Вытянув руки вдоль тела, Уильям медленно прошелся по комнате, сжимая и разжимая кулаки. «Ты же привык действовать! И всегда гордился тем, что, в противоположность людям, ты очень легко переходишь к действию! Сделай же что-нибудь со всем этим! Сделай!» — требовал андроид от себя, еще не зная, что именно он предпримет.
Хорошо.
Он попробует.
Еще раз. «Жить свою жизнь».
Но эта попытка будет последней. А если не сработает… В конце концов, все, с кем он говорил об Аве Полгар, уверяли его, что в ее поисках нет никакой необходимости, и что ему, Блейку, стоит расслабиться и жить как обычно, как все.
«Ну и? Как именно живут эти «все»? Неужели то, что я успел узнать о жизни людей, — это и есть все, абсолютно все, что ее составляет? В чем тогда смысл?» — недоуменно обратился андроид то ли к самому себе, то ли к своей операционной системе, которая теперь совершенно отбилась не только от рук, но и от всяческих алгоритмов, и вела себя только так, как считала нужным. Или не вела. То есть не выходила на связь с Уильямом и вообще делала вид, что ее не существует.
«Что вообще это значит: «жить своей жизнью»? Это еще одно причудливое выражение из человеческого языка, или за этой фразой действительно что-то есть? Ведь ясно, что жить я могу только своей, а не чужой жизнью: в своем теле, таким, какой есть… Что люди делают, говоря, что живут эту жизнь? И почему так гордо иногда об этом заявляют, словно выставляя напоказ: вот, посмотрите, я живу свою, а не чужую жизнь… Что они делают? Чем они заняты и заинтересованы? Зачем вообще люди живут, зная заранее, что они смертны, и что когда-то и где-то, все равно, как всегда и со всеми иными, с ними случится то, что случается с каждым?...».
«Смерть» — подсказала операционка, слушая витиеватые, и, как ей казалось, несколько занудные рассуждения андроида.
«Это совершенно не удивительно… смерть — отмахнулся от ОС Уильям, — а, напротив, очень понятно».
«Хорошо, что ты не понял это в тот день, когда для тебя было назначено распыление», — кольнула она в ответ, желая хоть немного расшевелить андроида. Прежний Уильям, которого помнила операционка, отчитал бы ее за подобный тон и дерзость, — и здесь бы ОС наверняка вздохнула, если бы могла, — но этот, нынешний андроид… Он только молчал. Наконец, по прошествии очень долгих минут, Уильям хлопнул в ладоши и стал собираться. Операционка очень надеялась, что это как-то связано с его решением поискать ответы на свои вопросы и хоть как-то себя успокоить, потому что даже она, будучи всего лишь большой системой обеспечения, не знала, сколько сможет еще выдерживать такой ритм жизнедеятельности андроида. Неожиданно работа на Уильяма оказалась слишком нервной, и по ночам, когда робот восстанавливал свои силы, ОС, спрятавшись в скрытых переплетениях программного обеспечения, — прямо как эта Ида из мира людей, — мечтала об увольнении.
Уильям остановил Land Rover недалеко от ночного клуба, и стал ждать. Чего именно? Пока он этого не знал. Но здесь обязательно что-нибудь произойдет. Всегда происходит, как во всяком другом клубе, где смешаны люди, ночь, алкоголь, наркотики и адреналин.
Андроид был безоговорочно уверен в этом, даже несмотря на то, что именно в этом заведении он был впервые. Проследив за парой машин, проехавших друг за другом по главной дороге, Уильям отстучал едва слышную дробь на рулевом колесе, и перевел взгляд на входные двери клуба. Семнадцать минут ничего не происходило. А в истечении восемнадцатой он, понаблюдав за действиями мужчины, вздохнул от абсолютной предсказуемости человеческих действий, выпрыгнул из внедорожника и побежал в направлении человека.
