на троих головорезов. Ему тогда исполнилось пятнадцать; два года он водил подростковую банду и, как настоящий сицилиец, умел вытянуть из человека интересующие его сведения. Мальчишка хотел знать обо мне всё: о моём детстве, о жизни в Нью-Йорке. Недолго думая, он привёл меня в роскошное поместье его отца, дона Томаса.
- Вас не выставили? – удивился я.
Джино улыбнулся, и, раскуривая сигарету, продолжил:
- Франко, - Джино закашлялся, выдыхая дым, - знал, чего хочет. Умел привязывать к себе нужных людей. Я хорошо помню, что он сказал в тот вечер. Он сказал: «Я завязываю отношения. А через несколько лет соберу урожай». Как он и рассчитывал, детская банда распалась. Кто-то попался на краже, кого-то посадили в тюрьму, кто-то вырос и не захотел иметь связей с прошлым. Но большинство осталось с ним. Знаешь, как они называли себя? «Нью-Йоркские змеи». Шайка малолетних шалопаев, но каких самоуверенных! Они его обожали. Джанфранко всегда удавались самые безумные, рискованные выходки. «Я о тебе позабочусь, - на прощание сказал он. - Мы должны поддерживать друг друга».
Наутро меня отвезли в город, и наши пути разошлись на несколько лет. Дон Томас рекомендовал меня своему должнику: я получил неплохую работу, смог выучить язык, снял квартиру. Франко навестил меня в моей скромной комнате под крышей на Малберри-Стрит. Мы расстались добрыми знакомыми. В следующий раз я увидел его почти три года спустя.
Вителли заметно помрачнел, словно пропуская неприятные воспоминания, и заговорил немного быстрее.
- Ему исполнилось восемнадцать. Он был уже совсем взрослый, поступал в Принстон. Спланировал своё будущее лет на десять вперёд. У нас было немного общего: у него учёба, блестящее будущее, у меня не самый лучший период в жизни, - путано подвёл черту под неприятным моментом Вителли. – Франко вернул мне вкус к жизни, дал надежду, и самое главное – свою дружбу. Многие считают его жестоким человеком, Олег, - проговорил Вителли, - но у меня никогда не было более близкого человека, чем Медичи.
- Его помощь нельзя назвать бескорыстной, - заметил я. – Он помог вам, чтобы получить преданного помощника.
Джино сделал глубокую затяжку.
- Если кто-то обладает властью указывать остальным, что делать, то только потому, что они сами ему это позволяют. Ждут, что этот некто решит за них накопившиеся проблемы, обеспечит работой, поможет в трудную минуту...
- И потом за это расплачиваются.
- Да, - спокойно согласился Вителли. – Но я чувствовал себя обязанным. Скажи, - неожиданно спросил он, - что ты чувствуешь ко мне?
- Ну… это… совсем другое, - растерялся я, хотя совершенно точно знал, что испытываю. Самую настоящую преданность, готовность сделать всё, что этот человек мне прикажет. Я не мог в этом признаться.
- Разве? – сощурился Вителли.
Я помолчал.
- Вы – не он, - наконец тяжело проронил я. – Я никогда бы не смог довериться ему.
- Ты не знаешь Медичи. Он поступает правильно.
- Правильно, - усмехнулся я. – А как же поступаю тогда я?
- Не сравнивай себя и его, - ответил Джино. – Ты тоже поступаешь правильно. Просто действуешь так, как говорит твоя совесть. Но даже если ты выживешь, то не поднимешься высоко. Для этого нужно действовать правильно по кодексу системы. Олег, я был таким же молодым и глупым, и мне никто не помог. Я не хочу, чтобы тебе пришлось стать на тот же путь, что и мне. Ты должен жить своей жизнью.
За эти слова я готов был многое отдать. На душе стало легко и ясно. Почему раньше всё казалось мне таким сложным? Всё будет хорошо! Вителли поможет мне разобраться со Спрутом, я поеду домой, успокою родных, которые, наверное, уже с ума сходят, заберу Ладу в Одессу, мы поженимся – по-другому и быть не может – и прилетим к Вителли уже вдвоём. Всё будет именно так. Будем навещать его так часто, как сможем, станем ему семьёй. Лада поймёт. Она всегда меня понимала. А когда у нас появятся дети, Джино сможет почувствовать себя самым настоящим дедом, главой маленькой семьи. Всё так и будет! Я обязан этому человеку жизнью, я полюбил его как родного отца, и я хотел, чтобы он был счастлив.
