– Привет, бабуль, – произнес я с нарочитой бодростью, – я кое-что привез тебе.
Она повернула ко мне голову. Взгляд изучающий, но совершенно пустой. Ни капли узнавания. Сердце сжалось от боли. Я сел рядом с ней на кровать, открыл альбом. На первой странице – её свадебная фотография. Молодая красивая женщина стояла в белом платье, улыбаясь и держа букет. Рядом с ней стоял мой дед. Статный мужчина в военной форме. Моя бабушка вышла за него замуж совсем молодой, когда дед служил в армии.
- Помнишь этот день? – спросил я, хотя знал, что ответа не будет.
Я листал страницы, показывал фотографии. Рассказывал истории, связанные с ними. Через несколько страниц показалась фотография, где я стоял в летней форме одежды между бабушкой и дедушкой. Тогда мы ездили на юг на поезде к нашим родственникам, чтобы там отдохнуть. Ехать в поезде, пожалуй, было самым лучшим решением. Правда, в попутчиках нам достался человек-всезнайка. Бабушка говорила, что он сказочник, а мне было интересно его слушать. Попутчик рассказывал про медицину, про то, где успел поработать и где путешествовал. Я слушал его с завораживающими глазами. Мне казалось, что таких людей, как он, я больше не встречу. Когда я вырос, то понял, почему бабушка называла его сказочником. Забавное название для вруна.
- А ещё во время поездки меня укусил комар в пятку. Настолько, что мне больно было наступать на ногу.
К сожалению, эти моменты бабушка тоже забыла, но я всё равно продолжал листать альбом и рассказывать истории, не теряя надежды. Может быть, какая-нибудь фотография или слово смогут вернуть ей хоть частичку памяти.
Мой телефон зазвонил. На экране появилось имя человека, которому я отдал блокнот на экспертизу. Попрощавшись с бабушкой, я покинул палату и ответил на звонок.
- Есть новости? – спросил я.
- Да. Наконец пришли результаты отпечатков с блокнота, - на фоне было шумно, и я еле мог уловить только что сказанные им слова, - там есть отпечатки пальцев Шелли, - я закатил глаза. Боже, а ещё более тупые новости он сообщить не мог? Понятное дело, что на блокноте, который я нашёл в доме, окажутся отпечатки пальцев убитой. Её корявый почерк это доказывает. На фоне стало еще шумнее. Господи, где он находится-то?
- Это всё? – раздражённо спросил я.
- Нет. На блокноте нашли ещё отпечатки пальцев, - он будто специально тянет время, - отпечатки пальцев принадлежат…
Он сквозь шум произнёс имя. Услышав его, я от шока уронил телефон. Он упал на кафельный пол, но, к счастью, не разбился. Взяв мобильник, я приложил к уху.
- Адрес сказать или сам справишься? – в его голосе я услышал издёвку.
- Справлюсь.
Я нажал на красную кнопку, и связь оборвалась. Я сел на скамью, которая располагалась напротив палаты. Я не мог поверить в это. Как же я был глуп.
Убийца оказался ближе, чем я думал…
Не торопясь, я двигался по длинному коридору в направлении комнаты для допросов, всё ещё не в силах осознать факт поимки преступницы. Удивительно, как прежде от меня ускользали важные детали: манера поведения, особенности речи этого человека. Произнесённое имя пробудило воспоминания, заставив переосмыслить прошлые события. Сейчас я упрекал себя за слепоту, словно пелена застилала мой взгляд, и только теперь спала.
Я настоял на личном участии в допросе. Мне необходимо было услышать всё из первых уст, заглянуть в глаза, попытаться увидеть признаки сожаления, хотя вероятность этого была невелика. С каждым шагом к комнате сердце сжималось от боли. Меня не покидало ощущение предательства, но я всё ещё не мог понять, как такое возможно?
Я распахнул дверь. Полумрак царил в помещении, как обычно. Однотонные серые стены и пол давили на психику. Закрыв дверь за собой, я посмотрел в сторону стола. Там, съёжившись, сидела женщина. Тонкий луч света от настольной лампы выхватывал из темноты длинную русую косу и зелёные глаза. Я опустился на стул напротив убийцы, ощущая, как внутри меня бушует ураган противоречивых эмоций.
