Допустим, мнение Келса и Роберта Уильям учтет. Но как, в итоге, он поступит? Может быть, они правы, и он совершенно напрасно хочет найти девушку? Что, если ей не нужна никакая помощь (тем более, с учетом всех предыдущих событий, от него?), и адвокат и Мор, которые, по понятным причинам, гораздо дольше него, андроида, находятся в человеческом обществе, правы? И Ава Полгар просто уехала, чтобы отдохнуть? Но почему тогда Келс сказал, что «она не вернется»? Так убежденно, словно это неоспоримый факт? Почему голос Келса звучал так… удрученно и скованно, словно он что-то знает, но не хочет об этом говорить? И что, в таком случае, делать Уильяму? Последовать совету адвоката и «жить своей жизнью», свободно, по своему желанию? Хорошо, допустим. А как он желает жить? И что хочет делать? Что он вообще знает об этом мире, если выйти за рамки его расправы с охранниками? Что он будет делать? Что ему нравится делать? Он останется в модельном бизнесе или найдет что-то другое?
Уильям задумался, отыскивая в своей памяти что-то, что вызывало бы в нем искреннее любопытство или интерес, и что никак не было связано c Ambassador Robots. Нашлось только одно. Он хочет остаться здесь, в доме Авы Полгар. И он хочет оставить этот дом для Авы.
Но Келс против.
Что именно об этом думает сама девушка, Уильям, — если не брать во внимание слова адвоката о том, что Ава Полгар запретила продавать дом Уильяму и сообщать ему что-либо о ней, — не знает…
А его настойчивые мысли о том, что Ава непременно в беде, и потому ей нужна помощь… Что это такое? Желание помочь, иллюзия или намерение получить от всего этого что-то другое? Скажем, прощение.
Ведь он вполне явственно ощущает в себе все это внутреннее, не оставляющее его беспокойство? Так что же, Уильям? Будешь искать Аву Полгар или нет? А если будешь, то зачем? Чтобы получить прощение от нее? А зачем тебе ее прощение? В чем ты чувствуешь себя виновным перед ней? Что…
«Довольно. На сегодня хватит, — закруженный водоворотом вопросов и мыслей, сказал себе андроид. — Пока во всем этом понятно одно: данные вопросы предстоит обдумать. А сейчас вернемся к тому, что сегодня рассказал пьяный Роберт Мор».
Уильям нахмурился и поднялся с кровати. Ему, совсем как адвокату Авы Полгар несколько часов назад, стало очевидно, что предстоящее обдумывание новых фактов, которые он узнал от Роберта, раздражает его. А значит, оставаться на одном месте он все равно не сможет. И он начал ходить. Медленно, плавно, неспешно. По тем двум комнатам и большой лоджии, что занимал в доме Авы.
Роберт рассказал это, когда они подъехали к отелю, в котором Мор обитал в дни своего алкогольного приключения. Не произнеся за время поездки от бара до отеля ни слова, Роберт вдруг заговорил. Глухо и тихо, низко опустив голову.
— Я хочу рассказать тебе. Рассказать хоть кому-то. Об этом никто не знает, тем более Ава… Прости за то, что сейчас услышишь. Это жестоко и мерзко по отношению к тебе, к андроидам… Мне хочется верить, что я поступил бы иначе сейчас, а тогда я...согласился. Потому что был в отчаянье, Кэт требовалась помощь. Серьезная помощь, самые лучшие протезы… Иначе, не поставь их вовремя, она бы осталась… Я не горжусь тем, что сделал. Хотя это никак меня не извиняет… Я тогда только закончил медицинский и понимал, что для того, чтобы по-настоящему помочь Кэт, мне нужно попасть в сферу современного протезирования. Эта область и сейчас очень закрытая, без чужаков, а тогда и подавно… Однажды, на конференции, меня познакомили с одним из главных в этой сфере. Он подал мне руку, похвалил мой научный доклад и предложил обсудить наше сотрудничество. Я был невероятно счастлив! Я был уверен, что уже все сделано, и я смогу изготовить для сестры самые лучшие протезы! Дурак… Я приехал на встречу с этим профессором. Его слава и авторитет в научных кругах зашкаливали. Его слово было равно закону. И вот он, похлопав меня по плечу, сказал, что знает о ситуации с моей сестрой, «все понимает» и хочет помочь. Но с одним условием. Надо ли говорить, что я обрадовался как самый последний, тупой идиот?… Условие заключалось в том, что я, ни о чем не спрашивая, обязан был проводить эксперименты над андроидами и людьми… Потому что этот доктор, — про себя я зову его Менгеле, потому что он недалеко ушел от своего «коллеги», — мечтал создать совершенное существо.