Мы проговорили до полуночи. Вителли расспрашивал меня о моей семье, о невесте, о планах на будущее – так, словно у меня не осталось никаких проблем в настоящем.
Джино смеялся, когда я рассказывал про свою кошку, которая считала главным призванием в жизни кидаться людям под ноги, про институт, после которого я скорее растерял силы, чем обрёл их, про Чёрное море, которое на самом деле самое синее в мире…
Осторожными расспросами я заставил Вителли признаться, что у него действительно больное сердце, но соблюдать щадящий режим, прописанный доктором, ему не позволяли занятость и гордость.
- Баста, - хлопнул по подлокотникам Джино. – Пора спать. Пойдём, покажу твою комнату.
Дом оказался вытянутым, с двумя крыльями и обшитой деревом верандой. С неё открывался вид на небольшой прудик, окружённый плодовыми деревьями.
У парадного входа я заметил двух охранников; внутри нас встретила женщина средних лет в скромном тёмном платье. Вителли негромко обменялся с нею парой фраз, и она тут же скрылась в недрах дома.
- Ждите здесь, - распорядился он, и мы послушно остановились у порога.
Джино отошел недалеко: я слышал, как он говорит по мобильному из гостиной, но не мог разобрать ни слова.
- Кажется, я лишний, - хмыкнул Николай. – Слушай, Олежек, попытайся всё доступно объяснить своему старцу. Вижу, у вас с ним проблем во взаимопонимании нет, но я для него никто. Уж ты постарайся… чтобы меня не застрелили где-нибудь на свалке.
Мне стало страшно, но я сумел выдавить из себя кривую улыбку.
- Как поговорить, так «заткнись, молокосос», а как попросить, так «Олежек»?
- Я предупредил.
Я вздрогнул и повернулся: к нам подошёл Вителли с одним из тех охранников, которых я видел во дворе.
- Твоё имя, - обратился он к Ремизову.
- Ник.
- Ник, поедешь с моим человеком. Он отвезёт тебя в безопасное место.
- Куда? – спросил я. Ник был прав: Джино ничем нам не обязан, и ему ни к чему лишние свидетели.
- Не бойся, - усмехнулся Вителли, потрепав меня по плечу. – Ему там ничего не сделают.
- Созвонимся, - бросил Николай на русском.
Охранник вышел следом за ним, мы с Джино остались одни.
- Мистер Вителли? – снова начал я.
Джино поморщился, распуская галстук.
- Для начала тебе стоит привести себя в порядок и переодеться.
Я вымученно улыбнулся, трогая опухший нос и скулу.
- А затем?
- Затем, Олег, - Джино потёр шею, - ты мне всё расскажешь.
Глава 6.
"Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа?" (1 Кор. 15:55).
Я грел ладони на горячей кружке с чаем, украдкой наблюдая за Вителли. Впервые за долгое время мне было по-настоящему спокойно на душе.
- Всё в порядке? – заметив мой взгляд, спросил Вителли. – Тебе не холодно?
Я помотал головой. Экономка забрала мою одежду в стирку, вместо неё в ванной комнате меня ждал банный халат чудовищного размера. В нём я утонул по самые уши, дважды обернув пояс вокруг талии. Мария ушла около часа назад, оставив нас с Вителли наедине, охранников я тоже не видел; в доме стояла мёртвая тишина.
Джино занял глубокое кресло, сложил руки на животе, и затих. Я сел рядом, на диван. Чай остывал, а я всё не мог заставить себя первым начать разговор.
Молчание затянулось.
- Это сложно объяснить, мистер Вителли, - наконец сказал я. – На Спрута я нарвался сам. То, что произошло с ним… объяснимо. Но встреча с Ником… поверьте, он был мне совсем не рад. Он убрался из Чикаго не для того, чтобы из-за меня снова засветиться. Я даже не знаю, что думать. Ник готов помочь: обратиться к вам было его идеей. Я ничего лишнего не рассказывал, - поспешил уточнить я. – Просто сказал, что вы спасли мне жизнь. Я совсем не хочу подставлять вас, мы справимся сами. Просто… я растерялся, мистер Вителли. Я никогда не был в таком… положении. Я… я просто не вижу выхода. После встречи со Спрутом… - я невольно провёл рукой по разбитым губам и носу, коснувшись пальцами пореза на скуле. – В общем… я не хочу, чтобы это повторилось.
