Дамиан, наполненный чем-то летучим и пьянящим, не чувствовал ни усталости, ни нелепости своего занятия - он, принц и наследник, как простой крестьянин, рубит дрова.
Он даже не задумался об этом!
Он просто с удовольствием и восторгом работал. Тело и топор были лёгкими, взлетали сами, а дрова, как игрушечные щепки, сами от легчайшего прикосновения разлетались в стороны, радость мелкими пузырьками шипучего вина лопалась на языке, неяркое осеннее небо казалось прекрасным и созданным для высотных полётов.
Из дома вышла девчонка, в этот раз довольно взрослая - лет четырнадцати, и принялась укладывать наколотые дрова в поленницу. Дамиан отметил, что не только маленькие водятся в этом доме.
Он продолжал с удовольствием махать топором, вдыхать сухой запах древесины, наблюдать, как при каждом взмахе солнечные зайчики отскакивают от наточенного лезвия и как разваливаются в стороны полешки.
За спиной послышалось злое шипение. Несносный Мальчишка, пытавшийся призрачной лапой подцепить входную дверь дома, оторвался от своего настолько же увлекательного, насколько и бесполезного занятия, и обернулся с совершенно человеческим выражением на морде - удивлённым и заинтересованным одновременно. Дамиан через плечо взглянул на помощницу.
Лицо недовольное, движения слишком резкие, дёрганые. Сразу понятно - злится. Руку занозила? Заметив его взгляд, девчонка досадливо закусила губу и опустила голову. Да нет, вряд ли дело в занозах. Заставили работать? Не любит дрова складывать?
Ах, да что за глупости! Дамиан глянул на небо — радость! Подвигал плечами - радость! Струйка пота скатилась по позвоночнику - радость!
И продолжил рубить.
Пиленые чурбаки закончились как раз тогда, когда Валери снова вышла на крыльцо и, чуть склоня голову набок, с ласковой улыбкой позвала в дом - передохнуть и выпить холодного отвара.
- Наташенька, дочка, иди и ты попей, - так же ласково глянула она на недовольную девчонку.
Дамиан снова оглянулся. Эта девочка-переросток - её дочь? Такая взрослая? Теперь уже принц с совершенно другим интересом рассматривал недовольное лицо, яростные взгляды, бросаемые на мать, острое плечо, нервно дёрнувшееся, чтобы отереть с лица упавшие волосы.
- Не хочу! - резко, словно плюнула, сказала девчонка.
Она совсем не была похожа на Валери - худая, даже костлявая, какая-то нескладная, волосы намного светлее и совсем прямые, узкое лицо, серые глаза. Никакой округлости щёк, полноты губ, буйных чёрных кудрей, плавности и грации движений матери. Тех самых движений, от которых у Дамиана всё внутри скручивалось от зависти к Несносному Мальчишке: тот тёрся мордой о её юбку и подныривал под руку.
Валери знакомо качнула головой, будто сожалела, дёрнула бровью да вздохнула. И снова её невозможные голубые глаза глянули на него, губы тронула ласковая улыбка, и хозяйка дома приветливо кивнула:
- Проходите, господин Демьян. Давайте я вам на руки солью.
В доме принц присмотрелся, щурясь и привыкая к сумраку, почти непроницаемому после яркого освещения двора. Женщина стояла у стены и держала в руке ковш, явно приглашая его к деревянному ушату на лавке. Дамиан подивился таким порядкам - он пребывал в уверенности, что его страна развитая, просвещенная и идущая по пути прогресса, а тут...
Но подошёл и подставил руки под тонкую струю воды. Вымыл их, умылся прохладной, вкусно пахнущей водой. Хотелось снять и рубашку, чтобы вот эти тонкие пальцы так державшие ковш, будто это был изысканный музыкальный инструмент, лили воду ему на спину и шею, чувствовать прохладную воду на своей коже, свежесть... и ещё что-то.
Что-то незнакомое, что-то, чего он никогда не переживал ранее.
Он чуть нахмурился, пытаясь понять, что же это такое, но так и не смог. Раздеваться не стал.