Он хотел знать, в чем заключается суть выносливости, силы «и других видов превосходства» андроидов над людьми. Ответ «программное обеспечение, которое установили сами люди», его не интересовал и не устраивал. Этот Менгеле был уверен, что дело в чем-то другом. Он считал людей слабыми существами, а андроидов, напротив, — слишком опасными, способными к неповиновению и своеволию. Выход он видел в создании армии существ, в которых бы соединялись, в самом лучшем смысле, необходимые качества человеческого организма и выносливость, сила андроидов… Таких существ он планировал назвать «сверхлюдьми», и не мог допустить, чтобы эту роль получил только «слабый человек» или только «своевольный, опасный андроид». Я согласился. По условиям Менгеле, в день начала первого эксперимента он должен был отдать мне разработки по самым современным видам протезирования. Я до сих пор не знаю, почему он изменил своему плану, только накануне этого дня он приехал ко мне домой, очень взволнованный, и отдал мне флэшку со всей необходимой информацией. Я очень удивился, но, конечно, не стал возражать или задавать вопросы. Менгеле от радости, что эксперименты скоро начнутся, места себе не находил. Он уже заранее поздравлял меня с громадным успехом. Речь его была невнятной, я не мог понять, что именно, кроме этой «радости», привело его в такое дикое возбуждение. Ничего не объяснив, он сказал, что ждет меня завтра утром в лаборатории, как и было условлено. Я заверил его, что приду, а… Когда утром следующего дня я приехал к девяти часам в лабораторию, то увидел там настоящий десант службы безопасности. Как потом стало ясно, лабораторию и Менгеле «накрыли». Его, несмотря на самое высокое положение, судили и приговорили, — по другим делам и на основе новых планов, — к казни.
Дело провели быстро и сухо, без особой огласки. А в день приведения приговора в исполнение меня вызвал начальник и сообщил, что я, как врач, чья специализация относится к сфере современного протезирования, несмотря на небольшой профессиональный опыт, назначен начальником отдела human-протезирования…
Роберт замолчал, и тишина, возникшая после всех его слов, была очень долгой.
— Значит, вы получили доступ к протезированию высокого уровня и возможность помочь Кэтрин Мор, но при этом остались непричастны к тем экспериментам? — уточнил Уильям, наблюдая за Мором через зеркало заднего вида.
— Я… да… Менгеле не назвал моего имени. Он не назвал ни одного имени, и меня не тронули, — Роберт горько улыбнулся. — Даже, как будто, наградили новой должностью…
Он посмотрел на Уильяма жадно и пристально, желая понять, что теперь, после всей этой грязи, андроид думает о нем?
Продолжая жечь Мора пристальным взглядом, блондин уточнил:
— Вы лично, Роберт Мор, причастны к гибели какого-либо человека или андроида?
— Нет! Я… нет, Уильям! Но я мог стать причастным!.. Мои знания об устройстве андроидов — из того времени! Кто знает, может быть, я мог убить тебя!