Джино тяжело вздохнул, поменял положение в кресле.
- Тебя вёл Алекс, мой человек, – сказал он, - поэтому у меня нет причин тебе не верить. Алекс следил за тобой от самого ресторана и видел, как тебя высадили в Хобокене. Пошёл следом, увидел, как Спрут тебя взял.
- Человек в костюме! – догадался я. Дьявол! Если бы тогда я послушал его и не убежал, я был бы у Вителли на день раньше. И не встретился бы с Ником.
- Вы велели ему следить за мной?
- Я хотел, чтобы Алекс привёз тебя ко мне, - пожал плечами Джино. - У Спрута больше опыта, и не забывай: он у себя дома. Тебя ждала нечестная игра.
Я не нашёлся, что сказать. Я просто не решался поверить. Все дурные мысли оказались ложью! Джино не отказался от меня. Он не вышвырнул меня из своей жизни, как я подумал вначале. Он хотел помочь, несмотря на приказ. Выходит… ему не всё равно?
- Тебе крепко досталось, бамбино, - внимательно посмотрев на меня, проговорил Джино. – Но это ничего. Теперь уже всё позади.
- Вы так думаете? – с надеждой посмотрел я на итальянца. – Честно?
Вителли помолчал. А затем улыбнулся – так, что глаза превратились в лучащиеся щёлочки – и, протянув руку, потрепал меня по плечу.
- Не переживай, сынок. Я тебя в обиду не дам.
Я перехватил его руку, сжал её двумя ладонями, вкладывая в этот жест всё то, что не мог сказать на английском. Вителли снова подарил мне надежду на жизнь. Благодарность переполняла меня. Здесь и сейчас я готов был на всё ради этого человека.
- Спасибо, - с чувством сказал я, потому что не знал, что сказать ещё.
Джино меня понял. Он пожал мне руку и по-отцовски похлопал меня свободной ладонью по спине.
- Ты голодный?
- В последнее время, - улыбнулся я, - почти всегда.
- Идём, - распорядился Вителли. – Обычно я не ужинаю дома, но Мария частенько оставляет что-то в холодильнике на случай, если мне захочется перекусить перед сном.
Мы расположились на веранде, и я перенёс из кухни поднос с двумя чашками чая, печеньем, нарезанной ветчиной и сыром. Джино развернул кресла так, чтобы видеть пруд с разросшимися вокруг деревьями, и какое-то время мы молчали, разглядывая стремительно темнеющее небо. Я чувствовал себя необычайно легко – последняя неловкость прошла ещё там, в гостиной.
- Мы смотрим на восток, - негромко проронил Джино. – Там твой дом?
Я кивнул.
- Никогда не хотел жить в другом месте?
Я неуверенно пожал плечами, качнул головой.
- Смотря где. Америка меня не привлекает.
Джино грустно усмехнулся.
- Да… жаль, что ты не видел Америку такой, какой её увидели наши предки, когда впервые ступили на эту землю. Ещё неиспорченная, ещё свободная. Я застал немного той старой свободы… Да, бамбино, ты слишком поздно родился. Тебе никогда не узнать, какими красивыми казались прежние времена.
- И какой же была тогда Америка? – заинтересовался я. Мне и вправду стало любопытно: кто, как не Вителли, мог рассказать мне о тех годах?
- Тебе действительно хочется послушать воспоминания старика?
- Вы не старый, - сказал я. Мне действительно казалось, что Джино ещё молод. В нём было столько жизни! - И я люблю хорошие воспоминания.
- Хорошие воспоминания все любят, - согласился Вителли. – Знаешь, порой только они и спасают, когда становится особенно тоскливо.
Я отвёл взгляд. Только сейчас я понял, насколько одиноким чувствовал себя Вителли, и как сильно он ценил неожиданно обретённого названного сына. Сложив руки на животе, Джино надолго задумался, а когда начал говорить, я уже не вспоминал про чай.