– Итак, Рита, расскажи мне всё, – произнёс я, стараясь скрыть дрожь в голосе. В моих словах не было и следа былой нежности, лишь холодная отстранённость.
Да, именно её имя прозвучало в звонке. Отключившись, я позвонил Мэри, чтобы та была наготове в случае чего, а затем набрал Рите и узнал, где она. Арест произошёл быстро, я его не заметил, наверное, потому что был в каком-то трансе.
– Джефф, любимый, произошла какая-то ошибка, – говорила Рита голосом невинной жертвы. Наигранно и слишком мило, – меня подставили, понимаешь?
– Я одного не могу понять, – я посмотрел ей в глаза, от чего Рита ещё больше съёжилась, – за что ты с ней так поступила? И что ты творила до её смерти?
– О чём ты? Я не понимаю.
– Всё ты прекрасно понимаешь. Признавайся. Всё уже идет против тебя.
Взгляд Риты резко поменялся. В нём царили только жестокость, злость и гнев. Такой взгляд я никогда не видел. По комнате допроса разошлось эхо злобного смеха. Я не узнавал её. Не мог. Вместо прекрасной доброй женщины сидела злодейка, у которой за плечами очень много грехов. Рита сняла маску впервые за столько месяцев.
– Хочешь знать правду, любимый? – спрашивала она с ненавистью, – хорошо. Будет тебе правда.
Рита.
В одной руке я судорожно сжимала тест, где отчётливо виднелись две алые полоски. Другой рукой я пыталась заглушить рвущийся из груди крик, чтобы не нарушить тишину дома. Осознание беременности, наступившей в результате насилия, пронзило меня, словно удар током. В голове бился лишь один вопрос: что теперь делать? Я - школьница, без средств к существованию, без образования, без малейшего представления о том, как растить ребёнка.
Потеряв счёт времени в ванной, я вышла и увидела, что мама уже не спит. По рассеянности я так и держала тест в руке, забыв выбросить его. Мама, проходя мимо, заметила его и застыла в шоке.
– Ты… беременна? – прошептала она, и слёзы потекли по её лицу. – Пойдём со мной.
Она прошла на кухню, я последовала за ней. Мама заварила ромашковый чай для нас обеих, поставила кружки на стол и, глядя на меня сквозь слёзы, произнесла:
– Расскажи мне всё о том вечере.
Я молчала, не желая открываться женщине, которая никогда не проявляла ко мне интереса. Я была для неё лишь тенью. Работу и деньги она ставила превыше всего, ни разу не поинтересовавшись моими делами. Впрочем, в какой-то мере я её понимала – я была незапланированным ребёнком. Мама забеременела мной случайно, и узнала тогда, когда аборт уже был невозможен. Ей пришлось меня родить и воспитывать, не имея выбора. Поэтому ей было абсолютно наплевать на меня. Мои оценки, мои друзья – всё это её не волновало. Мама старалась избегать меня, работая в две смены, чтобы как можно реже видеть нежеланного ребёнка.
Отец был гораздо строже, чем мать. За каждую мелочь он доставал ремень и оставлял синяки на моём теле. Ему также не было дела до меня, он также сутками пропадал на работе. Я находилась дома одна. Я самостоятельно научилась читать, а благодаря воспитателям в детском саду – писать.
Их никогда не волновало, как я живу, а сейчас откуда ни возьмись взялось беспокойство в сердце матери.
- Пожалуйста, - шёпотом произнесла мама, положив на мою руку свою.
Мне пришлось рассказать всё с самого начала. С каждым моим словом лицо матери менялось. Поначалу была радость, что мне нравился один мальчик из школы, а в конце – злость. В её глазах я увидела раскаяние. Она винила себя в том, что не расспросила тогда, когда я пришла поздним вечером в рваной одежде. Но мне было всё равно на это. Я уже привыкла, что моей жизнью никто не интересуется, что в этом жестоком мире я одна.