Все повторялось, все было настолько избито и пошло, что даже андроиду, который провел в обществе людей не слишком много времени, это до черта надоело. Может быть, именно по этой причине Уильям решил ничего не спрашивать, и молча влетев между женщиной, — теперь она была за его спиной и плакала, прижав ладони к лицу, — и мужчиной, стал все также молчаливо избивать последнего?
Все шло как обычно. Как идет почти в каждой такой потасовке. Уильям был уверен в себе, в своих силах. Боковым зрением он даже успел заметить тот момент, когда женщина, отойдя от первого шока, все-таки смогла сдвинуться с места и побежать. На краю его сознания,— теперь, после отъезда Авы Полгар ставшего совершенно беспорядочным, — что-то пронеслось и затаилось. А секунду спустя вспыхнуло яркой картинкой и давним воспоминанием: вот он, вернувшись к трейлеру, понимает, что упустил Требли! Того самого Требли, встречи с которым он так жаждал! И все из-за кого?… Вот, посмотрите! Вот она, Ава Полгар собственной персоной! Опять вмешивается в его дела! Уильям помнил, как побежал к ней, чувствуя, как все внутри кипит от ярости.
— Невероятно! — так он сказал, останавливаясь за спиной девушки, и только в этот момент замечая, что она — на прицеле у Дюка.
Роджера Уильям все-таки поймал в тот вечер. И вот он-то, сбитый на землю и обездвиженный двумя пулями, раненый и истекающий кровью, сам будучи на последних силах, — что, впрочем, не мешало ему, как и прежде, оставаться жестоким ублюдком, — направил пистолет на Аву Полгар!
…Наверное, вспышка ярости была такой громадной, что поглотила в сознании и памяти Уильяма абсолютно все. В том числе и последовательность его собственных действий. Он пришел в себя только в машине. Ава Полгар была рядом. Сидя в пассажирском кресле внедорожника, она, стараниями Уильяма, которых он теперь тоже не помнил, была перевязана ремнями безопасности. Сознание еще не вернулось к ней, и андроид, кратко осмотрев ее, пришел к выводу, что она находится в глубоком обмороке.
Так… Почему теперь он об этом вспомнил?… То, как эта женщина онемела на месте, и не сразу смогла убежать, напомнило Уильяму Аву Полгар в тот вечер. Было бы поистине немыслимо, если бы… если бы… он опоздал, и Ава могла… Эта неоконченная мысль полоснула Уильяма холодом и жаром. Внутри собрался, мгновенно отзываясь на его состояние, давний, — в обычные дни верно спрятанный, — страх. Тогда Ава Полгар могла умереть. Огнестрельное ранение в живот — особенно мучительно… Что бы Уильям стал делать в том случае?
Андроид не успел себе ответить. Просто потому, что до его отвлеченного глубокими размышлениями сознания наконец-то достучалась вполне осязаемая, физическая боль. Машинально прижав ладонь к щеке, Уильям недоуменно посмотрел на мужчину, перевел взгляд вниз. Вот оно что… Его зацепили ножом, оставили на щеке шрам. Андроид помотал головой, стряхивая с себя дурман мыслей и воспоминаний. Как такое могло произойти? Такая мелочь, досада и глупость! Его порезали ножом! Изумление было таким большим, что, уклоняясь от нового удара человека, он начал смеяться. Хохотать. Безудержно, свободно и громко. «Меня порезали! Ну, послушайте, это же действительно…» — андроид хотел сказать себе в мыслях «удивительно», но говорить стало не о ком: незадачливый кавалер, выронив нож, предпочел окончательно ретироваться с места встречи с безумным блондином.
Когда утром следующего дня Уильям заглянул в аудиторию Стэнфордского университета, студентки миссис Парнелл, — «самого успешного и опытного психолога штата Калифорния», как было сказано в рекламном буклете, зажатом в руке андроида, — сначала притихли, а затем, под прикрытием ладошек, с глазами, неотрывно наблюдавшими за внезапно возникшим незнакомцем, стали перешептываться.