Да и некрасиво было бы вот так, перед почти незнакомым человеком, да ещё и женщиной, ни с того, ни сего обнажаться. Вытерся простым полотняным полотенцем, вышитым по краю и поданным теми же тонкими пальцами.
«Обнажаться...» - слово застряло в голове и зудело там надоедливой мухой.
- Проходите, садитесь, господин Демьян, - тем временем приветливо улыбалась и всё так же ласково поглядывала на него Валери, поставила на стол кувшин и две большие глиняные кружки.
Обнажиться...
Дамиан, садясь за стол, пожалуй, впервые в жизни думал о том, прилично ли он выглядит - не взъерошены ли волосы, не красное ли лицо. Глянул на рубашку и с досадой понял - испачкана, а камзол остался там, возле поленницы.
Обнажиться...
И тут он понял, что это было за незнакомое чувство - ему хотелось нравиться этой женщине.
Он даже прикусил губу изнутри, чтобы не охнуть.
Почему-то вспомнились все те женщины, которых когда-то близко знал. Они все очень хотели ему нравиться, и ему это льстило, хоть и не нравилось. Не нравилось, потому что он не мог понять, кому они хотели нравиться: ему - принцу или ему кареглазому блондину невысокого роста ли попросту коротышке.
Ну а сейчас он сам хотел нравиться. Нравиться женщине. Это было непривычно и оттого - неловко.
Принц сел на длинную лавку, недоверчиво потрогав сероватую поверхность, отполированную множеством когда-то сидевших на ней людей. На чистом деревянном столе перед ним стояла большая глиняная кружка, темная, красно-коричневая. Добротная, чистая, но совсем неизящная. Непривычная, не фарфоровая...
Хозяйка налила из такого же глиняного кувшина приятно пахнущий напиток, подвинула кружку к нему и села напротив, чуть склонив голову набок.
Вот она точно вела себя свободно и ни о чём не переживала - не стеснялась своей старенькой блузы из того же простого холста, что и детские платьица, простой старомодной шерстяной юбки в пол, какие даже служанки в маленьком домике Милэды Маструрен не носили, сильно растрепавшейся толстой чёрной косы, перекинутой на грудь. На невысокую, такую заманчивую грудь без нижних рубашек и корсетов.
Дамиан болезненно сглотнул.
Он с усилием перевёл взгляд на кружку, взял её в руки, тяжёлую, прохладную, и отпил немного фруктового напитка. Поднял глаза и улыбнулся Валери. Она смотрела вопросительно. Наверное, ждала чтобы он сказал, понравилось ему или нет. Это был не чай, не горячий и ароматный, с редкими горными травами и кусочками фруктов, в тонкой фарфоровой чашечке, как у Милэды возле уютного камина.
Валери снова улыбнулась и кивнула, увидев его улыбку.
- Спасибо вам, господин Демьян, вы нам очень помогли!
Он опустил взгляд в кружку - не было у него мысли помогать им. Помогал он больше себе. И потому честно сказал:
- Не за что. Это вам спасибо, что позволили.
И снова опустил глаза на кружку, которую срочно поднёс ко рту. Да и пусть фруктовый отвар, а не изысканный чай. Прочь церемонии! Невозможно на неё смотреть, невозможно видеть, как Несносный Мальчишка своим кошачьим языком лижет её щеку, как тыкается мордой ей в уголок губ, трётся о скулу. И время от времени косит глазом в его сторону.
Дамиан позволил себе лишь смотреть, как её тонкие пальцы держали ту, другую глиняную кружку. Какие они изящные, какой милой формы её розовые ногти, удивительно ухоженные и аккуратные для селянки.
Эти пальцы хотелось перецеловать один за другим, тонко-тонко и очень осторожно касаясь их губами, провести по коже запястья, ощутить, как бьётся пульс. Хотелось погладить чёрные локоны, выбившиеся из косы, и саму эту косу хотелось поднести к носу и понюхать - как она пахнет?