- Не делай аборт. Воспитаем ребёнка, - произнесла мама.
Я же понимала, что её слова – очередное враньё. После рождения ребёнка ничего не изменится.
- Засудить Алана не смогу, его родители – юристы не позволят, но женить…
- Нет! – крикнула я, резко поднявшись из-за стола, - он ничего не должен знать. Что сделано, то сделано, - я направила злобный взгляд на мать, - для себя я решила, что уеду в Лондон. Буду жить в доме деда.
Честно говоря, я не думала о переезде. Я выпалила это, не задумываясь над смыслом. Сев обратно за стол, я начала обдумывать своё решение переехать в Лондон. С одной стороны, в Лос-Анджелесе мой дом, моя семья и несколько друзей. С другой – я понимала, что здесь оставаться больше не могу.
Делать аборт не стану. На протяжении всей жизни я одна. В садик я ходила без сопровождения взрослых. Иногда запутывалась в городе. В школе не было друзей. А если и были, то сразу от меня отстранялись, будто я не входила в их круг общения. А сейчас во мне растёт новая жизнь. Значит, я буду не одна впервые за долгое время.
Вечером того дня я приобрела авиабилеты, и на следующий день мой путь лежал в Лондон. Я обосновалась в доме на возвышенности, унаследованном от бабушки по материнской линии. Официальное трудоустройство было затруднено из-за моего состояния и отсутствия образования. Поэтому приходилось совмещать обязанности грузчика и официантки в течение одного дня. Я скрывала трудности от родных, но однажды знакомая моей матери, увидев меня, сообщила ей о моей работе грузчиком в положении. Живот ещё не был большим, но окружающие догадывались о моём ожидании ребёнка.
После звонка этой знакомой мать начала финансово помогать. Я прекратила работу грузчиком. Кроме того, у меня был доход от кафе, где я работала официанткой. Начало новой жизни в Лондоне представлялось мне совсем иначе. Вдобавок к финансовым проблемам, беременность протекала тяжело. Я чувствовала постоянное недомогание, аппетит отсутствовал, мучили боли в животе, но я продолжала работать. А как иначе? Если я не буду работать, кто обеспечит меня жильём, едой и одеждой? Никто. Я пережила моменты, когда не было ни еды, ни воды, ни электричества.
Так шли дни, и однажды, на работе, я почувствовала острую боль в животе. Стало ясно, что начались преждевременные роды. Посетители, которых я обслуживала, вызвали скорую помощь. Пока она ехала, меня пытались отвлечь, но безуспешно. Я была поглощена болью. Прибывшая скорая доставила меня в роддом.
В роддоме всё закружилось вихрем. Врачи, медсёстры, аппаратура. Боль была настолько сильной, что казалось, я умираю. И посреди этого хаоса – одиночество. Рядом не было никого, кто бы поддержал. Я была одна. Совсем одна.
Когда всё закончилось, мне показали малышку. Моя дочь. Боль отступила, и всё пережитое стало воспоминанием. Дочка была такой крошечной, беспомощной и недоношенной, что по щекам потекли слезы. Слова врачей об инкубаторе и реанимации почти не доходили до меня. Я смотрела на этот комочек счастья и понимала, что теперь я не одна.
Дочку увезли в непонятное для меня направление. Холодные, бездушные стены больницы давили на меня, пока я лежала одна. Мои родители позвонили только один раз за всё время, пока я нахожусь в больнице. Спросили, как всё прошло, и на этом их участие закончилось.
Дни тянулись мучительно медленно. Я приходила к своей девочке в реанимацию каждый день. Смотрела сквозь стекло на её крошечное тельце, опутанное трубками и проводами. Разговаривала с ней, шептала слова любви, хоть и не знала, слышит ли она меня. Сердце разрывалось от боли и страха.
И вот, наконец, день, когда врач сказал:
- Она готова. Можете забирать её домой.