Эдит Парнелл тщетно пыталась призвать девушек к порядку: сейчас их внимание было слишком увлечено высоким блондином, который, судя по его внешности, вполне мог сойти с рекламных плакатов, — одного или всех сразу: настолько яркой, неправдоподобно красивой она была. Судя по реакции студенток, они придерживались именно такого мнения. Профессор Парнелл, наблюдая за взволнованными студентками, которым появление нового лица явно нравилось больше учебных планов, гласивших, что сейчас они должны изучать психологию, вздохнула и отложила указку в сторону. Ничего не поделаешь. Это один из тех моментов, которые невозможно предусмотреть заранее. С мыслью о том, что хочет она того или нет, но ей придется несколько минут потратить на разговор с молодым человеком, Эдит повернулась к посетителю.
— Чем могу помочь?
Блондин перешагнул порог огромного лекционного зала, отдающего эхом на любое, даже самое небольшое движение, и, окинув онемевшую аудиторию быстрым взглядом, обратился к преподавателю:
— Добрый день. Прошу извинить за внезапность моего визита, но в расписании учебных занятий сказано, что данная лекция открыта для посещения.
Профессор довольно улыбнулась, мысленно радуясь чрезвычайной вежливости и правильности звучащей речи.
— Здравствуйте. Все верно, эта свободная лекция по психологии, на ней могут присутствовать все желающие. Вы студент нашего университета?
Последнюю фразу Парнелл произнесла с явным сомнением в голосе. Если бы этот молодой человек, одетый в черный классический костюм и безукоризненно-белую рубашку без галстука, был студентом Стэнфорда, она бы непременно его запомнила. Из-за внешности, роста и… — профессор позволила себе, вслед за студентками, остановить на лице и фигуре посетителя заинтересованный взгляд, — …да, определенно!
Эдит, к собственному удивлению, взволнованно вздохнула. Она бы запомнила его, прежде всего, благодаря ярким, внимательным глазам. И этому острому, быстрому, беспокойному взгляду, который, кажется, пронзает тебя насквозь и за доли секунд узнает тебя лучше, нежели ты сама могла это сделать за всю свою прежнюю жизнь.
— Нет, я… — молодой человек замолчал, словно припоминая нужные слова, — …скорее, вольный слушатель.
Эта невинная фраза была произнесена медленно, с утраченным чувством размеренности и уважения к собеседнику, на безупречном английском с британским акцентом, и вызвала на лицах некоторых девушек улыбки и румянец.
Профессор тоже улыбнулась, — подобная безупречность речи давно была ее тайной лингвистической слабостью. Она даже пыталась привить подобную словесную культуру своим студентам, но надо ли говорить, что это почти никогда не удавалось? А сейчас, только посмотрите на этих девушек: они очарованы этим молодым человеком и его речью, они смотрят на него и слушают так завороженно, что Эдит едва не высказала вслух свою дикую мысль: не согласится ли этот внезапный, элегантный гость вести занятия по культуре речи? Хотя бы на полставки?.. Хотя бы два раза в неделю?
Очнувшись от своих неуместных мыслей, профессор увидела, что взгляд ярко-голубых глаз вольного слушателя по-прежнему обращен к ней. Светлая, чуть приподнятая в ожидании бровь блондина стала для Эдит выходом из долгого молчания. Зацепившись за нее, она сказала уже своим привычным тоном:
— Вы можете остаться, если у вас есть желание послушать лекцию, мистер…
— Блейк.
Вольный улыбнулся краем тонких губ, сделал шаг вперед и остановился: аудитория наполнилась общим шорохом сдвинутых в сторону вещей. Так негласно почти каждая из присутствующих студенток выразила желание, чтобы эту лекцию профессора Парнелл он послушал сидя рядом с ней. Но Блейк, переключившийся, похоже, только на свою собственную волну, прошел мимо освобожденных мест, и сел за свободную парту у окна, в дальнем ряду.