Уильям усмехнулся, ни словом, ни взглядом не облегчая совести Мора. Он снова надолго замолчал, а потом добавил:
— Прекратите свою пьяную истерику, Мор. Я думаю, вы не лжете, и вы, в самом деле, никого не убили: ни андроида, ни человека. Значит, ваша совесть может быть чиста и совершенно спокойна.
— Но… как ты… что ты думаешь об этом? Ты, андроид?…
Уильям повернулся к постепенно трезвеющему врачу, смерил его блестящим взглядом, и прошептал:
— Я отпускаю вам грехи ваши!
Рассмеявшись, он добавил:
— Сегодня, благодаря вам, за один день я побывал в очень интересных ролях, — сначала в роли трезвого водителя, а теперь, ни много ни мало, в сане духовного отца… Ну, или по меньшей мере, священника.
Мор облегченно вздохнул и настойчиво уточнил:
— Значит, ты не злишься на меня?
Уильям, больше не сдерживая себя, захохотал.
— Я? На вас? Нет, Мор. Я на вас не злюсь. И даже благодарен вам за то, что вы доверили эту историю из жизни людей мне. Идите с миром, Роберт Мор, и да пребудет с вами господь!
— Но Ава…
— Вы же уверяете меня, что искать Аву Полгар нет смысла.
— Да, но… если ты встретишь ее, не говори об этом. Пожалуйста.
— Расслабьтесь, Мор. Вряд ли это случится, — беспечно заявил Уильям, намеренно не уточняя, что может «вряд ли случиться»: то, что он найдет девушку, или то, что он расскажет ей об этом разговоре.
Роберт кивнул и начал выбираться из машины. Он уже шел к крыльцу отеля, когда Уильям, свистнув, крикнул ему:
— Роберт Мор!
— Да?
— Если бы вы были виновны, мой ответ и следующие за ним действия, были бы совершенно иными.
Сказав это, андроид лихо сорвал с места Land Rover. Он не особенно смотрел на Мора, и тем не менее ему показалось, что от прозвучавших слов абсентный доктор нервно сглотнул.
Очнувшись от воспоминаний, еще очень ярких в его памяти потому, что с момента откровений Роберта прошло всего около двух часов, Уильям обнаружил себя в гостиной, на первом этаже дома. Он стоял на месте. Застыл так недвижно, что в окружающем безмолвии можно было расслышать движение воздуха. О чем он думал? Он был зол на Роберта Мора? Или эта история, в которой и человеку, и андроиду планировалось отвести одинаковую роль материала для исследований, так удивила его? Время шло, а Уильям по-прежнему стоял посреди большой залы, засунув руки в карманы брюк: худой, высокий, сгорбленный, с обнаженной спиной и грудью. Иссеченный шрамами, с опущенной головой, он производил страшное впечатление, еще более жуткое от того глубинного одиночества, что исходило от него.
2
Он думал, у него получится. Получится то, о чем твердил ему каждый первый: «жить своей жизнью». В отсутствии Авы Полгар. Но шли дни, — утомительно-однообразные, какими бы событиями он их не заполнял, — а беспокойство, и ощущение того, что он, Уильям Блейк, идет ложной дорогой, не покидали его.
Совсем наоборот.
Они становились только глубже. Больше и глуше. Как ход подземных, невидимых человеческому глазу тектонических плит. И чем дальше уходило время, тем основательнее и страшнее был для Уильяма этот незримый ход. Он переставал узнавать себя, и дошел до того, что даже это, — с учетом характерной для него щепетильности, — теперь, кажется, мало его тревожило. Раньше он бы непременно добрался до самой сути того, что произошло, раньше бы он…
Мысли, молчание и отсутствие Авы Полгар, прикрытые обыденностью и банальностью каждого следующего дня, обескураживали андроида. А иногда Уильям ловил себя на том, что впервые за все время своего присутствия в человеческом обществе, он совершенно не знает, что ему следует делать. Прежде он всегда был уверен, что не изменится, потому что это — удел человека. А он — андроид, даже внешне ничуть не поменялся, и сегодня выглядел точно так же, как в день знакомства с Авой Полгар.