Эти слова бились эхом о палату. Домой… Наконец моя Шелли будет в прекрасном и уютном домике. Когда я взяла её на руки, такую хрупкую и невесомую, я чувствовала, как дрожит всё: руки, сердце и душа. Глазки, ещё не привыкшие к свету, слабо приоткрылись, и мне показалось, что она улыбнулась.
Наступили невыносимые дни. Шелли беспрестанно рыдала, а я не понимала, чего она хочет. Я разрывалась, одновременно убаюкивая дочь, кормя её, занимаясь домом и работой. Родители внезапно прекратили посылать деньги и стали ещё более отчужденными. Я сама звонила им, надеясь услышать слова любви и поддержки, но тщетно.
– Извини, я очень занята. Много работы. Перезвоню позже, – неизменно отвечала мама, когда я ей звонила.
– Сейчас не могу. Скоро начнется матч. Перезвоню, – говорил отец и тут же бросал трубку.
Но никто из них так и не перезванивал. Мы отдалились друг от друга, и даже с рождением дочери я чувствовала себя совершенно одинокой. Мне не у кого было спросить совета по воспитанию Шелли, никто не мог подсказать, как правильно держать ребенка и как кормить. К счастью, были книги, благодаря которым я училась быть хорошей матерью.
Однако вскоре любовь сменилась ненавистью к дочери. Поначалу Шелли казалась похожей на меня, или, может быть, мне просто так хотелось думать. Но потом я начала видеть в ней лицо Алана, и меня охватывало желание задушить собственного ребенка.
Мне казалось, что я ошибаюсь, что ненавижу Шелли, но каждый раз, когда я подходила к её кроватке, меня сводило с ума от того, насколько девочка была копией своего отца.
Сознание будто помутилось, и в мою душу проник мрак, который полностью мной завладел. Я сфабриковала документ о смерти своей дочери. Парадоксально, но именно этот трагический момент сблизил меня с родителями. Они стали беспокоиться обо мне и предложили вернуться в Лос-Анджелес. Все думали, что мне очень плохо из-за потери дочери.
Я отказалась от переезда, так как в моей голове созрел коварный план.
Далее в тексте пропущена важная информация, а именно что произошло с Шелли после "смерти". Необходимо добавить пояснение, что Шелли все это время была жива и находилась где-то под присмотром, чтобы дальнейший текст имел смысл.
Меня совершенно не волновало, где гуляет моя дочь и что она делает в своей комнате. Она росла и становилась все красивее. И вот наконец настал момент, когда можно было приступать к осуществлению задуманного.
– Мам, какую причёску ты мне сделаешь? – спросила двенадцатилетняя Шелли, сидя ко мне спиной. – У нас же будет праздник? Сегодня мой день рождения, ты не забыла?
"Как же я хочу забыть тот день, когда ты появилась на свет, ангел", – хотела я ответить, но промолчала, решив, что эти слова будут лишними.
– Не забыла, – ответила я, расчёсывая волосы, – хочу сделать две косы, ты же не против?
– О! – закричала от радости Шелли, – такая причёска мне по душе.
Опять же, мне было всё равно, какую причёску сделать девочке на её праздник. На самом деле, две косы – обязательный пункт заказчика. Помимо этого, в списке было нежно-голубое платье и не слишком яркий макияж. Я всё это сделала.
– Ты выглядишь очень красиво! Ты будешь самой лучшей, – с восторгом говорила я, примерно понимая, сколько денег отдадут за её тело.
Спустя час в дверь позвонили. Я открыла, и за порогом стоял симпатичный мужчина старше сорока лет.
- Мам, а это кто? – спросил девичий голос сзади меня.
- Это гость, сейчас мы пообщаемся и будем праздновать твой день рождения.
Шелли улыбнулась и убежала в гостиную.
- Оплата сразу, как договаривались, – посмотрела я на гостя.
Мужчина кивнул, из кармана пиджака достал кошелёк, оттуда отсчитал достаточно крупные купюры и отдал мне. Я пропустила гостя вперёд, и он направился к Шелли.
- Покажи мне свои игрушки, солнышко, – наигранно милым голосом произнёс мужчина.
Девочка, ничего не подозревая, повела гостя в свою комнату.