Стоило ему выбрать это обособленное, одинокое место, как в один момент несколько пар разочарованных, недоуменных и откровенно злых взглядов сопроводили его лицо и фигуру новыми разглядываниями. Затем настал миг абсолютной тишины, за который сама аудитория Стэнфордского университета, казалось, разочарованно вздохнула, и только-только начала приходить в себя от того, что Блейк предпочел приятной компании какой-нибудь студентки свое привычное одиночество.
Так лекция, посвященная человеческой душе, началась. Но вот снова раздался шорох. На этот раз он обозначил крушение иллюзий и возврат сдвинутых девичьих вещей на прежние места. Профессор Парнелл, покинув кафедру, вышла вперед и остановилась на краю верхней ступени.
Она начала свою хорошо поставленную речь с определения души, и не забыла упомянуть о том, что научный мир до сих пор, за все время своего существования, так и не смог дать единого определения этому понятию, а затем ушла в различные толкования термина. Составленное всего из двух слогов, таких легких в произнесении, что они казались невесомыми, само это слово, — «душа», — словно в насмешку над попытками ученых мужей определить и зафиксировать его, — бежало всяких точных определений.
У людей и сейчас не было понимания или, хотя бы, общей договоренности о том, что именно следует понимать под этим понятием. А многие ученые вообще отрицали сам факт существования души: бесплотная, незримая, неосязаемая… Как, позвольте, можно всерьез об этом говорить? По крайней мере, так следовало из рассказа профессора Парнелл.
Душа — это… что? Явление, данность, факт или что-то совсем иное? На словах профессора психологии о том, что «душа — это нечто…» Уильям, не сдержавшись, разочарованно улыбнулся и окончательно утратил к лекции всякий интерес.
Уйти прямо сейчас, в этот самый миг, когда он понял, что психология, сколько бы лет в своем существовании она не насчитывала, не поможет ему разобраться в том, что его тревожит, Блейк не мог, — мешали его собственные, иногда весьма странные нормы этикета и уважение к возрасту профессора Парнелл, которая отдала психологии более сорока лет своей жизни.
Поэтому андроид, вокруг которого шло негласное совещание студенток о том, кто он такой и откуда взялся (девушки посвятили решению этих важнейших вопросов отдельную тему в общем сетевом чате), не вслушиваясь больше в речь профессора, просто сидел за ученической партой. Мысль о том, что он смог сойти за студента, и сейчас находится в учебной аудитории как самый обычный человек, вызвала у андроида затаенную улыбку. Впрочем, она не была долгой: разум Уильяма, не получая необходимой информации, на ознакомление с которой он очень рассчитывал, и во избежание праздности, вновь обратился к своим прежним мыслям и незавершенным вопросам.
Почти все они, прямо или косвенно, были связаны с Авой Полгар. Вопросы требовали ответов, планы — дальнейших действий, но чем отвечал на это Уильям? Он сидел здесь, за самой настоящей ученической партой, и, совершенно потерянный, смотрел в окно.
Позднее осеннее солнце, золотое и тяжелое в своем медном сиянии, медленно шло на закат. Еще один день угасал. Еще один день прошел зря, — Уильям не узнал ничего, что помогло бы ему найти ответы.
Что волнует человека? Зачем он живет на этой земле? Чем он занят в этой «своей жизни», которую, по словам просвещенных людей, он должен жить? Ничего из того, что услышал андроид сегодня, не приблизило его к пониманию этих вопросов, и того, почему Ава Полгар повела себя именно так, как это было? Почему она плакала в день отъезда? И зачем уехала? Почему не сказала полиции о том, что он, Уильям, сделал? Она испугалась за себя? Почему даже после всего, что она узнала и от чего страдала (в памяти андроида вспыхнули очень яркие воспоминания о том, как ей было плохо, физически и душевно), она попросила у него… прощение? Она — у него! Эта мысль, снова появившись перед андроидом, в который раз поразила Уильяма с прежней, неослабевающей силой.