Так думал Уильям.
И подходил к зеркалу, чтобы рассмотреть свое лицо и то выражение, которое было в нем. Однажды, стоя вот так, перед зеркальной гладью, и требовательно вглядываясь в глубину своих собственных глаз, он вспомнил слова, прочитанные им в одной из человеческих книг. Слова эти были о том, что лицо человека незаметно для него самого меняется, стоит ему подойти к зеркалу, и взглянуть на себя. «Выходит, абсолютно чистой искренности не существует? Не может быть даже с собой?» — думал андроид, допрашивая себя безмолвно, одним лишь острым, требовательным и разгоряченным взглядом.
Увиденный им в отражении, так похожий внешне на человека, ему не нравился. Он был чужим ему, незнакомым и замкнутым. И замкнутость эта раздражала Уильяма тем сильнее, что он никак не мог от нее отделаться.
После подробного изучения своего лица андроид непримиримо и высокомерно вздергивал голову вверх, и резко отходил от зеркала, при всей своей внимательности не замечая одной мелкой, но самой важной детали: в том, как он разглядывал, и в том, как теперь он не узнавал себя, как заостренным взглядом вел молчаливый допрос отражения, в том как, устав от бесцельности всех своих поисков и размышлений, — потому что ответы не находились или не устраивали Уильяма, а вопросов становилось все больше, — было не столько высокомерие, сколько боль, непримиримость перед тем, как теперь «обстояли дела». А коме того —ранимость и непонимание.
Искреннее непонимание того, почему все вышло именно так? Почему Аве Полгар непременно понадобилось уехать? И почему она плакала и просила прощения у него, напоминая перед отъездом, чтобы он был осторожен и берег себя?.. Что она этим хотела сказать?.. В самом начале их знакомства он знал, что если девушка помешает реализации его планов, то он расправится с ней. Андроид считал способным себя на это, и не испытывал тогда ни того, что люди зовут «муками совести», ни стыда, ни сожаления, которые могли бы остановить его.
Но когда Уильям постепенно стал воплощать свой план в реальность, когда Ава, — не зря он об этом подозревал! — попробовала ему помешать: сначала при убийстве Сэла Риджеса, затем — во время его расправы с Роджером Дюком и Требли… Когда именно из-за ее крика Уильям упустил главного охранника... Тогда он был неимоверно зол на Аву. Зол до бешенства, до последней крайности, но… К этому времени незримая грань уже появилась, и андроид не мог, не мыслил о том, чтобы причинить ей вред.
Так когда это стало иным? Когда все изменилось?..
Уильям отходил от зеркала, бродил по комнатам, — своим и другим, пустующим в этом громадном доме, избегая только покоев Авы Полгар, — и не находил ответа. Ни на этот, ни на все другие, важные для него вопросы. Скрывать все это ему, — он сам, конечно, так не думал, — становилось все сложнее.
И может быть, именно этот груз не давал Уильяму покоя, снова и снова разжигая, до боли и едва переносимого жжения, точку его солнечного сплетения?
Тонкие губы андроида, запрятавшего весь ворох воспоминаний, вопросов, догадок и сомнений подальше от самого себя, в свои микросхемы, образующие его ментальное обеспечение, привычно легли в усмешку. Мягкую, кошачью, обволакивающую смехом и предупреждением. Она легко могла смутить смотрящих на Уильяма. Впрочем, именно так чаще всего и было.
Но не сейчас. Сейчас он сам смотрел на себя, и требовал ответа: где он? Где тот Уильям, к которому он привык? Где он? Где его характер, где его энергия? Почему глаза стали такими… При всем изобилии словарного запаса андроида, при всей его любви к изящной словесности, он, наблюдая за своим отражением не без подозрения, не мог, как ни старался, отыскать нужное слово. Подмигнув себе, и все еще не узнавая себя до конца, и удивляясь тому, что это, все-таки, он, и никто другой, Уильям рассмеялся.