- Родственники моей семьи жили в Чикаго с тысяча девятьсот первого года, - начал рассказ Вителли, доставая из-за пазухи портсигар. – Мы редко получали от них письма, но почти в каждом дядя звал к себе. Родители так и не решились переехать до самой войны. Отец погиб в сорок четвёртом, мне как раз должно было исполниться десять. Мать пережила его на девять лет. После её смерти на родине у меня не осталось ничего, кроме двух холмов на местном кладбище.
Письма дяди сделали своё дело: я перебрался в Неаполь. Работал почти полгода в порту, разгружал суда, ешё полгода учился делать неплохие стулья в столярной мастерской, обтачивал шары для боулинга, копил на билет. В пятьдесят пятом я уехал.
- Спустившись на берег, я почувствовал себя героем, - улыбнулся воспоминаниям Джино, - хотя в кармане звенела только мелочь, живот сводило от голода, и кроме собственных рук и сил мне нечего было предложить миру. А Чикаго! О, малыш, он пьянил не хуже вина! Дядя устроил меня на работу в лавке, дал крышу над головой. Мы жили в иммигрантском райончике, кругом говорили на родном языке, дела шли неплохо – на что жаловаться?
Проблемы начались позже. Бернардино Полонья, компаньон дяди, захотел выкупить его долю. Италия у нас в крови, Олег: мы живём в Америке, но все наши привычки, кухня и традиции остаются прежними. Спорные вопросы решали тоже по старинке. Дядя мастерски обращался с лупарой, но это ему не помогло. Лавку закрыли, тётушка вместе с детьми переехала в Детройт. У меня оставался выбор: ехать со всеми или работать на Полонью. Мне эта затея не нравилась.
В Нью-Йорк я поехал, полный надежд на лучшую жизнь. Английского я почти не знал. Где мне было учить его? В Чикаго, в нашем районе, в доме у дяди – все говорили на итальянском. В лавку заходили, опять же, итальянцы. Всё, что я умел – довольно коряво изъясняться, путаясь в словах до тех пор, пока не заканчивался мой скудный запас знаний. Но мне повезло: грузчику не обязательно хорошо знать язык.
В Нью-Йорке я жил третий месяц, но кроме порта и окраин рабочего квартала нигде больше не бывал. В тот день выдалась короткая смена, и я решил прогуляться, но заплутал в улицах и переулках. В одном из них я и наткнулся на банду мальчишек самого разного возраста.
Самому взрослому исполнилось девятнадцать, младшему – едва ли десять. Я был старше, сильнее, но в их глазах блестел опасный огонь. Эта стая молодых волчат могла растерзать меня, не чувствуя злости, не испытывая гнева, только из любопытства. И они не торопились. Кружили, подбирались ближе. Я видел их улыбки.
- Вы могли убежать, - вмешался в рассказ я.
- В те времена я был, конечно, намного стройнее, - насмешливо хмыкнул Вителли. – Но не настолько, чтобы играть в догонялки. Я выругался. Отпустил длинную, сочную тираду на итальянском, пообещав размозжить череп первому, кто посмеет сунуться ко мне.
В те времена ещё можно было услышать сицилийский диалект посреди Нью-Йорка, а самоуверенности Джанфранко хватило бы на троих головорезов. Ему тогда исполнилось пятнадцать; два года он водил подростковую банду и, как настоящий сицилиец, умел вытянуть из человека интересующие его сведения. Мальчишка хотел знать обо мне всё: о моём детстве, о жизни в Нью-Йорке. Недолго думая, он привёл меня в роскошное поместье его отца, дона Томаса.
- Вас не выставили? – удивился я.
Джино улыбнулся, и, раскуривая сигарету, продолжил:
- Франко, - Джино закашлялся, выдыхая дым, - знал, чего хочет. Умел привязывать к себе нужных людей. Я хорошо помню, что он сказал в тот вечер. Он сказал: «Я завязываю отношения. А через несколько лет соберу урожай». Как он и рассчитывал, детская банда распалась. Кто-то попался на краже, кого-то посадили в тюрьму, кто-то вырос и не захотел иметь связей с прошлым. Но большинство осталось с ним. Знаешь, как они называли себя? «Нью-Йоркские змеи». Шайка малолетних шалопаев, но каких самоуверенных! Они его обожали. Джанфранко всегда удавались самые безумные, рискованные выходки. «Я о тебе позабочусь, - на прощание сказал он. - Мы должны поддерживать друг друга».