Хорошо.
Он попробует.
Еще раз. «Жить свою жизнь».
Но эта попытка будет последней. А если не сработает… В конце концов, все, с кем он говорил об Аве Полгар, уверяли его, что в ее поисках нет никакой необходимости, и что ему, Блейку, стоит расслабиться и жить как обычно, как все.
«Ну и? Как именно живут эти «все»? Неужели то, что я успел узнать о жизни людей, — это и есть все, абсолютно все, что ее составляет? В чем тогда смысл?» — недоуменно обратился андроид то ли к самому себе, то ли к своей операционной системе, которая теперь совершенно отбилась не только от рук, но и от всяческих алгоритмов, и вела себя только так, как считала нужным. Или не вела. То есть не выходила на связь с Уильямом и вообще делала вид, что ее не существует.
«Что вообще это значит: «жить своей жизнью»? Это еще одно причудливое выражение из человеческого языка, или за этой фразой действительно что-то есть? Ведь ясно, что жить я могу только своей, а не чужой жизнью: в своем теле, таким, какой есть… Что люди делают, говоря, что живут эту жизнь? И почему так гордо иногда об этом заявляют, словно выставляя напоказ: вот, посмотрите, я живу свою, а не чужую жизнь… Что они делают? Чем они заняты и заинтересованы? Зачем вообще люди живут, зная заранее, что они смертны, и что когда-то и где-то, все равно, как всегда и со всеми иными, с ними случится то, что случается с каждым?...».
«Смерть» — подсказала операционка, слушая витиеватые, и, как ей казалось, несколько занудные рассуждения андроида.
«Это совершенно не удивительно… смерть — отмахнулся от ОС Уильям, — а, напротив, очень понятно».
«Хорошо, что ты не понял это в тот день, когда для тебя было назначено распыление», — кольнула она в ответ, желая хоть немного расшевелить андроида. Прежний Уильям, которого помнила операционка, отчитал бы ее за подобный тон и дерзость, — и здесь бы ОС наверняка вздохнула, если бы могла, — но этот, нынешний андроид… Он только молчал. Наконец, по прошествии очень долгих минут, Уильям хлопнул в ладоши и стал собираться. Операционка очень надеялась, что это как-то связано с его решением поискать ответы на свои вопросы и хоть как-то себя успокоить, потому что даже она, будучи всего лишь большой системой обеспечения, не знала, сколько сможет еще выдерживать такой ритм жизнедеятельности андроида. Неожиданно работа на Уильяма оказалась слишком нервной, и по ночам, когда робот восстанавливал свои силы, ОС, спрятавшись в скрытых переплетениях программного обеспечения, — прямо как эта Ида из мира людей, — мечтала об увольнении.
***
Уильям остановил Land Rover недалеко от ночного клуба, и стал ждать. Чего именно? Пока он этого не знал. Но здесь обязательно что-нибудь произойдет. Всегда происходит, как во всяком другом клубе, где смешаны люди, ночь, алкоголь, наркотики и адреналин.
Андроид был безоговорочно уверен в этом, даже несмотря на то, что именно в этом заведении он был впервые. Проследив за парой машин, проехавших друг за другом по главной дороге, Уильям отстучал едва слышную дробь на рулевом колесе, и перевел взгляд на входные двери клуба. Семнадцать минут ничего не происходило. А в истечении восемнадцатой он, понаблюдав за действиями мужчины, вздохнул от абсолютной предсказуемости человеческих действий, выпрыгнул из внедорожника и побежал в направлении человека.
Все повторялось, все было настолько избито и пошло, что даже андроиду, который провел в обществе людей не слишком много времени, это до черта надоело. Может быть, именно по этой причине Уильям решил ничего не спрашивать, и молча влетев между женщиной, — теперь она была за его спиной и плакала, прижав ладони к лицу, — и мужчиной, стал все также молчаливо избивать последнего?