«Ты же уверял себя, что никак не изменился… С момента ее отъезда прошло еще двадцать три дня. Всего сто шестнадцать…».
Уильям растер лицо руками и взлохматил волосы. Довольно! Пора что-то с этим делать. Все это тягостное состояние не идет ему на пользу, действует на нервы… Какими бы они у него, робота, ни были.
Уильям задумался, отыскивая в своей памяти что-то, что вызывало бы в нем искреннее любопытство или интерес, и что никак не было связано c Ambassador Robots. Нашлось только одно. Он хочет остаться здесь, в доме Авы Полгар. И он хочет оставить этот дом для Авы.
Но Келс против.
Что именно об этом думает сама девушка, Уильям, — если не брать во внимание слова адвоката о том, что Ава Полгар запретила продавать дом Уильяму и сообщать ему что-либо о ней, — не знает…
А его настойчивые мысли о том, что Ава непременно в беде, и потому ей нужна помощь… Что это такое? Желание помочь, иллюзия или намерение получить от всего этого что-то другое? Скажем, прощение.
Ведь он вполне явственно ощущает в себе все это внутреннее, не оставляющее его беспокойство? Так что же, Уильям? Будешь искать Аву Полгар или нет? А если будешь, то зачем? Чтобы получить прощение от нее? А зачем тебе ее прощение? В чем ты чувствуешь себя виновным перед ней? Что…
«Довольно. На сегодня хватит, — закруженный водоворотом вопросов и мыслей, сказал себе андроид. — Пока во всем этом понятно одно: данные вопросы предстоит обдумать. А сейчас вернемся к тому, что сегодня рассказал пьяный Роберт Мор».
Уильям нахмурился и поднялся с кровати. Ему, совсем как адвокату Авы Полгар несколько часов назад, стало очевидно, что предстоящее обдумывание новых фактов, которые он узнал от Роберта, раздражает его. А значит, оставаться на одном месте он все равно не сможет. И он начал ходить. Медленно, плавно, неспешно. По тем двум комнатам и большой лоджии, что занимал в доме Авы.
Роберт рассказал это, когда они подъехали к отелю, в котором Мор обитал в дни своего алкогольного приключения. Не произнеся за время поездки от бара до отеля ни слова, Роберт вдруг заговорил. Глухо и тихо, низко опустив голову.
— Я хочу рассказать тебе. Рассказать хоть кому-то. Об этом никто не знает, тем более Ава… Прости за то, что сейчас услышишь. Это жестоко и мерзко по отношению к тебе, к андроидам… Мне хочется верить, что я поступил бы иначе сейчас, а тогда я...согласился. Потому что был в отчаянье, Кэт требовалась помощь. Серьезная помощь, самые лучшие протезы… Иначе, не поставь их вовремя, она бы осталась… Я не горжусь тем, что сделал. Хотя это никак меня не извиняет… Я тогда только закончил медицинский и понимал, что для того, чтобы по-настоящему помочь Кэт, мне нужно попасть в сферу современного протезирования. Эта область и сейчас очень закрытая, без чужаков, а тогда и подавно… Однажды, на конференции, меня познакомили с одним из главных в этой сфере. Он подал мне руку, похвалил мой научный доклад и предложил обсудить наше сотрудничество. Я был невероятно счастлив! Я был уверен, что уже все сделано, и я смогу изготовить для сестры самые лучшие протезы! Дурак… Я приехал на встречу с этим профессором. Его слава и авторитет в научных кругах зашкаливали. Его слово было равно закону. И вот он, похлопав меня по плечу, сказал, что знает о ситуации с моей сестрой, «все понимает» и хочет помочь. Но с одним условием. Надо ли говорить, что я обрадовался как самый последний, тупой идиот?… Условие заключалось в том, что я, ни о чем не спрашивая, обязан был проводить эксперименты над андроидами и людьми… Потому что этот доктор, — про себя я зову его Менгеле, потому что он недалеко ушел от своего «коллеги», — мечтал создать совершенное существо.