Она повернула ко мне голову. Взгляд изучающий, но совершенно пустой. Ни капли узнавания. Сердце сжалось от боли. Я сел рядом с ней на кровать, открыл альбом. На первой странице – её свадебная фотография. Молодая красивая женщина стояла в белом платье, улыбаясь и держа букет. Рядом с ней стоял мой дед. Статный мужчина в военной форме. Моя бабушка вышла за него замуж совсем молодой, когда дед служил в армии.
- Помнишь этот день? – спросил я, хотя знал, что ответа не будет.
Я листал страницы, показывал фотографии. Рассказывал истории, связанные с ними. Через несколько страниц показалась фотография, где я стоял в летней форме одежды между бабушкой и дедушкой. Тогда мы ездили на юг на поезде к нашим родственникам, чтобы там отдохнуть. Ехать в поезде, пожалуй, было самым лучшим решением. Правда, в попутчиках нам достался человек-всезнайка. Бабушка говорила, что он сказочник, а мне было интересно его слушать. Попутчик рассказывал про медицину, про то, где успел поработать и где путешествовал. Я слушал его с завораживающими глазами. Мне казалось, что таких людей, как он, я больше не встречу. Когда я вырос, то понял, почему бабушка называла его сказочником. Забавное название для вруна.
- А ещё во время поездки меня укусил комар в пятку. Настолько, что мне больно было наступать на ногу.
К сожалению, эти моменты бабушка тоже забыла, но я всё равно продолжал листать альбом и рассказывать истории, не теряя надежды. Может быть, какая-нибудь фотография или слово смогут вернуть ей хоть частичку памяти.
Мой телефон зазвонил. На экране появилось имя человека, которому я отдал блокнот на экспертизу. Попрощавшись с бабушкой, я покинул палату и ответил на звонок.
- Есть новости? – спросил я.
- Да. Наконец пришли результаты отпечатков с блокнота, - на фоне было шумно, и я еле мог уловить только что сказанные им слова, - там есть отпечатки пальцев Шелли, - я закатил глаза. Боже, а ещё более тупые новости он сообщить не мог? Понятное дело, что на блокноте, который я нашёл в доме, окажутся отпечатки пальцев убитой. Её корявый почерк это доказывает. На фоне стало еще шумнее. Господи, где он находится-то?
- Это всё? – раздражённо спросил я.
- Нет. На блокноте нашли ещё отпечатки пальцев, - он будто специально тянет время, - отпечатки пальцев принадлежат…
Он сквозь шум произнёс имя. Услышав его, я от шока уронил телефон. Он упал на кафельный пол, но, к счастью, не разбился. Взяв мобильник, я приложил к уху.
- Адрес сказать или сам справишься? – в его голосе я услышал издёвку.
- Справлюсь.
Я нажал на красную кнопку, и связь оборвалась. Я сел на скамью, которая располагалась напротив палаты. Я не мог поверить в это. Как же я был глуп.
Убийца оказался ближе, чем я думал…
Глава 23. Две полоски: жизнь до и после.
Не торопясь, я двигался по длинному коридору в направлении комнаты для допросов, всё ещё не в силах осознать факт поимки преступницы. Удивительно, как прежде от меня ускользали важные детали: манера поведения, особенности речи этого человека. Произнесённое имя пробудило воспоминания, заставив переосмыслить прошлые события. Сейчас я упрекал себя за слепоту, словно пелена застилала мой взгляд, и только теперь спала.
Я настоял на личном участии в допросе. Мне необходимо было услышать всё из первых уст, заглянуть в глаза, попытаться увидеть признаки сожаления, хотя вероятность этого была невелика. С каждым шагом к комнате сердце сжималось от боли. Меня не покидало ощущение предательства, но я всё ещё не мог понять, как такое возможно?
Я распахнул дверь. Полумрак царил в помещении, как обычно. Однотонные серые стены и пол давили на психику. Закрыв дверь за собой, я посмотрел в сторону стола. Там, съёжившись, сидела женщина. Тонкий луч света от настольной лампы выхватывал из темноты длинную русую косу и зелёные глаза. Я опустился на стул напротив убийцы, ощущая, как внутри меня бушует ураган противоречивых эмоций.