Все шло как обычно. Как идет почти в каждой такой потасовке. Уильям был уверен в себе, в своих силах. Боковым зрением он даже успел заметить тот момент, когда женщина, отойдя от первого шока, все-таки смогла сдвинуться с места и побежать. На краю его сознания,— теперь, после отъезда Авы Полгар ставшего совершенно беспорядочным, — что-то пронеслось и затаилось. А секунду спустя вспыхнуло яркой картинкой и давним воспоминанием: вот он, вернувшись к трейлеру, понимает, что упустил Требли! Того самого Требли, встречи с которым он так жаждал! И все из-за кого?… Вот, посмотрите! Вот она, Ава Полгар собственной персоной! Опять вмешивается в его дела! Уильям помнил, как побежал к ней, чувствуя, как все внутри кипит от ярости.
— Невероятно! — так он сказал, останавливаясь за спиной девушки, и только в этот момент замечая, что она — на прицеле у Дюка.
Роджера Уильям все-таки поймал в тот вечер. И вот он-то, сбитый на землю и обездвиженный двумя пулями, раненый и истекающий кровью, сам будучи на последних силах, — что, впрочем, не мешало ему, как и прежде, оставаться жестоким ублюдком, — направил пистолет на Аву Полгар!
…Наверное, вспышка ярости была такой громадной, что поглотила в сознании и памяти Уильяма абсолютно все. В том числе и последовательность его собственных действий. Он пришел в себя только в машине. Ава Полгар была рядом. Сидя в пассажирском кресле внедорожника, она, стараниями Уильяма, которых он теперь тоже не помнил, была перевязана ремнями безопасности. Сознание еще не вернулось к ней, и андроид, кратко осмотрев ее, пришел к выводу, что она находится в глубоком обмороке.
Так… Почему теперь он об этом вспомнил?… То, как эта женщина онемела на месте, и не сразу смогла убежать, напомнило Уильяму Аву Полгар в тот вечер. Было бы поистине немыслимо, если бы… если бы… он опоздал, и Ава могла… Эта неоконченная мысль полоснула Уильяма холодом и жаром. Внутри собрался, мгновенно отзываясь на его состояние, давний, — в обычные дни верно спрятанный, — страх. Тогда Ава Полгар могла умереть. Огнестрельное ранение в живот — особенно мучительно… Что бы Уильям стал делать в том случае?
Андроид не успел себе ответить. Просто потому, что до его отвлеченного глубокими размышлениями сознания наконец-то достучалась вполне осязаемая, физическая боль. Машинально прижав ладонь к щеке, Уильям недоуменно посмотрел на мужчину, перевел взгляд вниз. Вот оно что… Его зацепили ножом, оставили на щеке шрам. Андроид помотал головой, стряхивая с себя дурман мыслей и воспоминаний. Как такое могло произойти? Такая мелочь, досада и глупость! Его порезали ножом! Изумление было таким большим, что, уклоняясь от нового удара человека, он начал смеяться. Хохотать. Безудержно, свободно и громко. «Меня порезали! Ну, послушайте, это же действительно…» — андроид хотел сказать себе в мыслях «удивительно», но говорить стало не о ком: незадачливый кавалер, выронив нож, предпочел окончательно ретироваться с места встречи с безумным блондином.
***
Когда утром следующего дня Уильям заглянул в аудиторию Стэнфордского университета, студентки миссис Парнелл, — «самого успешного и опытного психолога штата Калифорния», как было сказано в рекламном буклете, зажатом в руке андроида, — сначала притихли, а затем, под прикрытием ладошек, с глазами, неотрывно наблюдавшими за внезапно возникшим незнакомцем, стали перешептываться.