Наутро меня отвезли в город, и наши пути разошлись на несколько лет. Дон Томас рекомендовал меня своему должнику: я получил неплохую работу, смог выучить язык, снял квартиру. Франко навестил меня в моей скромной комнате под крышей на Малберри-Стрит. Мы расстались добрыми знакомыми. В следующий раз я увидел его почти три года спустя.
Вителли заметно помрачнел, словно пропуская неприятные воспоминания, и заговорил немного быстрее.
- Ему исполнилось восемнадцать. Он был уже совсем взрослый, поступал в Принстон. Спланировал своё будущее лет на десять вперёд. У нас было немного общего: у него учёба, блестящее будущее, у меня не самый лучший период в жизни, - путано подвёл черту под неприятным моментом Вителли. – Франко вернул мне вкус к жизни, дал надежду, и самое главное – свою дружбу. Многие считают его жестоким человеком, Олег, - проговорил Вителли, - но у меня никогда не было более близкого человека, чем Медичи.
- Его помощь нельзя назвать бескорыстной, - заметил я. – Он помог вам, чтобы получить преданного помощника.
Джино сделал глубокую затяжку.
- Если кто-то обладает властью указывать остальным, что делать, то только потому, что они сами ему это позволяют. Ждут, что этот некто решит за них накопившиеся проблемы, обеспечит работой, поможет в трудную минуту...
- И потом за это расплачиваются.
- Да, - спокойно согласился Вителли. – Но я чувствовал себя обязанным. Скажи, - неожиданно спросил он, - что ты чувствуешь ко мне?
- Ну… это… совсем другое, - растерялся я, хотя совершенно точно знал, что испытываю. Самую настоящую преданность, готовность сделать всё, что этот человек мне прикажет. Я не мог в этом признаться.
- Разве? – сощурился Вителли.
Я помолчал.
- Вы – не он, - наконец тяжело проронил я. – Я никогда бы не смог довериться ему.
- Ты не знаешь Медичи. Он поступает правильно.
- Правильно, - усмехнулся я. – А как же поступаю тогда я?
- Не сравнивай себя и его, - ответил Джино. – Ты тоже поступаешь правильно. Просто действуешь так, как говорит твоя совесть. Но даже если ты выживешь, то не поднимешься высоко. Для этого нужно действовать правильно по кодексу системы. Олег, я был таким же молодым и глупым, и мне никто не помог. Я не хочу, чтобы тебе пришлось стать на тот же путь, что и мне. Ты должен жить своей жизнью.
За эти слова я готов был многое отдать. На душе стало легко и ясно. Почему раньше всё казалось мне таким сложным? Всё будет хорошо! Вителли поможет мне разобраться со Спрутом, я поеду домой, успокою родных, которые, наверное, уже с ума сходят, заберу Ладу в Одессу, мы поженимся – по-другому и быть не может – и прилетим к Вителли уже вдвоём. Всё будет именно так. Будем навещать его так часто, как сможем, станем ему семьёй. Лада поймёт. Она всегда меня понимала. А когда у нас появятся дети, Джино сможет почувствовать себя самым настоящим дедом, главой маленькой семьи. Всё так и будет! Я обязан этому человеку жизнью, я полюбил его как родного отца, и я хотел, чтобы он был счастлив.
Мы проговорили до полуночи. Вителли расспрашивал меня о моей семье, о невесте, о планах на будущее – так, словно у меня не осталось никаких проблем в настоящем.
Джино смеялся, когда я рассказывал про свою кошку, которая считала главным призванием в жизни кидаться людям под ноги, про институт, после которого я скорее растерял силы, чем обрёл их, про Чёрное море, которое на самом деле самое синее в мире…
Осторожными расспросами я заставил Вителли признаться, что у него действительно больное сердце, но соблюдать щадящий режим, прописанный доктором, ему не позволяли занятость и гордость.
- Баста, - хлопнул по подлокотникам Джино. – Пора спать. Пойдём, покажу твою комнату.