Он хотел знать, в чем заключается суть выносливости, силы «и других видов превосходства» андроидов над людьми. Ответ «программное обеспечение, которое установили сами люди», его не интересовал и не устраивал. Этот Менгеле был уверен, что дело в чем-то другом. Он считал людей слабыми существами, а андроидов, напротив, — слишком опасными, способными к неповиновению и своеволию. Выход он видел в создании армии существ, в которых бы соединялись, в самом лучшем смысле, необходимые качества человеческого организма и выносливость, сила андроидов… Таких существ он планировал назвать «сверхлюдьми», и не мог допустить, чтобы эту роль получил только «слабый человек» или только «своевольный, опасный андроид». Я согласился. По условиям Менгеле, в день начала первого эксперимента он должен был отдать мне разработки по самым современным видам протезирования. Я до сих пор не знаю, почему он изменил своему плану, только накануне этого дня он приехал ко мне домой, очень взволнованный, и отдал мне флэшку со всей необходимой информацией. Я очень удивился, но, конечно, не стал возражать или задавать вопросы. Менгеле от радости, что эксперименты скоро начнутся, места себе не находил. Он уже заранее поздравлял меня с громадным успехом. Речь его была невнятной, я не мог понять, что именно, кроме этой «радости», привело его в такое дикое возбуждение. Ничего не объяснив, он сказал, что ждет меня завтра утром в лаборатории, как и было условлено. Я заверил его, что приду, а… Когда утром следующего дня я приехал к девяти часам в лабораторию, то увидел там настоящий десант службы безопасности. Как потом стало ясно, лабораторию и Менгеле «накрыли». Его, несмотря на самое высокое положение, судили и приговорили, — по другим делам и на основе новых планов, — к казни.
Дело провели быстро и сухо, без особой огласки. А в день приведения приговора в исполнение меня вызвал начальник и сообщил, что я, как врач, чья специализация относится к сфере современного протезирования, несмотря на небольшой профессиональный опыт, назначен начальником отдела human-протезирования…
Роберт замолчал, и тишина, возникшая после всех его слов, была очень долгой.
— Значит, вы получили доступ к протезированию высокого уровня и возможность помочь Кэтрин Мор, но при этом остались непричастны к тем экспериментам? — уточнил Уильям, наблюдая за Мором через зеркало заднего вида.
— Я… да… Менгеле не назвал моего имени. Он не назвал ни одного имени, и меня не тронули, — Роберт горько улыбнулся. — Даже, как будто, наградили новой должностью…
Он посмотрел на Уильяма жадно и пристально, желая понять, что теперь, после всей этой грязи, андроид думает о нем?
Продолжая жечь Мора пристальным взглядом, блондин уточнил:
— Вы лично, Роберт Мор, причастны к гибели какого-либо человека или андроида?
— Нет! Я… нет, Уильям! Но я мог стать причастным!.. Мои знания об устройстве андроидов — из того времени! Кто знает, может быть, я мог убить тебя!
Уильям усмехнулся, ни словом, ни взглядом не облегчая совести Мора. Он снова надолго замолчал, а потом добавил:
— Прекратите свою пьяную истерику, Мор. Я думаю, вы не лжете, и вы, в самом деле, никого не убили: ни андроида, ни человека. Значит, ваша совесть может быть чиста и совершенно спокойна.
— Но… как ты… что ты думаешь об этом? Ты, андроид?…
Уильям повернулся к постепенно трезвеющему врачу, смерил его блестящим взглядом, и прошептал:
— Я отпускаю вам грехи ваши!