Он снова не мог подобрать слов, чтобы описать чувства, что закрутились в горле. Этот ком медленно, очень медленно спустился в живот, а потом... Когда Дамиан понял, куда сползают это скрученные эмоции, он приковал свой взгляд к кувшину, что стоял чуть в стороне, попытался представить какие узоры можно было бы нарисовать на его боках.
Его отвлёк звук - тонкий то ли писк, то ли визг. Он поднял глаза с вопросом, но не встретил взгляда Валери - она сидела с закрытыми глазами и побледневшими губами, уставшая, осунувшаяся.
- Валя, иди ужо, а то опять раскричится, не успокоишь, - грубоватый, встревоженный голос раздался из дальнего угла. Дамиан глянул туда. Невысокая кругленькая старуха, не та, что звала детей, другая, что когда-то открыла ему дверь, сидела тихо в углу и перетирала посуду. Взгляд, устремлённый на Валери, был полон боли и сострадания.
Принц мимоходом удивился - как эта женщина смогла просидеть всё это время, ни разу не брякнул тяжелыми мисками, но вновь повернул голову к хозяйке дома. А главное - что здесь происходит? Глянул на Валери.
Она уже поднималась из-за стола, глаза держала опущенными. Помедлив мгновенье, сказала:
- Простите, господин Демьян. Мне нужно идти.
И быстро двинулась к лестнице. Не замедляясь ни на мгновенье, поднялась и исчезла за поворотом. Призрачный Мальчишка побежал было за ней, но у лестницы остановился и тоской оглянулся на Дамиана.
А он остался сидеть, не зная, нужно ли откланяться и уйти или всё же подождать хозяйку. Старуха в тёмном углу отвернулась к своей работе, но время от времени косилась на него. И чувство, что было написано на её лице, вовсе не походило на любопытство.
Дамиан покрутил в руках чашку, вздохнул одновременно с Несносным Мальчишкой, что стоял в своём обыкновенном мальчишеском виде и, задрав высоко голову, с тоской смотрел на верх пустой лестницы.
Там тонкий пронзительный звук всё нарастал и вдруг превратился в отчаянный детский плач. Почему-то принцу подумалось, что так может плакать только панически испуганный ребёнок. Но чем малыша можно так испугать в доме?
Он подумал ещё мгновенье и встал с намереньем пойти наверх и помочь хотя бы просто своим присутствием. Старуха вскочила с удивительной для её комплекции и возраста прытью, кинулась к нему наперерез. Потом вдруг остановилась, будто наткнулась на что-то и заговорила, с трудом подбирая слова:
- Э... Господин... не ходите! Милосердием Плодородной... прошу!.. Не надо... - и просительно протянула к нему руки. - Не надо, не ходите, а только худо будет! Валя... справится. Сама.
За спиной громыхнула дверь, и Дамиан обернулся. С заднего двора зашла та самая девчонка-переросток, Наташка. Растрепавшиеся светлые волосы неаккуратно свисали вдоль лица. Казалось, что вся её фигура излучает неприязнь. И плотно сжатый кривящийся рот, и взгляд исподлобья только усиливали впечатление.
Она бросила взгляд туда же, куда был устремлён взгляд Несносного Мальчишки. Зло пробормотала:
- Опять это чучело мамку к себе потребовало. И почему она мелкой не сдохла?
- Замолчь, гадина черноротая! - старуха, ростом уступавшая девчонке, замахнулась на неё полотенцем, что мяла в руке.
- А ты меня не затыкай, бабка, - независимо дернула плечом Наташка и, отряхивая руки о не очень чистую юбку, пошла к двери под лестницей.
Дамиан глянул на старушку, что гневно провожала взглядом юную хамку. Спросил, кивнув вверх:
- Так это ребёнок плачет?
Бабулька опустила глаза и снова стала мять полотенце.
- Дык да. Дочка Валина.
- Почему так плачет? Болеет?
Движением бровей, плеч, рук старуха без единого слова изобразила повесть, полную отчаяния, о том, что она не знает, никто не знает, и что это такое - не известно. Слова только подтвердили это:
- Дык... не понять же. Плачет вот.
- Надо лекарю показать или целителю!