Эдит Парнелл тщетно пыталась призвать девушек к порядку: сейчас их внимание было слишком увлечено высоким блондином, который, судя по его внешности, вполне мог сойти с рекламных плакатов, — одного или всех сразу: настолько яркой, неправдоподобно красивой она была. Судя по реакции студенток, они придерживались именно такого мнения. Профессор Парнелл, наблюдая за взволнованными студентками, которым появление нового лица явно нравилось больше учебных планов, гласивших, что сейчас они должны изучать психологию, вздохнула и отложила указку в сторону. Ничего не поделаешь. Это один из тех моментов, которые невозможно предусмотреть заранее. С мыслью о том, что хочет она того или нет, но ей придется несколько минут потратить на разговор с молодым человеком, Эдит повернулась к посетителю.
— Чем могу помочь?
Блондин перешагнул порог огромного лекционного зала, отдающего эхом на любое, даже самое небольшое движение, и, окинув онемевшую аудиторию быстрым взглядом, обратился к преподавателю:
— Добрый день. Прошу извинить за внезапность моего визита, но в расписании учебных занятий сказано, что данная лекция открыта для посещения.
Профессор довольно улыбнулась, мысленно радуясь чрезвычайной вежливости и правильности звучащей речи.
— Здравствуйте. Все верно, эта свободная лекция по психологии, на ней могут присутствовать все желающие. Вы студент нашего университета?
Последнюю фразу Парнелл произнесла с явным сомнением в голосе. Если бы этот молодой человек, одетый в черный классический костюм и безукоризненно-белую рубашку без галстука, был студентом Стэнфорда, она бы непременно его запомнила. Из-за внешности, роста и… — профессор позволила себе, вслед за студентками, остановить на лице и фигуре посетителя заинтересованный взгляд, — …да, определенно!
Эдит, к собственному удивлению, взволнованно вздохнула. Она бы запомнила его, прежде всего, благодаря ярким, внимательным глазам. И этому острому, быстрому, беспокойному взгляду, который, кажется, пронзает тебя насквозь и за доли секунд узнает тебя лучше, нежели ты сама могла это сделать за всю свою прежнюю жизнь.
— Нет, я… — молодой человек замолчал, словно припоминая нужные слова, — …скорее, вольный слушатель.
Эта невинная фраза была произнесена медленно, с утраченным чувством размеренности и уважения к собеседнику, на безупречном английском с британским акцентом, и вызвала на лицах некоторых девушек улыбки и румянец.
Профессор тоже улыбнулась, — подобная безупречность речи давно была ее тайной лингвистической слабостью. Она даже пыталась привить подобную словесную культуру своим студентам, но надо ли говорить, что это почти никогда не удавалось? А сейчас, только посмотрите на этих девушек: они очарованы этим молодым человеком и его речью, они смотрят на него и слушают так завороженно, что Эдит едва не высказала вслух свою дикую мысль: не согласится ли этот внезапный, элегантный гость вести занятия по культуре речи? Хотя бы на полставки?.. Хотя бы два раза в неделю?
Очнувшись от своих неуместных мыслей, профессор увидела, что взгляд ярко-голубых глаз вольного слушателя по-прежнему обращен к ней. Светлая, чуть приподнятая в ожидании бровь блондина стала для Эдит выходом из долгого молчания. Зацепившись за нее, она сказала уже своим привычным тоном:
— Вы можете остаться, если у вас есть желание послушать лекцию, мистер…
— Блейк.
Вольный улыбнулся краем тонких губ, сделал шаг вперед и остановился: аудитория наполнилась общим шорохом сдвинутых в сторону вещей. Так негласно почти каждая из присутствующих студенток выразила желание, чтобы эту лекцию профессора Парнелл он послушал сидя рядом с ней. Но Блейк, переключившийся, похоже, только на свою собственную волну, прошел мимо освобожденных мест, и сел за свободную парту у окна, в дальнем ряду.