– Итак, Рита, расскажи мне всё, – произнёс я, стараясь скрыть дрожь в голосе. В моих словах не было и следа былой нежности, лишь холодная отстранённость.
Да, именно её имя прозвучало в звонке. Отключившись, я позвонил Мэри, чтобы та была наготове в случае чего, а затем набрал Рите и узнал, где она. Арест произошёл быстро, я его не заметил, наверное, потому что был в каком-то трансе.
– Джефф, любимый, произошла какая-то ошибка, – говорила Рита голосом невинной жертвы. Наигранно и слишком мило, – меня подставили, понимаешь?
– Я одного не могу понять, – я посмотрел ей в глаза, от чего Рита ещё больше съёжилась, – за что ты с ней так поступила? И что ты творила до её смерти?
– О чём ты? Я не понимаю.
– Всё ты прекрасно понимаешь. Признавайся. Всё уже идет против тебя.
Взгляд Риты резко поменялся. В нём царили только жестокость, злость и гнев. Такой взгляд я никогда не видел. По комнате допроса разошлось эхо злобного смеха. Я не узнавал её. Не мог. Вместо прекрасной доброй женщины сидела злодейка, у которой за плечами очень много грехов. Рита сняла маску впервые за столько месяцев.
– Хочешь знать правду, любимый? – спрашивала она с ненавистью, – хорошо. Будет тебе правда.
Рита.
В одной руке я судорожно сжимала тест, где отчётливо виднелись две алые полоски. Другой рукой я пыталась заглушить рвущийся из груди крик, чтобы не нарушить тишину дома. Осознание беременности, наступившей в результате насилия, пронзило меня, словно удар током. В голове бился лишь один вопрос: что теперь делать? Я - школьница, без средств к существованию, без образования, без малейшего представления о том, как растить ребёнка.
Потеряв счёт времени в ванной, я вышла и увидела, что мама уже не спит. По рассеянности я так и держала тест в руке, забыв выбросить его. Мама, проходя мимо, заметила его и застыла в шоке.
– Ты… беременна? – прошептала она, и слёзы потекли по её лицу. – Пойдём со мной.
Она прошла на кухню, я последовала за ней. Мама заварила ромашковый чай для нас обеих, поставила кружки на стол и, глядя на меня сквозь слёзы, произнесла:
– Расскажи мне всё о том вечере.
Я молчала, не желая открываться женщине, которая никогда не проявляла ко мне интереса. Я была для неё лишь тенью. Работу и деньги она ставила превыше всего, ни разу не поинтересовавшись моими делами. Впрочем, в какой-то мере я её понимала – я была незапланированным ребёнком. Мама забеременела мной случайно, и узнала тогда, когда аборт уже был невозможен. Ей пришлось меня родить и воспитывать, не имея выбора. Поэтому ей было абсолютно наплевать на меня. Мои оценки, мои друзья – всё это её не волновало. Мама старалась избегать меня, работая в две смены, чтобы как можно реже видеть нежеланного ребёнка.
Отец был гораздо строже, чем мать. За каждую мелочь он доставал ремень и оставлял синяки на моём теле. Ему также не было дела до меня, он также сутками пропадал на работе. Я находилась дома одна. Я самостоятельно научилась читать, а благодаря воспитателям в детском саду – писать.
Их никогда не волновало, как я живу, а сейчас откуда ни возьмись взялось беспокойство в сердце матери.
- Пожалуйста, - шёпотом произнесла мама, положив на мою руку свою.
Мне пришлось рассказать всё с самого начала. С каждым моим словом лицо матери менялось. Поначалу была радость, что мне нравился один мальчик из школы, а в конце – злость. В её глазах я увидела раскаяние. Она винила себя в том, что не расспросила тогда, когда я пришла поздним вечером в рваной одежде. Но мне было всё равно на это. Я уже привыкла, что моей жизнью никто не интересуется, что в этом жестоком мире я одна.