Бабля глянула на гостя. Неловкость на старческом лице сменилась гневом, глаза блеснули по боевому, и она даже подступила на шаг:
- Ичь какой умной! А то Валя не знает! Она сама разберётьси! Иди-ка вот домой, добрый человек! Спасибо тебе, подмогнул, а теперича иди, иди ужо, - и замахала тёмной, заскорузлой от тяжелой работы ладонью, в сторону двери. - Не трави вот душу магами свома да лекарями, и так не ладно всё...
Дамиану не хотелось вот так уходить, не сказав и пары слов славной женщине с пронзительными голубыми глазами, не поговорив, не спросив, можно ли прийти ещё, не узнав, что с ребёнком. Он, поглядывая наверх, спросил:
- А надолго ли Валери ушла?
И бабуля сокрушенно покачала головой, тоже глядя вверх:
- Раскричалась всё ж Вирка, знать, теперича надолго.
Плач не утихал. Казалось, что так долго и так сильно плакать просто невозможно, но надрывный, истошный детский крик всё продолжался и продолжался. Дамиан с сожалением качнул головой и пошёл в двери - где-то там в кустах осталась его лошадь, а здесь он явно лишний.
- Я ещё заеду, - проговорил негромко, в спину старухе.
Она всё стояла и смотрела вверх, качая головой. И было непонятно: то ли ему кивает, то ли каким-то своим мыслям.
Надо поручить, чтобы разузнали», - думал Дамиан, пуская лошадь рысью и перебирая краткие сведения, которые помнил из доклада. В справке о Валери, поданной службой безопасности Короны, о болезни ребёнка ничего не было сказано.
Глава 7
-... Повелеваю: нечистой преступнице принцессе Тойво, названной при рождении Ило, вернуться к семье и понести заслуженную кару! Чужакам, прибывшим в королевский замок, разрешаю сообщить Короне Бенестарии о нашем решении. И до прибытия нечистой принцессы им запрещено выходить из своих комнат! На то воля моя, короля Оландезии, суровых северных духов, ветров и моря, да пребудут они с нами вечно!
Зиад стоял перед королём как громом поражённый. Юзеппи восседал на троне в богатой шубе из неизвестного Зиаду серебристого меха. Вокруг него стояло множество придворных. Здесь были и сыновья короля: младшие, как всегда, сидели у ног, старшие стояли у трона.
Варген-Фойга, не скрывая торжества, улыбался. Второй принц, Вретенс-Андра, казался всё таким же невозмутимым и отстранённым, с непроницаемым лицом рассматривал пол тронного зала у ног Зиада. И всё так же не поднимал глаз на посла Оландезии, которого сейчас, как по всему выходило, приговорили к бессрочному заключению. И хорошо, если заключение это будет домашним арестом, что безусловно, не самое приятное. Но исключить заточения в каком-нибудь подземелье на неопределённый срок тоже не стоило. Раду, которую уже и нечистой назвали, Бенестария отдавать не станет, это было понятно. Потому его и направили – отстоять свою жену, свою единственную и вытащить Перлу должен он. Он – самое заинтересованное в этом вопросе лицо.
В груди тонко звенело предчувствие боя, и сжав волю в кулак, господин посол ответил:
- Не принимаю воли королевской! И женщину эту прошу себе!
Все замерли и будто перестали дышать - чужестранцу не полагалось знать такого. Зиад отметил, что старший принц перестал улыбаться, а второй поднял на него взгляд. Но всё внимание посла было направлено на короля, который откинул голову к спинке кресла и задрал подбородок, хмуро и молча разглядывая человека, что посмел не принять его волю, смотрел на него сверху вниз и всё сильнее кривил губы.
В рядах немногочисленных придворных, или может, это были советники или министры, послышался лёгкий шум - они переглядывались, пытаясь увидеть ответ на непрозвучавший вопрос: как?
Как чужак узнал о своём праве?
- Отец, позволь? - обернулся старший к королю.
Тот хмуро кивнул, не отрывая изучающего взгляда от посла. И Варген, названный при рождении Фойга, сделал шаг к послу.
- Да знаешь ли ты, чужак, о чем просишь?