Рассмеявшись, он добавил:
— Сегодня, благодаря вам, за один день я побывал в очень интересных ролях, — сначала в роли трезвого водителя, а теперь, ни много ни мало, в сане духовного отца… Ну, или по меньшей мере, священника.
Мор облегченно вздохнул и настойчиво уточнил:
— Значит, ты не злишься на меня?
Уильям, больше не сдерживая себя, захохотал.
— Я? На вас? Нет, Мор. Я на вас не злюсь. И даже благодарен вам за то, что вы доверили эту историю из жизни людей мне. Идите с миром, Роберт Мор, и да пребудет с вами господь!
— Но Ава…
— Вы же уверяете меня, что искать Аву Полгар нет смысла.
— Да, но… если ты встретишь ее, не говори об этом. Пожалуйста.
— Расслабьтесь, Мор. Вряд ли это случится, — беспечно заявил Уильям, намеренно не уточняя, что может «вряд ли случиться»: то, что он найдет девушку, или то, что он расскажет ей об этом разговоре.
Роберт кивнул и начал выбираться из машины. Он уже шел к крыльцу отеля, когда Уильям, свистнув, крикнул ему:
— Роберт Мор!
— Да?
— Если бы вы были виновны, мой ответ и следующие за ним действия, были бы совершенно иными.
Сказав это, андроид лихо сорвал с места Land Rover. Он не особенно смотрел на Мора, и тем не менее ему показалось, что от прозвучавших слов абсентный доктор нервно сглотнул.
Очнувшись от воспоминаний, еще очень ярких в его памяти потому, что с момента откровений Роберта прошло всего около двух часов, Уильям обнаружил себя в гостиной, на первом этаже дома. Он стоял на месте. Застыл так недвижно, что в окружающем безмолвии можно было расслышать движение воздуха. О чем он думал? Он был зол на Роберта Мора? Или эта история, в которой и человеку, и андроиду планировалось отвести одинаковую роль материала для исследований, так удивила его? Время шло, а Уильям по-прежнему стоял посреди большой залы, засунув руки в карманы брюк: худой, высокий, сгорбленный, с обнаженной спиной и грудью. Иссеченный шрамами, с опущенной головой, он производил страшное впечатление, еще более жуткое от того глубинного одиночества, что исходило от него.
2
Он думал, у него получится. Получится то, о чем твердил ему каждый первый: «жить своей жизнью». В отсутствии Авы Полгар. Но шли дни, — утомительно-однообразные, какими бы событиями он их не заполнял, — а беспокойство, и ощущение того, что он, Уильям Блейк, идет ложной дорогой, не покидали его.
Совсем наоборот.
Они становились только глубже. Больше и глуше. Как ход подземных, невидимых человеческому глазу тектонических плит. И чем дальше уходило время, тем основательнее и страшнее был для Уильяма этот незримый ход. Он переставал узнавать себя, и дошел до того, что даже это, — с учетом характерной для него щепетильности, — теперь, кажется, мало его тревожило. Раньше он бы непременно добрался до самой сути того, что произошло, раньше бы он…
Мысли, молчание и отсутствие Авы Полгар, прикрытые обыденностью и банальностью каждого следующего дня, обескураживали андроида. А иногда Уильям ловил себя на том, что впервые за все время своего присутствия в человеческом обществе, он совершенно не знает, что ему следует делать. Прежде он всегда был уверен, что не изменится, потому что это — удел человека. А он — андроид, даже внешне ничуть не поменялся, и сегодня выглядел точно так же, как в день знакомства с Авой Полгар.
Так думал Уильям.
И подходил к зеркалу, чтобы рассмотреть свое лицо и то выражение, которое было в нем. Однажды, стоя вот так, перед зеркальной гладью, и требовательно вглядываясь в глубину своих собственных глаз, он вспомнил слова, прочитанные им в одной из человеческих книг. Слова эти были о том, что лицо человека незаметно для него самого меняется, стоит ему подойти к зеркалу, и взглянуть на себя. «Выходит, абсолютно чистой искренности не существует? Не может быть даже с собой?» — думал андроид, допрашивая себя безмолвно, одним лишь острым, требовательным и разгоряченным взглядом.