- Не делай аборт. Воспитаем ребёнка, - произнесла мама.
Я же понимала, что её слова – очередное враньё. После рождения ребёнка ничего не изменится.
- Засудить Алана не смогу, его родители – юристы не позволят, но женить…
- Нет! – крикнула я, резко поднявшись из-за стола, - он ничего не должен знать. Что сделано, то сделано, - я направила злобный взгляд на мать, - для себя я решила, что уеду в Лондон. Буду жить в доме деда.
Честно говоря, я не думала о переезде. Я выпалила это, не задумываясь над смыслом. Сев обратно за стол, я начала обдумывать своё решение переехать в Лондон. С одной стороны, в Лос-Анджелесе мой дом, моя семья и несколько друзей. С другой – я понимала, что здесь оставаться больше не могу.
Делать аборт не стану. На протяжении всей жизни я одна. В садик я ходила без сопровождения взрослых. Иногда запутывалась в городе. В школе не было друзей. А если и были, то сразу от меня отстранялись, будто я не входила в их круг общения. А сейчас во мне растёт новая жизнь. Значит, я буду не одна впервые за долгое время.
Вечером того дня я приобрела авиабилеты, и на следующий день мой путь лежал в Лондон. Я обосновалась в доме на возвышенности, унаследованном от бабушки по материнской линии. Официальное трудоустройство было затруднено из-за моего состояния и отсутствия образования. Поэтому приходилось совмещать обязанности грузчика и официантки в течение одного дня. Я скрывала трудности от родных, но однажды знакомая моей матери, увидев меня, сообщила ей о моей работе грузчиком в положении. Живот ещё не был большим, но окружающие догадывались о моём ожидании ребёнка.
После звонка этой знакомой мать начала финансово помогать. Я прекратила работу грузчиком. Кроме того, у меня был доход от кафе, где я работала официанткой. Начало новой жизни в Лондоне представлялось мне совсем иначе. Вдобавок к финансовым проблемам, беременность протекала тяжело. Я чувствовала постоянное недомогание, аппетит отсутствовал, мучили боли в животе, но я продолжала работать. А как иначе? Если я не буду работать, кто обеспечит меня жильём, едой и одеждой? Никто. Я пережила моменты, когда не было ни еды, ни воды, ни электричества.
Так шли дни, и однажды, на работе, я почувствовала острую боль в животе. Стало ясно, что начались преждевременные роды. Посетители, которых я обслуживала, вызвали скорую помощь. Пока она ехала, меня пытались отвлечь, но безуспешно. Я была поглощена болью. Прибывшая скорая доставила меня в роддом.
В роддоме всё закружилось вихрем. Врачи, медсёстры, аппаратура. Боль была настолько сильной, что казалось, я умираю. И посреди этого хаоса – одиночество. Рядом не было никого, кто бы поддержал. Я была одна. Совсем одна.
Когда всё закончилось, мне показали малышку. Моя дочь. Боль отступила, и всё пережитое стало воспоминанием. Дочка была такой крошечной, беспомощной и недоношенной, что по щекам потекли слезы. Слова врачей об инкубаторе и реанимации почти не доходили до меня. Я смотрела на этот комочек счастья и понимала, что теперь я не одна.
Дочку увезли в непонятное для меня направление. Холодные, бездушные стены больницы давили на меня, пока я лежала одна. Мои родители позвонили только один раз за всё время, пока я нахожусь в больнице. Спросили, как всё прошло, и на этом их участие закончилось.
Дни тянулись мучительно медленно. Я приходила к своей девочке в реанимацию каждый день. Смотрела сквозь стекло на её крошечное тельце, опутанное трубками и проводами. Разговаривала с ней, шептала слова любви, хоть и не знала, слышит ли она меня. Сердце разрывалось от боли и страха.
И вот, наконец, день, когда врач сказал:
- Она готова. Можете забирать её домой.
Эти слова бились эхом о палату. Домой… Наконец моя Шелли будет в прекрасном и уютном домике. Когда я взяла её на руки, такую хрупкую и невесомую, я чувствовала, как дрожит всё: руки, сердце и душа. Глазки, ещё не привыкшие к свету, слабо приоткрылись, и мне показалось, что она улыбнулась.