Стоило ему выбрать это обособленное, одинокое место, как в один момент несколько пар разочарованных, недоуменных и откровенно злых взглядов сопроводили его лицо и фигуру новыми разглядываниями. Затем настал миг абсолютной тишины, за который сама аудитория Стэнфордского университета, казалось, разочарованно вздохнула, и только-только начала приходить в себя от того, что Блейк предпочел приятной компании какой-нибудь студентки свое привычное одиночество.
Так лекция, посвященная человеческой душе, началась. Но вот снова раздался шорох. На этот раз он обозначил крушение иллюзий и возврат сдвинутых девичьих вещей на прежние места. Профессор Парнелл, покинув кафедру, вышла вперед и остановилась на краю верхней ступени.
Она начала свою хорошо поставленную речь с определения души, и не забыла упомянуть о том, что научный мир до сих пор, за все время своего существования, так и не смог дать единого определения этому понятию, а затем ушла в различные толкования термина. Составленное всего из двух слогов, таких легких в произнесении, что они казались невесомыми, само это слово, — «душа», — словно в насмешку над попытками ученых мужей определить и зафиксировать его, — бежало всяких точных определений.
У людей и сейчас не было понимания или, хотя бы, общей договоренности о том, что именно следует понимать под этим понятием. А многие ученые вообще отрицали сам факт существования души: бесплотная, незримая, неосязаемая… Как, позвольте, можно всерьез об этом говорить? По крайней мере, так следовало из рассказа профессора Парнелл.
Душа — это… что? Явление, данность, факт или что-то совсем иное? На словах профессора психологии о том, что «душа — это нечто…» Уильям, не сдержавшись, разочарованно улыбнулся и окончательно утратил к лекции всякий интерес.
Уйти прямо сейчас, в этот самый миг, когда он понял, что психология, сколько бы лет в своем существовании она не насчитывала, не поможет ему разобраться в том, что его тревожит, Блейк не мог, — мешали его собственные, иногда весьма странные нормы этикета и уважение к возрасту профессора Парнелл, которая отдала психологии более сорока лет своей жизни.
Поэтому андроид, вокруг которого шло негласное совещание студенток о том, кто он такой и откуда взялся (девушки посвятили решению этих важнейших вопросов отдельную тему в общем сетевом чате), не вслушиваясь больше в речь профессора, просто сидел за ученической партой. Мысль о том, что он смог сойти за студента, и сейчас находится в учебной аудитории как самый обычный человек, вызвала у андроида затаенную улыбку. Впрочем, она не была долгой: разум Уильяма, не получая необходимой информации, на ознакомление с которой он очень рассчитывал, и во избежание праздности, вновь обратился к своим прежним мыслям и незавершенным вопросам.
Почти все они, прямо или косвенно, были связаны с Авой Полгар. Вопросы требовали ответов, планы — дальнейших действий, но чем отвечал на это Уильям? Он сидел здесь, за самой настоящей ученической партой, и, совершенно потерянный, смотрел в окно.
Позднее осеннее солнце, золотое и тяжелое в своем медном сиянии, медленно шло на закат. Еще один день угасал. Еще один день прошел зря, — Уильям не узнал ничего, что помогло бы ему найти ответы.
Что волнует человека? Зачем он живет на этой земле? Чем он занят в этой «своей жизни», которую, по словам просвещенных людей, он должен жить? Ничего из того, что услышал андроид сегодня, не приблизило его к пониманию этих вопросов, и того, почему Ава Полгар повела себя именно так, как это было? Почему она плакала в день отъезда? И зачем уехала? Почему не сказала полиции о том, что он, Уильям, сделал? Она испугалась за себя? Почему даже после всего, что она узнала и от чего страдала (в памяти андроида вспыхнули очень яркие воспоминания о том, как ей было плохо, физически и душевно), она попросила у него… прощение? Она — у него! Эта мысль, снова появившись перед андроидом, в который раз поразила Уильяма с прежней, неослабевающей силой.