Увиденный им в отражении, так похожий внешне на человека, ему не нравился. Он был чужим ему, незнакомым и замкнутым. И замкнутость эта раздражала Уильяма тем сильнее, что он никак не мог от нее отделаться.
После подробного изучения своего лица андроид непримиримо и высокомерно вздергивал голову вверх, и резко отходил от зеркала, при всей своей внимательности не замечая одной мелкой, но самой важной детали: в том, как он разглядывал, и в том, как теперь он не узнавал себя, как заостренным взглядом вел молчаливый допрос отражения, в том как, устав от бесцельности всех своих поисков и размышлений, — потому что ответы не находились или не устраивали Уильяма, а вопросов становилось все больше, — было не столько высокомерие, сколько боль, непримиримость перед тем, как теперь «обстояли дела». А коме того —ранимость и непонимание.
Искреннее непонимание того, почему все вышло именно так? Почему Аве Полгар непременно понадобилось уехать? И почему она плакала и просила прощения у него, напоминая перед отъездом, чтобы он был осторожен и берег себя?.. Что она этим хотела сказать?.. В самом начале их знакомства он знал, что если девушка помешает реализации его планов, то он расправится с ней. Андроид считал способным себя на это, и не испытывал тогда ни того, что люди зовут «муками совести», ни стыда, ни сожаления, которые могли бы остановить его.
Но когда Уильям постепенно стал воплощать свой план в реальность, когда Ава, — не зря он об этом подозревал! — попробовала ему помешать: сначала при убийстве Сэла Риджеса, затем — во время его расправы с Роджером Дюком и Требли… Когда именно из-за ее крика Уильям упустил главного охранника... Тогда он был неимоверно зол на Аву. Зол до бешенства, до последней крайности, но… К этому времени незримая грань уже появилась, и андроид не мог, не мыслил о том, чтобы причинить ей вред.
Так когда это стало иным? Когда все изменилось?..
Уильям отходил от зеркала, бродил по комнатам, — своим и другим, пустующим в этом громадном доме, избегая только покоев Авы Полгар, — и не находил ответа. Ни на этот, ни на все другие, важные для него вопросы. Скрывать все это ему, — он сам, конечно, так не думал, — становилось все сложнее.
И может быть, именно этот груз не давал Уильяму покоя, снова и снова разжигая, до боли и едва переносимого жжения, точку его солнечного сплетения?
Тонкие губы андроида, запрятавшего весь ворох воспоминаний, вопросов, догадок и сомнений подальше от самого себя, в свои микросхемы, образующие его ментальное обеспечение, привычно легли в усмешку. Мягкую, кошачью, обволакивающую смехом и предупреждением. Она легко могла смутить смотрящих на Уильяма. Впрочем, именно так чаще всего и было.
Но не сейчас. Сейчас он сам смотрел на себя, и требовал ответа: где он? Где тот Уильям, к которому он привык? Где он? Где его характер, где его энергия? Почему глаза стали такими… При всем изобилии словарного запаса андроида, при всей его любви к изящной словесности, он, наблюдая за своим отражением не без подозрения, не мог, как ни старался, отыскать нужное слово. Подмигнув себе, и все еще не узнавая себя до конца, и удивляясь тому, что это, все-таки, он, и никто другой, Уильям рассмеялся.
«Ты же уверял себя, что никак не изменился… С момента ее отъезда прошло еще двадцать три дня. Всего сто шестнадцать…».
Уильям растер лицо руками и взлохматил волосы. Довольно! Пора что-то с этим делать. Все это тягостное состояние не идет ему на пользу, действует на нервы… Какими бы они у него, робота, ни были.