Глава 24. Тьма материнской души.
Наступили невыносимые дни. Шелли беспрестанно рыдала, а я не понимала, чего она хочет. Я разрывалась, одновременно убаюкивая дочь, кормя её, занимаясь домом и работой. Родители внезапно прекратили посылать деньги и стали ещё более отчужденными. Я сама звонила им, надеясь услышать слова любви и поддержки, но тщетно.
– Извини, я очень занята. Много работы. Перезвоню позже, – неизменно отвечала мама, когда я ей звонила.
– Сейчас не могу. Скоро начнется матч. Перезвоню, – говорил отец и тут же бросал трубку.
Но никто из них так и не перезванивал. Мы отдалились друг от друга, и даже с рождением дочери я чувствовала себя совершенно одинокой. Мне не у кого было спросить совета по воспитанию Шелли, никто не мог подсказать, как правильно держать ребенка и как кормить. К счастью, были книги, благодаря которым я училась быть хорошей матерью.
Однако вскоре любовь сменилась ненавистью к дочери. Поначалу Шелли казалась похожей на меня, или, может быть, мне просто так хотелось думать. Но потом я начала видеть в ней лицо Алана, и меня охватывало желание задушить собственного ребенка.
Мне казалось, что я ошибаюсь, что ненавижу Шелли, но каждый раз, когда я подходила к её кроватке, меня сводило с ума от того, насколько девочка была копией своего отца.
Сознание будто помутилось, и в мою душу проник мрак, который полностью мной завладел. Я сфабриковала документ о смерти своей дочери. Парадоксально, но именно этот трагический момент сблизил меня с родителями. Они стали беспокоиться обо мне и предложили вернуться в Лос-Анджелес. Все думали, что мне очень плохо из-за потери дочери.
Я отказалась от переезда, так как в моей голове созрел коварный план.
Далее в тексте пропущена важная информация, а именно что произошло с Шелли после "смерти". Необходимо добавить пояснение, что Шелли все это время была жива и находилась где-то под присмотром, чтобы дальнейший текст имел смысл.
Меня совершенно не волновало, где гуляет моя дочь и что она делает в своей комнате. Она росла и становилась все красивее. И вот наконец настал момент, когда можно было приступать к осуществлению задуманного.
– Мам, какую причёску ты мне сделаешь? – спросила двенадцатилетняя Шелли, сидя ко мне спиной. – У нас же будет праздник? Сегодня мой день рождения, ты не забыла?
"Как же я хочу забыть тот день, когда ты появилась на свет, ангел", – хотела я ответить, но промолчала, решив, что эти слова будут лишними.
– Не забыла, – ответила я, расчёсывая волосы, – хочу сделать две косы, ты же не против?
– О! – закричала от радости Шелли, – такая причёска мне по душе.
Опять же, мне было всё равно, какую причёску сделать девочке на её праздник. На самом деле, две косы – обязательный пункт заказчика. Помимо этого, в списке было нежно-голубое платье и не слишком яркий макияж. Я всё это сделала.
– Ты выглядишь очень красиво! Ты будешь самой лучшей, – с восторгом говорила я, примерно понимая, сколько денег отдадут за её тело.
Спустя час в дверь позвонили. Я открыла, и за порогом стоял симпатичный мужчина старше сорока лет.
- Мам, а это кто? – спросил девичий голос сзади меня.
- Это гость, сейчас мы пообщаемся и будем праздновать твой день рождения.
Шелли улыбнулась и убежала в гостиную.
- Оплата сразу, как договаривались, – посмотрела я на гостя.
Мужчина кивнул, из кармана пиджака достал кошелёк, оттуда отсчитал достаточно крупные купюры и отдал мне. Я пропустила гостя вперёд, и он направился к Шелли.
- Покажи мне свои игрушки, солнышко, – наигранно милым голосом произнёс мужчина.
Девочка, ничего не подозревая, повела гостя в свою комнату.
